18. Длинный день

Утро началось с того, что мисс Перегрин объявила за завтраком о новом эксперименте. Она стояла во главе стола, прямая как струна, в своём безупречном тёмно-синем платье, и её острый птичий взгляд обводил воспитанников по очереди, словно оценивая, кто из них готов к испытанию, а кто попытается улизнуть. — Сегодня, — произнесла она, и в её голосе прозвучала та особая интонация, которая не предвещала ничего хорошего, — у нас будет день самостоятельной готовки. За столом повисла тишина. Клэр перестала жевать печенье. Хью замер с поднятой ложкой. Даже пчёлы в его животе, казалось, затихли в недоумении. — Что, простите? — переспросила Эмма, и её лавандовое платье, которое она надела сегодня по случаю хорошего настроения, показалось ей вдруг слишком нарядным для того, что, видимо, предстояло. — Самостоятельной готовки, — повторила мисс Перегрин с таким спокойствием, словно говорила о погоде. — Вы все уже достаточно взрослые, чтобы уметь приготовить себе еду. По крайней мере, большинство из вас. Я хочу, чтобы сегодня каждый внёс свой вклад в общий ужин. Вы разобьётесь на пары, и каждая пара приготовит одно блюдо. В конце дня мы соберёмся за этим столом и попробуем то, что у вас получилось. — А если не получилось? — осторожно спросил Гораций, поправляя очки. — В смысле, если получилось что-то... несъедобное? — Значит, будем есть хлеб с маслом, — отрезала мисс Перегрин. — Но я верю в вас. По крайней мере, в некоторых из вас. Енок, сидевший в углу и делавший вид, что читает книгу (на самом деле он просто прятался за ней от утренней суеты), медленно поднял голову. — Я не умею готовить. — Вот и научишься. — Я не хочу. — А я не спрашиваю. — Мисс Перегрин... — Енок, — имбрина посмотрела на него поверх очков, которые она надела специально для этого разговора, — ты умеешь оживлять мёртвых, управлять предметами силой мысли и вырезать из дерева фигурки с подвижными суставами. Я уверена, что сварить суп тебе под силу. — Суп? — Или что-то попроще. Например, салат. — Я не... — Пары я назначу сама, — перебила мисс Перегрин, и в комнате воцарилась та особенная тишина, которая всегда сопровождает процесс распределения. — Эмма и Джейкоб — вы готовите основное блюдо. Что-нибудь мясное, если получится. Хью и Фиона — салат. Гораций и Миллард — десерт. Бронвин и Клэр — выпечка. Рэш и Лукас — напитки. Близнецы — сервировка стола. А Енок и Лелли... Она сделала паузу. Енок напрягся. Лелли, сидевшая рядом с ним, спокойно ждала, хотя в её золотистых глазах плясали искорки — то ли веселья, то ли предвкушения. — Вы двое — закуски. Что-нибудь лёгкое. Канапе, бутерброды, может быть, овощная нарезка. На ваше усмотрение. — Почему мы? — спросил Енок, и его голос прозвучал почти жалобно. — Потому что вы двое — единственные, кто способен работать в паре и не перессориться через пять минут, — ответила мисс Перегрин. — И потому что Лелли нуждается в ком-то, кто сможет её подстраховать, если она переоценит свои силы. А ты, Енок, нуждаешься в ком-то, кто не даст тебе поджечь кухню. — Я бы не поджёг кухню! — Ты поджёг полотенце в прошлом месяце, когда пытался вскипятить воду. — Это была случайность! Я отвлёкся на чертёж! — Вот именно. Лелли не даст тебе отвлечься. — Мисс Перегрин хлопнула в ладоши. — Все по местам. Кухня в вашем распоряжении. Бронвин, помоги расставить дополнительные столы для готовки. И пожалуйста, постарайтесь ничего не взорвать. Кухня приюта мисс Перегрин была просторной, но с прибытием всех пятнадцати детей она внезапно стала казаться тесной. Огромная плита с шестью конфорками пылала жаром; на полках громоздились кастрюли, сковородки, банки с крупами и специями; с потолка свисали связки сушёных трав, которые Фиона выращивала в саду. Пахло мукой, корицей и чем-то ещё — может быть, тем особенным запахом, который появляется только на кухнях, где готовят с душой. Эмма и Джейкоб немедленно оккупировали большую сковороду и начали спорить о том, как правильно жарить мясо. — Его нужно переворачивать только один раз! — настаивал Джейкоб, размахивая лопаткой. — Один раз — и оно будет сухим! — возражала Эмма, выхватывая лопатку. — Моя мама всегда переворачивала дважды! — Твоя мама не готовила в петле времени! — При чём тут петля? Хью и Фиона, которым достался салат, работали молча и слаженно. Фиона что-то шептала овощам — кажется, уговаривала помидоры быть сочными, — а Хью нарезал их с той тщательностью, с которой обычно играл на скрипке. Его пчёлы тихо жужжали в такт движениям ножа. Гораций и Миллард взялись за десерт — яблочный пирог, — и с самого начала всё пошло не по плану. Гораций, сверяясь с кулинарной книгой, зачитывал инструкции: «Возьмите три яблока...» — «Я взял, — отвечал голос из пустоты, и три яблока взмывали в воздух. — Чистить?» — «Написано — очистить от кожуры». — «Ножом?» — «Нет, Миллард, зубами. Конечно, ножом!» Бронвин и Клэр пекли печенье. Вернее, Бронвин пекла, а Клэр дегустировала тесто и уверяла, что «так надо». Мука была повсюду — на столе, на полу, на щеках Клэр, на могучих плечах Бронвин, которая старалась мешать тесто как можно аккуратнее, чтобы не сломать миску. Рэш и Лукас отвечали за напитки. Лукас телепортировался в кладовую за лимонадом, но по ошибке приземлился прямо в ванную и вернулся мокрый и без лимонада. «Я всё улажу!» — крикнул он, исчезая снова. Рэш только вздохнул, пробормотал что-то успокаивающее пролетавшей мимо мухе и начал заваривать чай. Близнецы накрывали на стол. Две маленькие закутанные фигуры двигались по столовой бесшумно, расставляя тарелки и раскладывая салфетки с той особой тщательностью, которая была свойственна только им. А Енок и Лелли стояли у своего стола и смотрели на гору продуктов, которую им выделила мисс Перегрин: хлеб, сыр, помидоры, огурцы, зелень, масло, несколько яиц, банка оливок и загадочная колбаса, происхождение которой никто не мог определить. И деревянная доска — чистая, гладкая, пахнущая свежим деревом, — которая напомнила Еноку о мастерской. — Ну, — сказала Лелли, закатывая рукава своей лёгкой майки (шрамы на предплечьях уже почти исчезли, но она всё ещё носила одежду без рукавов — по привычке), — с чего начнём? — Понятия не имею, — честно ответил Енок. — Я никогда не готовил. Вообще. — Совсем никогда? — Я умею кипятить воду. Почти. И резать хлеб. — Хлеб — это уже что-то. Давай начнём с бутербродов. Это самое простое. Режешь хлеб, сверху кладёшь сыр и помидоры. — Резать я умею, — кивнул он и взял нож. — С деревом сложнее. Он принялся нарезать хлеб — толстыми, неровными ломтями, которые больше напоминали деревянные заготовки для марионеток, чем бутерброды. Нож в его руке двигался уверенно, но результат оставлял желать лучшего. — Не так, — тихо сказала Лелли, наблюдая за ним. — Дай я покажу. Она встала рядом и положила свою ладонь поверх его руки, поправляя угол ножа. Её пальцы — тонкие, прохладные, с неизменными веснушками на костяшках — легли на его пальцы, и он замер. — Резать нужно плавно, — сказала она. — Не дави. Хлеб — не дерево. Он мягкий. — Я заметил, — буркнул он, стараясь не думать о том, что её рука всё ещё лежит на его. — Он крошится. — Потому что ты пилишь. Нужно одним движением. Вот так. Она провела ножом — легко, изящно, — и ломоть получился ровным, аккуратным, почти невесомым. Енок посмотрел на него, потом на неё и фыркнул, но новый ломоть попытался нарезать уже иначе. Получилось лучше. Не идеально, но лучше. — Ты быстро учишься, — заметила она. — Я способный. — Особенно когда слушаешь. — Это редкость. — Знаю. Дальше дело пошло веселее. Лелли нареза́ла помидоры — тонкими, прозрачными кружочками, которые она раскладывала на тарелке с той же аккуратностью, с какой расставляла книги на полке. Енок тёр сыр — и тёрка явно не была его другом. Сыр крошился, падал мимо тарелки, забивал отверстия. Он дважды проклял тёрку, один раз — сыр, и трижды — мисс Перегрин за то, что она вообще придумала этот урок. — Давай помогу, — Лелли протянула руку. — Я сам. — Енок, у тебя уже вся рубашка в сыре. — Это часть процесса. — Это часть беспорядка. Дай сюда. Она забрала у него тёрку и принялась тереть сыр сама — быстро, легко, без единой крошки мимо. Енок смотрел на неё с лёгкой досадой и одновременно с тем восхищением, которое он никогда не высказывал вслух. — Ты всё умеешь, — сказал он. — Не всё. Но сыр тереть умею. — Откуда? — Меня мисс Перегрин учила. Ещё когда я только попала в приют, она сказала, что каждый странный должен уметь заботиться о себе. И научила меня готовить. По чуть-чуть. — Меня она не учила. — Потому что ты был занят марионетками и никого не подпускал к себе. — Я подпускал тебя. — Меня — да. Но я не умела готовить в девять лет. Они замолчали, погружённые в работу. Лелли нареза́ла оливки, Енок раскладывал помидоры на хлеб. Их плечи почти соприкасались. Она чувствовала запах его одеколона — тот самый древесный, тёплый, — смешанный с запахом сыра и хлеба. Он чувствовал её лёгкий сладкий аромат, который никуда не делся даже среди кухонных запахов. Через полчаса их блюдо было готово. На большом блюде, которое они нашли в шкафу, красовались канапе: аккуратные кусочки хлеба с помидорами, сыром, оливками и зеленью. Не идеальные, но сделанные вместе. — Выглядит съедобно, — оценил Енок, скрестив руки на груди. — Это комплимент? — Это объективная оценка. — Комплимент был бы приятнее. — Я не умею. — Умеешь. Просто не хочешь. — Не хочу, — согласился он, и уголок его губ дёрнулся. Когда все блюда были готовы и расставлены на столе, а мисс Перегрин объявила, что урок кулинарии можно считать успешным (Эмма и Джейкоб всё-таки приготовили мясо, хотя оно было слегка пережарено; Гораций и Миллард сожгли пирог, но клялись, что так и было задумано; а Бронвин испекла идеальное печенье, которое Клэр немедленно принялась дегустировать в промышленных масштабах), дети разбрелись по дому, переваривая съеденное. Клэр, однако, не ушла далеко. Она поймала Енока в коридоре, когда он направлялся в мастерскую, и встала перед ним, раскинув руки, как маленький часовой. Её голубые глаза смотрели на него снизу вверх с выражением абсолютной решимости. — Стоять! — скомандовала она. Енок остановился. Он мог бы обойти её, но что-то в её позе заставило его замереть. — Что такое? — У меня важное дело, — объявила Клэр. — Я решила, что ты слишком мрачный. — Я не мрачный. — Мрачный. Ты никогда не улыбаешься. На всех фотографиях ты хмуришься. Даже когда готовил бутерброды, ты хмурился. — Я был сосредоточен. — Ты всегда сосредоточен. И всегда хмуришься. И я решила, — она ткнула пальцем в его грудь, — что я научу тебя улыбаться. Это мой тебе подарок. — Подарок? — Енок поднял бровь. — На день рождения? — Просто так. Потому что ты мой старший брат. Ну, почти брат. И я хочу, чтобы ты был счастлив. — Я счастлив. — А выглядишь как туча. Она взяла его за руку и потащила в гостиную, прежде чем он успел возразить. Лелли, которая как раз спускалась по лестнице, заметила это и последовала за ними с любопытством. В гостиной Клэр усадила Енока на диван — самого мрачного, самого несговорчивого обитателя приюта — и встала перед ним, как строгий преподаватель перед нерадивым учеником. — Урок первый, — сказала она, подняв указательный палец. — Простая улыбка. Смотри на меня и повторяй. Она растянула губы в широкой, сияющей улыбке — такой, от которой на щеках появлялись ямочки, а глаза превращались в щёлочки. Выглядело это так заразительно, что Лелли, сидевшая в кресле у окна, невольно улыбнулась в ответ. Енок смотрел на Клэр с выражением мученика. — Я не могу так. — Можешь! Просто подними уголки губ вверх. Вот так. Она подошла и своими пальцами попыталась растянуть его губы в улыбку. Он дёрнулся, но не отстранился — терпел. Получилось что-то среднее между улыбкой и оскалом разъярённого волка. — Нет-нет-нет! — Клэр всплеснула руками. — Это не улыбка! Это... это страшно! Лелли, ты видела? — Видела, — подтвердила Лелли, и её плечи тряслись от беззвучного смеха. — Это не улыбка. Это угроза. — Я старался, — проворчал Енок. — Старайся лучше! — Клэр упёрла руки в бока. — Ладно. Урок второй. Улыбка с закрытыми глазами. Сначала закрой глаза. Представь что-то хорошее. Что-то, что тебе нравится. А потом открой и улыбнись. Енок закрыл глаза. В гостиной стало тихо. Клэр ждала, затаив дыхание. Лелли наблюдала за ним, и её сердце билось чуть быстрее обычного. О чём он думал? Что представлял? Марионеток? Свою мастерскую? Или... Он открыл глаза. И — о чудо — уголки его губ чуть-чуть приподнялись. Совсем чуть-чуть. На какую-то долю миллиметра. Но это была улыбка. Настоящая, тёплая, пусть и очень скромная. — Получилось! — закричала Клэр, подпрыгивая на месте. — Лелли, ты видела?! Он улыбнулся! — Видела, — сказала Лелли, и в её голосе было что-то очень мягкое. — Он улыбнулся. Молодец, Клэр. Ты, кажется, единственная, кто может его заставить. — Что ты представил? — тут же спросила Клэр, дёргая его за рукав. — Что? Скажи! — Неважно, — ответил Енок, и его уши чуть покраснели. — Просто картинку. — Какую? — Из прошлого. Неважно. Но Лелли заметила, что он бросил на неё быстрый взгляд, когда это говорил. И её сердце пропустило удар. Он улыбнулся. По-настоящему. И смотрел на меня. Что он представил? То утро в подвале? Как мы собирали его первого рыцаря? Или что-то другое? Я никогда не узнаю. Он никогда не скажет. Урок продолжался ещё час. Клэр заставляла его повторять за ней разные виды улыбок: «вежливую» (для гостей), «дружескую» (для своих), «весёлую» (для особых случаев) и «самую счастливую» (для самых-самых). Енок сопротивлялся, ворчал, пытался сбежать, но Клэр была неумолима. Она проявила упорство, достойное мисс Перегрин, и в итоге добилась того, что Енок сдался и позволил ей делать с собой всё, что угодно. — Я хочу сфотографировать твою улыбку, — заявила она в конце. — Чтобы у меня было доказательство. — Нет. — Да! Лелли, подержи его, чтобы он не убежал! — Я не буду его держать, — рассмеялась Лелли. — Тогда просто стой рядом и смотри. Он улыбается, когда ты смотришь. В комнате снова стало тихо. Енок и Лелли переглянулись, и в этом взгляде было что-то, что никто из них не хотел анализировать. — Ладно, — буркнул он. — Один снимок. Клэр просияла и убежала за фотоаппаратом. Ближе к вечеру, когда солнце всё так же висело в зените (петля не различала времени суток), Лелли наткнулась на Горация в библиотеке. Он сидел за столом, заваленным книгами, и смотрел в одну точку. Его блокнот лежал перед ним раскрытым, и страницы были исписаны торопливым, неровным почерком — таким, какой бывает, когда пишут в темноте, едва проснувшись. Очки сползли на кончик носа, но он даже не пытался их поправить. — Гораций? — тихо позвала она, останавливаясь в дверях. — Что случилось? Он вздрогнул и поднял голову. Его лицо было бледным, а в глазах стояло то особенное выражение, которое всегда появлялось у него после пророческих снов. — Лелли, — выдохнул он и снял очки, протирая их краем рубашки — нервный жест. — Я видел сон. Сегодня ночью. Это было... тревожно. — Расскажи, — она вошла и присела на стул напротив. — Это про Енока, — сказал он, и её сердце тут же сжалось. — Я видел его одного. Он шёл куда-то в темноте. Вокруг него были тени — не пустоты, а просто тени, — и они тянули к нему руки. А он шёл и не видел их. Он был... не то чтобы слепым. Просто не замечал. И я знал — во сне знал, — что если он пройдёт через все тени, что-то случится. Что-то плохое. Я не знаю, что именно. — Это пророчество? — спросила Лелли, и её голос прозвучал спокойнее, чем она себя чувствовала. — Я не уверен, — Гораций покачал головой, разглядывая свои записи так, словно видел их впервые. — Это может быть просто кошмар. Или предчувствие. Или... я не знаю. Но я подумал, что ты должна знать. Ты всегда рядом с ним. Ты сможешь... присмотреть? — Присмотрю, — сказала она. — Лелли, — Гораций посмотрел на неё серьёзно, без обычного смущения, — я знаю, что ты не веришь предсказаниям. Ты всегда говоришь, что будущее не предопределено. Но этот сон... он был другим. Ярким. Как тот, про тебя и человека в чёрном. Помнишь? Она помнила. Тот сон спас ей жизнь. — Я присмотрю за ним, — повторила она твёрже. — Обещаю. И она сдержала обещание. Весь оставшийся день она не отходила от Енока ни на шаг. Он заметил это, конечно — он всегда замечал всё, что касалось её. Сначала он пытался отшучиваться: «Ты сегодня особенно навязчива». Потом — раздражаться: «Лелли, я могу сам спуститься по лестнице, не надо держать меня за локоть». Потом — откровенно недоумевать: «Почему ты ходишь за мной, как приклеенная? Что случилось?» — Ничего, — отвечала она. — Просто хочу побыть рядом. — Ты всегда рядом. — Сегодня — особенно. К вечеру он не выдержал. Они сидели в мастерской — он работал над рыцарем, она читала книгу, сидя на своём ящике, — и он отложил стамеску. — Лелли. — Мм? — Что случилось? — Ничего. — Ты весь день ходишь за мной. Ты дважды подавала мне стамеску, хотя я не просил. Ты поправила мне воротник — зачем? Он был в порядке. Ты спросила, не хочу ли я чай, трижды. Ты никогда не спрашиваешь трижды. Ты вообще редко спрашиваешь — ты просто ставишь чашку передо мной и исчезаешь. А сегодня ты... ты как-то иначе. Она закрыла книгу и посмотрела на него. Он сидел на своём табурете у верстака, чёрные кудри падали на лоб, рубашка была испачкана стружкой. Он выглядел... уязвимым. Не физически — физически он был силён, — а как-то иначе. Как человек, который чувствует, что от него что-то скрывают, и не знает, что с этим делать. — Гораций видел сон, — сказала она наконец. — Про тебя. — О, отлично, — Енок закатил глаза. — Ещё один. Что на этот раз? Я упал с лестницы? Меня съел дракон? Я женился на... Он осёкся, не закончив фразу. — Тени, — сказала она. — Он видел тебя в темноте, окружённого тенями. И они пытались до тебя дотянуться. А ты не замечал. И он сказал, что если ты пройдёшь через них, случится что-то плохое. — Тени, — повторил Енок. — Это просто тени. У всех бывают тени. — Гораций сказал, что этот сон был другим. Ярким. Как тот, про меня и Дэвида. Он замолчал. Тот сон спас ей жизнь. И он это помнил. — Ты поэтому весь день за мной ходишь? — спросил он. — Думаешь, на меня нападёт тень? — Я не знаю, что это значит, — честно ответила она. — Но я подумала, что если я буду рядом, то, может быть, смогу заметить то, что ты не заметишь. И остановить. — Ты не обязана меня охранять. — Я знаю. Но я хочу. Он долго смотрел на неё. В полумраке мастерской, освещённой только свечами, её лицо казалось вырезанным из слоновой кости — бледное, тонкое, с россыпью веснушек. Она сидела, положив руки на колени, и смотрела на него с той спокойной решимостью, которая всегда поражала его до глубины души. — Ладно, — сказал он наконец. — Можешь ходить за мной. Но если я пойду в ванную — ты останешься за дверью. — Договорились. — И если я споткнусь о половицу — это не тень. Это просто половица. — Я знаю. — И, Лелли... — Да? — Спасибо. — Пожалуйста. Утром следующего дня близнецы не вышли к завтраку. Это заметила не сразу — они вообще были незаметными. Но когда Бронвин, разливавшая чай, спросила: «А где Ха и Рама?» — и никто не смог ответить, в столовой повисла тревожная тишина. — Они всегда приходят, — сказала Фиона, прижимая к груди свою розу. — Всегда. Они никогда не пропускают завтрак. — Может, они спят? — предположил Хью. — Они встают раньше всех, — возразил Гораций. — Я проверял. Для статистики. Мисс Перегрин поднялась со своего места и быстрым шагом вышла в холл. Дети слышали, как она поднимается по лестнице, как открывается дверь в комнату близнецов. А потом — тишина. Долгая, напряжённая тишина, которая длилась целую вечность. Когда она спустилась, её лицо было бледным. — Их нет, — сказала она. — Комната пуста. Кровати не тронуты. Окно открыто. — Как — нет? — Эмма вскочила. — Куда они могли уйти? Они же никогда не выходят за пределы петли! — Они не могли уйти далеко, — сказала мисс Перегрин, но в её голосе не было уверенности. — Я проверю границу петли. Возможно, они всё ещё внутри. Она превратилась в сапсана — быстро, без предупреждения, — и вылетела в окно. Дети остались в столовой, переглядываясь с растущей тревогой. Прошло полчаса. Мисс Перегрин вернулась, и её вид не предвещал ничего хорошего. — Они покинули петлю, — сказала она. — Я чувствую их след. Он ведёт на северо-восток, через лес. — Почему они ушли? — спросила Клэр, и её голос дрожал. — Я не знаю. Возможно, они что-то почувствовали. Их способность — она связана с восприятием. Может быть, они услышали зов. Может быть, что-то позвало их. — Нужно идти за ними, — сказал Енок. Все головы повернулись к нему. Он стоял, скрестив руки на груди, и его лицо было решительным. — Я пойду. — Я с тобой, — сказала Лелли, вставая. — Нет. Это может быть опасно. — Именно поэтому я иду с тобой. Ты не пойдёшь один. — Лелли... — Ты слышал, что сказал Гораций, — тихо, так, чтобы слышал только он, произнесла она. — Тени. Темнота. Я не отпущу тебя одного. Он смотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул. — Хорошо. Но ты держишься рядом. Никакой самодеятельности. — Договорились. — Я тоже пойду, — сказала Бронвин. — И я, — добавил Рэш. — Нет, — мисс Перегрин покачала головой. — Пойдут только двое. След слабый, и чем больше людей, тем труднее будет его отследить. Енок и Лелли — вы старшие. Вы справитесь. Но будьте осторожны. Если почувствуете опасность — возвращайтесь. Близнецы важны, но вы важны не меньше. Поняли? — Поняли, — сказали они хором. Они вышли за пределы петли и углубились в лес. Здесь, за границей вечного сентября, время шло своим чередом, и лес встретил их густыми сумерками — солнце клонилось к закату, хотя в петле ещё был полдень. Они шли молча. Лелли полагалась на свою эмпатию — она чувствовала слабый эмоциональный след близнецов, словно шёпот вдалеке, который то усиливался, то затихал. Енок шёл рядом, настороженный, готовый в любой момент закрыть её собой. Лес был старым. Деревья смыкали кроны над головой, и сквозь них пробивались лишь редкие лучи. Под ногами хрустели ветки и прелые листья. Где-то далеко ухала сова. Где-то ещё дальше — или ближе, трудно было сказать, — раздавался странный, приглушённый звук, похожий на плач или пение. — Ты слышишь? — спросила Лелли. — Да. Это похоже на... песню? — Или призыв. Они ускорили шаг. След становился сильнее, и вскоре они вышли к небольшой поляне. Посреди неё, окружённый старыми дубами, стоял каменный алтарь — древний, замшелый, явно не тронутый веками. А рядом с ним, держась за руки, стояли две маленькие закутанные фигуры. — Ха! Рама! — Лелли бросилась к ним, но Енок удержал её за локоть. — Подожди. — Что? — Посмотри на них. Близнецы стояли неподвижно, и их головы были обращены к алтарю. Они не реагировали на голоса, не оборачивались. Их маски, как всегда, скрывали лица, но что-то в их позах было странным — какая-то неестественная застылость. Из алтаря поднималось слабое свечение — серое, похожее на дым, — и тянулось к близнецам, обвивая их фигуры, как призрачные руки. Лелли почувствовала это раньше, чем увидела: холод. Такой же холод, какой исходил от Бэррона. Только слабее. Древнее. — Это зов, — прошептала она. — Какой-то зов. Оно зовёт их. — Что — оно? — Я не знаю. Что-то... старое. Что-то, что было здесь до петли. До имбрин. До всего. — Как нам их вернуть? — Нужно перебить зов. Я попробую. Лелли закрыла глаза и сосредоточилась. Её эмпатия потянулась к близнецам — туда, где под слоем чуждого холода ещё теплился их собственный страх, их растерянность. Они не хотели быть здесь. Их привели. Как зачарованных. Она потянулась к ним, как когда-то тянулась к растениям Фионы, — не приказом, не убеждением, а просто теплом. Просто тихим, ровным светом, который говорил: «Вы не одни. Мы здесь. Мы пришли за вами». И свечение дрогнуло. Алтарь загудел — низко, недовольно, как растревоженный улей, — и дым начал рассеиваться. Близнецы покачнулись и очнулись, как от долгого сна. Один из них издал тихий, мелодичный звук — тот самый, который был их единственным языком, — и второй ответил таким же звуком, слабым, но живым. — Идём, — сказал Енок, шагнув вперёд и беря одного из близнецов за руку. Лелли взяла за руку второго. Маленькие пальчики, скрытые перчатками, были ледяными, но сжимали её ладонь с отчаянной силой. — Вы в порядке? — спросила Лелли, хотя знала, что они не ответят. Но один из них — кажется, Ха — кивнул. Они уходили с поляны так быстро, как только могли. Лелли чувствовала, как алтарь за их спинами всё ещё гудит — зло, разочарованно, — но зов слабел с каждым шагом. К тому времени, как они вышли к границе петли, дым рассеялся совсем. Когда они вернулись домой, их встретили овацией. Клэр повисла на близнецах (предварительно спросив разрешения), Эмма и Фиона обнимали друг друга от облегчения. Мисс Перегрин молча обняла Енока и Лелли — коротко, но крепко, — и это значило больше, чем любые слова. Близнецы так и не рассказали, что с ними случилось. Но вечером, перед сном, они впервые за много лет подошли к Еноку и Лелли, сидевшим в гостиной, и постояли рядом — просто молча, просто рядом. А потом ушли в свою комнату. — Как думаешь, — тихо спросила Лелли, глядя им вслед, — что это был за алтарь? — Не знаю, — ответил Енок. — Но, кажется, мы сегодня что-то предотвратили. Что-то плохое. — Тени, — сказала она. — Гораций говорил про тени. Может быть, это были они. — Может быть. Но ты их разогнала. — Мы их разогнали. Он посмотрел на неё. В сумерках гостиной, освещённой только камином, её лицо было мягким и усталым, но в глазах горел тот самый огонёк, который он видел столько раз: когда она подавала ему стамеску, когда читала книгу на своём ящике, когда спорила с ним из-за куртки. — Ты устала, — сказал он. — Иди спать. — Ты тоже. — Я ещё посижу. Подумаю. — О чём? — О том, что ты сегодня сделала. О том, как ты... их вернула. Это была не эмпатия. Это было что-то другое. — Я просто протянула руку, — сказала она. — И они её взяли. Она встала и направилась к лестнице, но у двери остановилась. — Енок. — Да? — Тени... ты так и не сказал, что видел их. Но я знаю, что ты их заметил. Ты просто не хотел меня пугать. Он помолчал. — Я заметил их, — признался он. — На поляне. Краем глаза. Они были вокруг тебя, когда ты тянулась к близнецам. Но ты их не видела. А потом они исчезли. — Почему ты не сказал? — Потому что ты была занята. И потому что они не могли тебе навредить. Ты... ты светилась, Лелли. Буквально. Как свеча. — Я не светилась. — Светилась. Я видел. Она не нашлась, что ответить. Просто постояла у двери несколько мгновений, а потом ушла наверх, оставив его одного в гостиной с потрескивающим камином и мыслями, которые не давали уснуть. Она светилась. Я видел это своими глазами. Как она стояла на поляне, протянув руки к близнецам, и вокруг неё был свет. Может быть, это была её способность. Может быть — что-то ещё. Но она разогнала тени. Она всегда их разгоняет.