19. Нарушенный покой

Утро началось как обычно — вечный сентябрьский рассвет залил приют золотом, и в воздухе пахло свежей выпечкой, которую Бронвин поставила в духовку ещё до того, как остальные проснулись. Но для Енока это утро было особенным, хотя он никому об этом не сказал. Он стоял перед дверью Лелли, сжимая в руке небольшой свёрток, завёрнутый в кусок мягкой ткани. Два кожаных браслета с ракушками — те самые, которые он начал делать ещё до её похищения и которые пролежали в ящике его стола долгие месяцы. Он наконец доделал их — подогнал размер, заменил потрескавшийся шнур на одном из них, отполировал ракушки до блеска. Одна ракушка была чуть крупнее — для него. Вторая — меньше, изящнее — для неё. Парные. Как они. Я должен был подарить их ещё тогда. До всего. До Бэррона, до подвала, до шрамов. Но не успел. А теперь... теперь самое время. Она заслужила что-то хорошее. Что-то, что не связано с болью. Он постучал три раза. Дверь открылась почти сразу — Лелли уже ждала его, одетая в своё обычное лёгкое платье, с распущенными рыжими волосами, которые она ещё не успела заплести в косу. Её глаза, золотистые и тёплые, смотрели на него с тем выражением, которое он знал лучше всего, — спокойное, доброе, с едва заметной искоркой любопытства. — Ты рано, — сказала она. — У меня кое-что есть. — Что? Он протянул ей свёрток, стараясь, чтобы его лицо оставалось невозмутимым. Она развернула ткань и замерла. Два браслета лежали на её ладони — кожаные шнуры, искусно сплетённые, и на каждом — ракушка. Маленькие, перламутровые, переливающиеся в утреннем свете всеми оттенками розового и голубого. — Это... — она подняла на него глаза, и в них блеснуло что-то влажное. — Ты сделал их? — Да. Давно. Ещё до... до всего. Но не успел подарить. А теперь доделал. Один тебе, второй мне. Они парные. Ну, чтобы... — он запнулся, подбирая слова, — чтобы ты знала, что я рядом. Даже когда не рядом. — Енок... — Это просто браслеты. Ничего особенного. — Это не «просто браслеты», — она сжала их в ладони и посмотрела на него так, что у него внутри всё перевернулось. — Это самое лучшее, что мне дарили. За всю жизнь. — У тебя было не так много подарков. — Неважно. Это — лучшее. Она надела свой браслет — тот, что был поменьше, — на левое запястье, туда, где тонкий серебристый шрам всё ещё напоминал о ремнях в подвале Бэррона. Браслет лёг идеально, словно всегда был там. Енок надел свой — на правое запястье, — и ракушка блеснула в утреннем свете. А потом она сделала то, что делала очень редко. Она обняла его. Её руки обвились вокруг его шеи, рыжие волосы коснулись его щеки, и он почувствовал запах мяты и того самого лёгкого сладкого аромата, который всегда её сопровождал. Он замер на мгновение, а потом осторожно обнял её в ответ — положил ладони на её спину, чувствуя, как она расслабляется в его руках. — Спасибо, — прошептала она ему в плечо. — Спасибо, спасибо, спасибо. — Пожалуйста, — ответил он, и его голос прозвучал хрипловато. Они стояли так несколько мгновений, а потом она отстранилась, улыбаясь — не той сдержанной улыбкой, которую она дарила другим, а настоящей, широкой, с ямочками на щеках. Она вытерла глаза тыльной стороной ладони, на которой блестел браслет. — Идём завтракать? — Идём. Они спустились в столовую вместе. Енок держал её за руку — просто потому, что так было правильно. За завтраком царила обычная суета: Клэр грызла печенье и рассказывала Фионе свой сон (кажется, про летающих слонов), Хью тихо жужжал в такт какой-то мелодии, звучавшей только у него в голове, Гораций поправлял очки и делал вид, что читает, а на самом деле клевал носом — он опять плохо спал. Бронвин раскладывала омлет по тарелкам с той осторожностью, с какой всегда обращалась с хрупкими предметами. Джейкоб и Эмма сидели рядом и обсуждали что-то вполголоса. Рэш кормил с руки ручную белку, которая прибежала к нему из сада. Енок и Лелли сели на свои обычные места — рядом. И всё было как всегда. Только теперь на их запястьях блестели две одинаковые ракушки. Мисс Перегрин, сидевшая во главе стола, заметила их почти сразу. Её острые птичьи глаза скользнули по браслетам, и уголки её губ чуть дрогнули, но она ничего не сказала. Только когда завтрак подходил к концу, она обратилась к Еноку: — Енок, у меня к тебе поручение. Нужно сходить за продуктами. У нас заканчиваются крупы и травы для настоек. Я составила список. Это займёт не больше часа. — Хорошо, — он кивнул. — Схожу. — Я с тобой, — тут же сказала Лелли, откладывая ложку. — Нет. — Что? — Нет, — повторил он, и его голос стал тем самым — твёрдым, не терпящим возражений. — Ты останешься здесь. — Енок, я в полном порядке. Я могу ходить. Я могу дышать. Я могу... — Дело не в этом. — А в чём? — В том, что за пределами петли небезопасно, — он повернулся к ней, и в его тёмных глазах было что-то, что она редко там видела. Страх. Застарелый, глубокий страх, который поселился там после того дня, когда она не вернулась. — Я не хочу снова подвергать тебя опасности. Даже малейшей. Даже гипотетической. Ты останешься здесь, где безопасно. — Но... — Лелли. Пожалуйста. Он редко говорил «пожалуйста». И когда он говорил это, спорить было невозможно. — Хорошо, — тихо сказала она. — Но возвращайся быстрее. — Вернусь. Обещаю. Он взял список у мисс Перегрин, накинул куртку (ту самую, которую когда-то отдал ей под дождём) и вышел за дверь. Лелли смотрела ему вслед, и браслет на её запястье холодил кожу. День тянулся бесконечно. Лелли не находила себе места. Она пыталась читать в библиотеке — не могла. Пыталась помочь Фионе в саду — но вместо того, чтобы поливать цветы, она стояла и смотрела на ворота. Пыталась рисовать с Клэр — но рука сама выводила какие-то бессмысленные линии. — Ты волнуешься, — констатировала Эмма, найдя её в гостиной. Лелли сидела на подоконнике и смотрела на дорогу. — Да. — Он скоро вернётся. Он всегда возвращается. — Знаю. Просто... — После того раза, — понимающе кивнула Эмма, — ты боишься. Это нормально, Лелли. Но он вернётся. — Я не боюсь, что он не вернётся. Я боюсь, что с ним что-то случится. Что-то, чего я не смогу предотвратить, потому что меня нет рядом. — Ты не можешь быть рядом всегда. — Могу, — упрямо сказала Лелли. — Я должна. К ужину он всё ещё не вернулся. Лелли сидела за столом перед нетронутой тарелкой супа и смотрела на дверь. Дети перешёптывались, но старались не шуметь — все уже знали, что когда Лелли не ест, лучше её не трогать. Клэр тихо положила печенье на край её тарелки — просто чтобы она знала, что её любят. — Может, он задержался в деревне? — предположил Хью. — Там иногда очереди. — Или встретил кого-то знакомого, — добавил Гораций. — Странного. И помогает ему добраться до петли. — Енок не помогает незнакомцам, — возразил Миллард, парящий в воздухе кусок хлеба. — Он их игнорирует. — Тогда где он? Ответа не было. После ужина Лелли поднялась в свою комнату. Она не плакала — она вообще редко плакала. Но её сердце сжималось от тревоги, той самой, знакомой, которую она помнила с тех дней в подвале. Она сидела на кровати, крутила браслет на запястье и думала о том, что если он не вернётся через час — она пойдёт искать его сама. Плевать на опасность. Плевать на запреты. Она больше не могла ждать. А потом в дверь постучали. Это был не обычный стук Енока — три коротких удара. Это был стук громкий, властный, такой, от которого замирает сердце. Так стучат не друзья. Так стучат враги. Лелли была в своей комнате и не слышала его — она сидела, закрыв глаза, пытаясь успокоить дыхание и дождаться утра. Но все остальные были на ужине. Они услышали. Мисс Перегрин поднялась из-за стола и направилась к двери. Её лицо было спокойным, но движения — слишком быстрыми для обычного вечера. Она открыла дверь. На пороге стоял Бэррон. Он был таким же, как в тот раз, — высокий, темнокожий, с белыми глазами без зрачков, в длинном чёрном пальто, которое развевалось, хотя ветра не было. Его улыбка была широкой и жуткой, как всегда. Но сегодня он пришёл не один. Его огромная рука — не человеческая, а какая-то изменённая, превращённая в нечто среднее между клешнёй и лезвием, — держала Енока за шею. Острое лезвие клешни упиралось прямо в горло, туда, где бился пульс, и малейшее движение могло перерезать артерию. Енок стоял неподвижно. Его лицо было бледным, но спокойным — он не выглядел испуганным, хотя Лелли, будь она там, сразу почувствовала бы его страх. Он не дёргался, не пытался вырваться, не умолял. Он просто смотрел прямо перед собой и ждал. — Добрый вечер, мисс Перегрин, — произнёс Бэррон, и его голос сочился фальшивым дружелюбием. — Прошу прощения за столь поздний визит. Я пришёл обсудить одно небольшое дело. — Отпусти его, — голос имбрины был стальным. — В своё время. Сначала — мои условия. Дети, услышавшие шум, столпились на лестнице. Джейкоб выступил вперёд, загораживая остальных — он встал так, чтобы закрыть собой Эмму, Фиону, Клэр. Бронвин сжала кулаки, готовая броситься в бой. Хью прижимал ладони к животу, успокаивая пчёл. Гораций поправлял очки дрожащими пальцами. Миллард — невидимый, но присутствующий, — тихо прошептал: «Я могу подобраться к нему сзади». — Нет, — едва слышно ответил Джейкоб. — Слишком рискованно. У него Енок. Бэррон обвёл взглядом детей и удовлетворённо кивнул, словно пересчитывая товар на складе. — Вы все в сборе. Прекрасно. Я буду краток. Глупая девчонка, — он усмехнулся и перевёл белые глаза на лестницу, где должна была стоять Лелли, но её там не было, — не поможет мне обрести бессмертие. Я думал, её способность убеждения сработает, но увы. Она может управлять живыми, но не может изменить природу времени. А вот имбрина — может. — Что ты несёшь? — спросила мисс Перегрин. — Ты прекрасно знаешь, что я несу, Альма. — Он назвал её по имени, и от этой фамильярности у всех по коже пробежал мороз. — Твоя способность управлять временем. Твоя петля. Ты можешь сделать меня бессмертным. Заключить меня в вечность, как заключила этих детей. И ты сделаешь это. Потому что если ты откажешься... Он чуть сжал клешню, и на шее Енока проступила тонкая алая полоска. — Нет! — выкрикнула Клэр, и Бронвин зажала ей рот ладонью. — Я слушаю, — сказала мисс Перегрин. Её голос был спокойным, но Енок видел, как побелели костяшки её пальцев. — Ты поедешь со мной, — сказал Бэррон. — И мальчишка-телепорт тоже. Он умеет перемещаться в пространстве — это полезно. А взамен... взамен твои драгоценные дети останутся в живых. В этот момент на лестницу вбежала Лелли. Она была в своей комнате, когда услышала — нет, не услышала, а почувствовала. Её эмпатия взвыла, как сирена, и волна чужого ужаса — коллективного, исходящего от всех детей разом, — ударила её с такой силой, что она едва не упала. Она бросилась вниз по лестнице, перескакивая через ступеньки, и застыла, увидев картину перед собой: Бэррон, его клешня на шее Енока, кровь на воротнике. И тогда она сделала то, что поклялась никогда не делать. — Отпусти его! Немедленно! Её голос прозвучал как удар колокола. Не громкий — но наполненный той силой, которую она ненавидела в себе, той способностью, которую считала чудовищной. Приказ. Настоящий, полновесный приказ, которому невозможно противиться. Бэррон попытался сопротивляться. Его лицо исказилось — белые глаза расширились, мышцы на руке вздулись от напряжения, — но приказ пробил его защиту, как ядро пробивает стену. Его клешня разжалась. Енок отшатнулся, хватаясь за горло, и отступил к лестнице, туда, где стояли остальные. Лелли бросилась к нему. Она врезалась в него всем телом, обхватила руками, прижалась лицом к его груди. Она чувствовала, как колотится его сердце — быстро, отчаянно, — и как его руки ложатся на её плечи, прижимая её к себе. Он ничего не говорил — просто держал её, спрятав лицо в её волосах. — Ты в порядке? — прошептала она. — Да. Всё хорошо. Я здесь. Я здесь. Он осторожно высвободился из её объятий — не потому что хотел, а потому что нужно было действовать, — и задвинул её за свою спину. К ней тут же прижалась Клэр, вцепившись в подол её платья. Тем временем Бэррон приходил в себя. Приказ Лелли ослабил его, но ненадолго — он тряхнул головой, как зверь, стряхивающий воду, и его улыбка вернулась. Но теперь она была другой — холодной, расчётливой. — Впечатляет, — произнёс он, глядя на Лелли. — Очень впечатляет. Я и забыл, насколько ты сильна. Но приказ действует лишь мгновение. А моё предложение остаётся в силе. — Дети, спускайтесь, — скомандовала мисс Перегрин. Никто не двинулся. — Никто не смеет указывать моим детям, — сказала имбрина Бэррону. А потом повернулась к ним и повторила, уже мягче, но так же твёрдо: — Спускайтесь. Все. Сейчас же. Они спустились — медленно, нехотя. Клэр всхлипывала. Хью забыл жужжать. Гораций мял в руках блокнот. Эмма сжимала руку Джейкоба так, что побелели костяшки. — Я отправлюсь с ним, — сказала мисс Перегрин. — И Лукас тоже. Это единственный способ обезопасить вас. — Но... — начала Эмма. — Никаких «но». Я закрою вас в гостиной. Петля защитит вас на какое-то время. А потом... — она запнулась. — Потом вы будете знать, что делать. — Я не хочу! — Лукас выступил вперёд. — Я не пойду! — Лукас, послушай, — мисс Перегрин опустилась на одно колено, чтобы быть с ним на одном уровне. — Ты сильный. Ты смелый. Ты телепортировал нас через всю страну. Сейчас ты нужен мне. Ты нужен всем нам. Я не позволю ему причинить тебе вред. Обещаю. — Но... — Пожалуйста, — сказала имбрина, и это «пожалуйста» стоило сотни приказов. Лукас замолчал. Потом кивнул. Дети по очереди прощались с мисс Перегрин. Клэр повисла на ней, обхватив за шею, и отказывалась отпускать, пока Бронвин мягко не отцепила её. Фиона молча прижалась к имбрине щекой, и её роза склонила бутон. Гораций отдал ей свой блокнот — «на случай, если вам приснится что-то важное». Хью сыграл несколько нот на скрипке — прощальную мелодию. Миллард, невидимый, заключил её в объятия, и со стороны это выглядело так, будто она стоит одна, но по её щекам текли слёзы. Рэш коротко кивнул — он не умел прощаться, но его глаза говорили больше слов. Джейкоб и Эмма подошли вместе: он сжал её руку, она обняла его в ответ. Лелли подошла и обняла её — крепко, отчаянно. — Вы вернётесь, — прошептала она. — Слышите? Вы вернётесь. — Я знаю, — ответила мисс Перегрин. — Береги их. Береги его. Лелли кивнула. Енок подошёл последним. Он не обнимался — никогда не умел. Но он посмотрел имбрине в глаза и сказал: — Спасибо. За всё. — Ты ещё меня поблагодаришь, — ответила она. — Когда всё закончится. Она в последний раз оглядела своих детей — всех пятнадцать, столпившихся в холле, — и захлопнула дверь гостиной. Ключ повернулся в замке с тихим, окончательным щелчком. — Новая разработка, — прокомментировал Бэррон, защёлкивая на запястьях Лукаса металлические наручники. Они были странными — матово-чёрными, с прожилками, которые пульсировали тусклым светом, словно жили своей жизнью. — Блокирует любую способность. Очень удобно. Не пытайся телепортироваться — не выйдет. Лукас дёрнул наручники — бесполезно. Мисс Перегрин бросила последний взгляд на дверь гостиной, за которой стояли её дети. А потом превратилась в сапсана — быстро, без предупреждения, — и сама влетела в клетку, которую Бэррон держал наготове. Клетка захлопнулась. — Вот и всё, — сказал Бэррон, и в его голосе прозвучало удовлетворение. — Сделка состоялась. В следующий момент он, Лукас и клетка с мисс Перегрин исчезли во тьме. На том месте, где они только что стояли, остался только холодный воздух и эхо. Енок стоял у двери гостиной, прислушиваясь. Тишина. Тогда он поднатужился и выбил дверь плечом — заперта, но не навечно. Дерево треснуло, и дети высыпали в холл. — Они ушли, — сказал Джейкоб, оглядывая пустое пространство. — Но это ещё не всё. Они вернутся. Пустоты. Я знаю. — Тогда нужно обороняться, — сказал Енок. — Быстро. Все окна — закрыть ставни. Все двери — забаррикадировать. Мебель — к проходам. Живо. Дети бросились выполнять. Бронвин тащила комоды и шкафы голыми руками — один рывок, и тяжёлый дубовый буфет вставал к двери. Енок, используя телекинез, поднимал в воздух стулья и столы, прижимая их к окнам. Хью и Гораций заколачивали ставни. Эмма и Фиона задвигали засовы. Клэр помогала — подносила гвозди, подавала молоток, старалась не путаться под ногами, хотя руки у неё дрожали. Миллард работал невидимо — только инструменты взмывали в воздух и возвращались на место. Рэш, присев у двери, быстро набрасывал через порог дорожку из соли и каких-то трав — старый трюк, которому его научила одна знакомая ведьма ещё до приюта. Лелли стояла посреди холла, прижимая к груди браслет, и чувствовала. Её эмпатия была натянута до предела — она ощущала страх каждого ребёнка, их решимость, их отчаяние. И где-то там, далеко, — холод. Холод, который приближался. — Они близко, — сказала она. И в этот момент первое окно разбилось. Пустоты напали внезапно. Их не было видно — только Джейкоб мог различить их бесформенные тела, их щупальца-пасти, их белые глаза, горящие в темноте. Но все остальные видели только тени — и разрушения. Окна разлетались вдребезги одно за другим. Двери трещали под напором невидимой силы. Мебель, придвинутая к проходам, содрогалась от ударов. — Наверх! — крикнул Джейкоб. — Все на крышу! Быстро! Они прорвутся через минуту! — А как же... — На крышу! Енок, веди их! Енок кивнул. Схватив Клэр на руки и подталкивая остальных перед собой, он повёл колонну вверх по лестнице. Лелли бежала рядом, и её пальцы в какой-то момент нашли его ладонь — она схватила его за руку, и он сжал её в ответ. Браслеты на их запястьях звякнули друг о друга — тихий, почти неслышный звук среди грохота. Крыша встретила их ветром и темнотой. Заходящее солнце — первое за многие годы, которое они видели за пределами петли, — висело над горизонтом, окрашивая небо в зловещий багровый цвет. — Отступаем! — скомандовал Джейкоб, последним выскочивший на крышу. — Скользим вниз! Эмма, ты можешь замедлить падение? — Постараюсь! — Фиона — дерево! Быстро! Фиона упала на колени прямо на черепице, прижала ладони к замшелой поверхности и зашептала. Рядом со стеной дома из земли начал подниматься росток — тонкий, гибкий, — который на глазах превращался в мощное дерево с раскидистыми ветвями. Оно росло так быстро, что было слышно, как потрескивает кора. — Я первый! — крикнул Джейкоб. — Принимаю внизу. Енок — ты страхуюшь сверху. Эмма — облегчаешь падение. По одному! Первой спустили Клэр. Она зажмурилась, вцепилась в край крыши, но Енок мягко подтолкнул её, и она соскользнула вниз. Эмма взмахнула рукой, и падение Клэр замедлилось — она опустилась на землю легко, как пёрышко. Джейкоб поймал её и отвёл в сторону. За Клэр последовал Гораций — бледный, но решительный. Потом Хью — он зажужжал в полёте, и его пчёлы подняли его чуть выше. Потом Фиона — она не хотела оставлять своё дерево, но Енок буквально оторвал её от корней и передал вниз. Потом Бронвин — она не нуждалась в помощи, спрыгнула сама, и земля вздрогнула под её ногами. Потом Миллард, чью одежду пришлось ловить отдельно. Потом Рэш — он спускался молча, сосредоточенно, и приземлился на полусогнутые ноги. Лелли спускалась последней. Она задержалась на краю крыши, глядя на Енока. Пустоты уже ломились в двери — скоро они будут здесь. — Давай, — сказал он. — Я за тобой. — Обещаешь? — Обещаю. Она соскользнула вниз. Ветер свистел в ушах, юбка платья хлестала по ногам, но чьи-то невидимые руки подхватили её — Эмма, — и она опустилась на землю почти без толчка. А через мгновение рядом приземлился Енок — тяжело, но на ноги. И в этот момент петля закрылась. Они почувствовали это сразу — как будто невидимая рука схватила воздух и сжала его. Дом на их глазах начал меняться. Вечный сентябрьский свет померк. Стены, которые только что были целыми, покрылись трещинами, краска облупилась, окна закоптились. Сад, который цвёл столько лет, превратился в пустошь. От дома остался лишь остов — обгоревший, разломанный, мёртвый. Их дом. Их убежище. Исчезло. Пустоты, потеряв интерес к тому, что осталось от здания, отступили. Их тени растаяли в сумерках — но все знали, что они вернутся. Дети стояли на холодной земле, за пределами того, что когда-то было их миром. Вокруг них простирался дикий лес, тёмный и чужой. Клэр плакала, уткнувшись в плечо Бронвин. Хью молчал — его пчёлы затихли. Гораций смотрел на руины дома и, кажется, не мог поверить своим глазам. Эмма и Джейкоб стояли вместе, держась за руки, и их лица были бледными, но решительными. Миллард, невидимый, тихо всхлипывал где-то в стороне. Рэш смотрел на остатки сада, где ещё вчера цвели розы Фионы. Фиона стояла на коленях у своего дерева — единственного живого существа, которое пережило катастрофу, — и гладила его кору. Енок стоял рядом с Лелли. Их руки всё ещё были сцеплены. Он чувствовал, как дрожат её пальцы, и сжимал их крепче. — Что теперь? — спросила она. — Мы спасём их, — сказал он. — Мисс Перегрин и Лукаса. — Мы спасём их, — повторила она. — Мы спасём их! — крикнул Джейкоб, поворачиваясь к остальным. — Все слышали? Мы не сдаёмся! — Не сдаёмся! — эхом отозвались дети, и даже Клэр, вытирая слёзы, кивнула. У них не было дома. У них не было имбрины. Но у них были они сами — друг у друга. И этого было достаточно.