20. Путь

Пепел ещё не остыл. Буквально — руины приюта мисс Перегрин ещё дымились в предрассветных сумерках, и горький запах гари висел в воздухе, смешиваясь с запахом сырой земли и растоптанных цветов из сада Фионы. Но дети не могли оставаться здесь. Пустоты отступили, но они могли вернуться в любой момент, а у них не было ни стен, ни защиты, ни имбрины. Только холодный ветер, дымящиеся развалины и решимость, которая горела в глазах каждого. Они отошли от руин на безопасное расстояние — туда, где лес смыкался плотной стеной, — и разбили импровизированный лагерь. Никаких палаток, никаких одеял. Только несколько брёвен, на которые можно было сесть, и костёр, который Эмма разожгла одной искрой. Клэр, закутанная в шаль Лелли, спала на коленях у Бронвин. Остальные сидели вокруг огня, молчаливые и подавленные. Первый шок прошёл, но на его место пришло другое чувство — тяжёлое, холодное, как свинец. — Мы должны найти её, — нарушил тишину Джейкоб. Его голос звучал хрипло, но твёрдо. — Мисс Перегрин. И Лукаса. Мы не можем просто сидеть здесь. — Но мы не знаем, куда он её увёз, — возразил Хью, и его пчёлы жалобно зажужжали. — Мы даже не знаем, с чего начать. — Блэкпул, — внезапно сказал Гораций. Все головы повернулись к нему. Он сидел на поваленном бревне, сжимая в руках свой неизменный блокнот, и его лицо было бледным, но сосредоточенным. Очки сползли на кончик носа, но он даже не пытался их поправить. — Что? — переспросила Эмма. — Блэкпул, — повторил Гораций. — Я вспомнил. Мисс Перегрин рассказывала. Не мне — я просто... я слушал. Всегда слушал. Она говорила с мисс Вайтстоун, когда та приезжала в прошлый раз. Они говорили о Бэрроне. И мисс Перегрин сказала: «Если он когда-нибудь решится на то, что задумал, он отвезёт пленников в Блэкпул. Там находится его логово. Там он проводит свои ритуалы». — Ты уверен? — Джейкоб подался вперёд. — Я никогда не уверен, — честно ответил Гораций. — Но я записываю всё, что слышу. Вот, — он пролистал блокнот, нашёл нужную страницу и зачитал: — «Блэкпул, прибрежный город. Старый маяк на северном пирсе. Под ним — подземные пещеры. Возможно, там находится логово Бэррона». Это запись полугодовой давности, но... — Этого достаточно, — перебил Енок. — Блэкпул. Значит, мы едем в Блэкпул. — Но как? — спросила Фиона, прижимая к груди уцелевший саженец мяты. — Мы не можем телепортироваться без Лукаса. А идти пешком — это сотни миль. Мы не успеем. — Морем, — сказала Эмма. Все посмотрели на неё. Она стояла у костра, и в его отблесках её светлые волосы казались огненными. В глазах горела та самая решимость, которая всегда появлялась у неё, когда Джейкоб был в опасности — а теперь в опасности была вся её семья. — Морем? — переспросил Миллард, чей голос раздался откуда-то слева. — У нас нет лодки. — У нас есть корабль, — сказала Эмма. — Затонувший. На дне бухты, недалеко отсюда. Я видела его, когда мы ходили на пляж. Старый рыбацкий баркас. Он лежит там много лет, но дерево ещё крепкое. Я могу поднять его. — Поднять корабль? — Хью удивлённо зажужжал. — Это... это возможно? — Я управляю воздухом, — просто сказала Эмма. — Воздух держит воду. И предметы в воде. Я подниму его. Но мне понадобится помощь — кто-то, кто сможет вытолкнуть его на поверхность. — Я помогу, — сказала Бронвин, и в её голосе не было ни тени сомнения. — Я сильная. — Я тоже, — добавил Енок. — Телекинез. Смогу направлять. Джейкоб посмотрел на них всех — на Эмму, на Бронвин, на Енока, на остальных, — и в его груди что-то дрогнуло. Они были напуганы. Они потеряли дом. Но они были вместе. — Тогда решено, — сказал он. — Поднимаем корабль. И плывём в Блэкпул. Подъём корабля занял весь день. Эмма стояла на берегу, вытянув руки над водой, и её лицо было напряжённым до предела. Воздух вокруг неё дрожал и переливался, как мираж в пустыне. Вода в бухте начала бурлить — сначала едва заметно, потом всё сильнее, — и из глубины показалась верхушка мачты. Старая, облепленная водорослями и ракушками, но целая. — Давай! — крикнула она, и Бронвин, стоявшая по пояс в воде, упёрлась плечом в поднимающийся борт. Её мышцы вздулись, на лбу выступили вены, но она толкала — медленно, неумолимо, — и корабль поднимался из воды, как древний левиафан. Енок стоял на скале, вытянув руку, и его телекинез корректировал движение, не давал судну перевернуться, направлял его к берегу. Даже Хью помогал — его пчёлы, объединившись в рой, создавали дополнительную подъёмную силу, а сам он жужжал от напряжения, как трансформатор. Через несколько часов корабль стоял у берега — мокрый, облепленный тиной, но на удивление крепкий. Старый рыбацкий баркас, переживший десятилетия на дне, теперь снова был на плаву. — Получилось, — выдохнула Эмма, опускаясь на песок. — У нас есть корабль. — Назовём его «Перегрин», — предложила Клэр, и никто не стал спорить. Плавание заняло три дня. Три дня, в течение которых дети по очереди стояли у штурвала, ловили рыбу самодельными удочками, спали в тесной каюте и смотрели на бесконечное море. Погода была на удивление спокойной — может быть, им просто везло, а может быть, сама природа понимала, что они и так пережили достаточно. Эмма управляла ветром — она надувала паруса, когда штиль грозил остановить их, и успокаивала волны, когда начинался шторм. Фиона выращивала съедобные водоросли прямо на борту — «морской салат», как она его называла. Бронвин ловила рыбу голыми руками. Хью играл на скрипке по вечерам, и его мелодии помогали всем уснуть. Гораций вёл дневник путешествия, записывая каждый день, каждое событие, каждую мысль — на случай, если они понадобятся будущим поколениям странных. Рэш по вечерам разговаривал с чайками, которые прилетали на мачту, и те рассказывали ему о том, что видели вдали. Миллард нёс вахту по ночам — невидимый, он мог заметить опасность раньше всех. Близнецы сидели на носу корабля и смотрели на горизонт, и их маски были обращены вперёд — туда, где ждала неизвестность. Клэр, как самая младшая, была назначена «хранителем провизии» — она следила, чтобы печенье не закончилось раньше времени. И надо сказать, она справлялась, хотя печенья становилось подозрительно меньше с каждым днём. Енок и Джейкоб менялись у штурвала. Им нужно было следить за курсом, корректировать направление и не давать кораблю сбиться с пути. Они работали посменно — четыре часа один, четыре часа другой, — и за эти три дня между ними возникло то особое взаимопонимание, которое появляется только у людей, прошедших через общую опасность. На третий день вдали показался берег. Серый, скалистый, увенчанный старым маяком, который возвышался над морем, как часовой. — Блэкпул, — сказал Джейкоб, глядя на приближающийся берег. — Мы добрались. Они причалили к старому, полуразрушенному пирсу, который, казалось, не видел кораблей уже много лет. Но дальше предстоял путь по суше. Им нужен был транспорт — и, как ни странно, он нашёлся. — Смотрите! — крикнул Хью, указывая куда-то в сторону от пирса. У заброшенного склада, притулившегося к скале, стоял старый грузовик. Ржавый, с пробитым колесом и потрескавшимся лобовым стеклом, но на вид — рабочий. Такие машины использовали рыбаки для перевозки улова. — Отлично, — Енок оглядел находку. — Ключи есть? — Я умею заводить без ключей, — сказал Джейкоб. — Внешний мир. Обычные люди. Научился. — Тогда ты первый за руль. Они погрузились в кузов — кто-то на ящики, кто-то прямо на пол, застеленный старым брезентом. Джейкоб сел за руль, Эмма — рядом с ним. Лелли забралась в кузов вместе со всеми, устроилась на сложенном пледе и смотрела, как мимо проплывают серые пейзажи Блэкпула. Но когда за руль сел Енок, она пересела вперёд. — Можно? — спросила она, открывая пассажирскую дверь. — Конечно, — он бросил на неё короткий взгляд. — Пристегнись. — Тут нет ремней. — Тогда держись. Она держалась за поручень над головой и смотрела на дорогу, убегающую под колёса. Енок вёл машину сосредоточенно, его руки лежали на руле уверенно, и только иногда он косился на неё — проверить, что она в порядке. Она чувствовала эти взгляды и ничего не говорила. Когда за рулём был Джейкоб, Лелли сидела в кузове вместе с остальными. Эмма в такие моменты была спереди — она держала Джейкоба за руку, когда дорога становилась особенно тряской, и тихо говорила с ним о чём-то, что никто не слышал. Лелли не мешала им. Она сидела, привалившись спиной к кабине, и крутила браслет на запястье. Они проехали большое расстояние — серые поля сменились холмами, холмы — редкими перелесками, — и к вечеру решили сделать остановку. Маленькая деревня, приютившаяся в долине, выглядела заброшенной, но не совсем — в нескольких окнах горел свет, а на главной улице виднелась вывеска «Таверна». — Остановимся здесь, — сказал Джейкоб, глуша мотор. — Нужно проверить грузовик. Двигатель барахлит. Они припарковались на окраине деревни, у старой мельницы. Енок и Джейкоб открыли капот и погрузились в изучение двигателя — что-то искрило, что-то дымилось, и оба хмурились, пытаясь понять, в чём дело. — Это свеча зажигания, — сказал Джейкоб. — Или топливный насос. — Или и то и другое. — Надеюсь, нет. Запчастей у нас ноль. Лелли, которая сидела в кузове и наблюдала за ними, спрыгнула на землю и отряхнула платье. — Я пойду прогуляюсь, — сказала она. — Посмотрю, нет ли где-то полезного. Может, найду аптеку или магазин. — Нет, — Енок тут же выпрямился, ударившись головой о капот. Выругался. Потёр лоб. — Я сказал — нет. Ты не пойдёшь одна. — Енок, это просто маленькая деревня. Я быстро. Двадцать минут. — Лелли... — Я возьму с собой нож, — она показала маленький складной ножик, который он сам дал ей когда-то — «на всякий случай». — И я буду осторожна. Он смотрел на неё долгим взглядом. Потом вытащил из кармана часы — старые, механические, которые носил с собой всегда, — и отщёлкнул крышку. — Двадцать минут. Ровно. Если ты не вернёшься через двадцать минут, я иду искать тебя. Поняла? — Поняла. — И держись подальше от таверны. И от незнакомцев. И вообще... — Енок, — она улыбнулась, — я справлюсь. Он хотел сказать что-то ещё, но она уже пошла по дороге в сторону деревни, и ему оставалось только смотреть ей вслед. Лелли шла по главной улице, разглядывая старые дома. Деревня действительно была маленькой — несколько покосившихся зданий, церковь с обвалившимся шпилем, закрытая лавка с вывеской «Аптека». Она направилась к лавке, надеясь найти бинты или лекарства, когда услышала голоса. Трое мужчин вышли из таверны и остановились на крыльце. Они были крупными, грубыми, с красными лицами и заплетающимися ногами. От них за версту несло дешёвым виски и табачным дымом. Лелли сразу это почувствовала — её эмпатия уловила волну хмельной, вязкой энергии. — О, смотрите-ка, — протянул один из них, заметив её. — Какая птичка залетела. — Рыженькая, — добавил второй. — И тощенькая. Как тростинка. — Эй, куколка! Иди сюда, выпьем! Лелли не ответила. Она развернулась и пошла в другую сторону, ускоряя шаг. Но мужчины не отставали. Она слышала их шаги за спиной — тяжёлые, неровные, — и её сердце начало биться быстрее. — Куда же ты? Мы просто хотим познакомиться! — Не убегай, мы дружелюбные! Она почти побежала, но один из них — самый быстрый или самый трезвый — схватил её за плечо и развернул. Его пальцы впились в её кожу так сильно, что наверняка останутся синяки. — Попалась, — усмехнулся он, обдавая её запахом перегара. Их руки были повсюду. Грубые, жадные, они хватали её за плечи, за талию, за бёдра, срывали шаль с плеч, шарили по телу с той мерзкой бесцеремонностью, от которой её затошнило. Она пыталась вырваться, но их было трое, и они были сильнее, и каждый раз, когда она дёргалась в сторону, ещё одна рука перехватывала её и толкала обратно. Один из них схватил её за воротник платья и рванул вниз — ткань затрещала, пуговицы разлетелись по мостовой, и она осталась в одной тонкой майке, которая едва прикрывала плечи. Чьи-то грязные пальцы скользнули по ключицам, по рёбрам, по едва зажившим шрамам на предплечьях, по браслету с ракушкой, который она пыталась прикрыть ладонью. — Какая сладкая, — прохрипел один из них, и его рука потянулась к застёжке её юбки. И в этот момент Лелли закричала. Не от страха — от ярости. Она ударила ближайшего ножом — тем самым, который дал ей Енок, — полоснув его по руке, и он взвыл, отпуская её. Она рванулась в сторону, но второй схватил её за волосы и дёрнул обратно, а третий... Третий не успел ничего сделать. Потому что Енок, который начал бежать к ней в ту же секунду, как увидел происходящее, наконец добежал. Он обрушился на них как ураган — кулаки, локти, ботинки, телекинез, — и через пятнадцать секунд все трое лежали на земле, корчась от боли. Один из них, тот самый, что рвал на ней платье, получил особенно сильный удар в челюсть, от которого его голова мотнулась назад и он рухнул как подкошенный. Енок стоял над ними, тяжело дыша, сжимая кулаки, и в его глазах горела та самая ярость, которую Лелли видела только однажды — когда он ударил Оливера. — Ещё раз, — процедил он сквозь зубы, обращаясь к мужчинам, которые пытались отползти, — ещё раз вы подойдёте к ней, и я забуду, что вы люди. Поняли? Мужчины закивали, скулили что-то неразборчивое и, подхватив друг друга, скрылись в таверне. Енок повернулся к Лелли. Она стояла, прижимая к груди остатки платья, дрожа всем телом. Её лицо было бледным, на щеке — царапина, на плечах — красные отпечатки чужих пальцев. Но она не плакала. Смотрела на него сухими глазами, в которых застыло что-то очень спокойное и очень страшное. — Ты цела? — спросил он. — Да, — ответила она. — Почти. — Что они успели? — Ничего. Просто... испугали. — Лелли, — его голос дрогнул, — я видел. Я видел, что они делали. Не ври мне. — Потом, — сказала она. — Сейчас — потом. Он снял с себя куртку — ту самую, которую отдавал ей уже столько раз, — и накинул ей на плечи. Она была тяжёлой, тёплой, пахла деревом и его одеколоном. Лелли закуталась в неё, спрятала лицо в воротнике. Он, не спрашивая, поднял с земли все пуговицы, которые смог найти, сунул их в карман и, придерживая её за плечи, повёл обратно к грузовику, ворча себе под нос что-то про «проклятую деревню», «двадцать минут» и «я же говорил». Остальным он сказал, что на них напали хулиганы. Что он разобрался. Что всё в порядке. Лелли молчала, закутанная в его куртку поверх разорванного платья, и никто не стал расспрашивать — все видели, что она не хочет говорить. Клэр тихо подошла и обняла её за талию. Лелли погладила её по голове, но ничего не сказала. Вечером они разбили лагерь в лесу за деревней. Костер горел ярко, и его отблески плясали на лицах уставших детей. Енок сидел рядом с Лелли, которая всё ещё была в его куртке. Сейчас он пришивал пуговицы к её платью — те самые, которые подобрал с мостовой. Он делал это молча, сосредоточенно, и его пальцы, привыкшие к грубой работе, удивительно ловко обращались с иголкой и ниткой. Он не знал, что ещё сделать, как ещё помочь, поэтому просто шил, и этот простой жест был красноречивее любых слов. — Я не знал, что ты умеешь шить, — тихо сказала она, глядя на его руки. — Я много чего умею, о чём ты не знаешь. — Например? — Например, пришивать пуговицы в темноте. — Он завязал узелок и откусил нитку зубами. — Готово. Держи. Она взяла платье, и на мгновение её пальцы коснулись его пальцев. Браслеты на их запястьях — две одинаковые ракушки — звякнули друг о друга. — Спасибо, — сказала она. — Не за что. Ночью Енок проснулся от звука. Он спал чутко — привычка, оставшаяся с детства, — и тихий, едва слышный всхлип разбудил его мгновенно. Костер почти догорел, только угли мерцали в темноте, отбрасывая слабый красноватый свет. Все спали — Бронвин, свернувшаяся калачиком у дерева и прикрывшая Клэр своим большим плащом; Фиона, обнимающая горшок с мятой; Хью, чьи пчёлы тихо гудели во сне; Гораций, заснувший прямо с блокнотом на груди. Но Лелли сидела в стороне, обхватив колени руками, и её плечи мелко дрожали. Он поднялся — тихо, чтобы не разбудить остальных, — и подошёл к ней. Она не заметила его, пока он не опустился рядом на корточки. Её лицо было мокрым от слёз. Она плакала беззвучно, закусив губу, и от этого было ещё больнее. — Лелли, — тихо позвал он. Она вздрогнула и попыталась вытереть слёзы ладонью, но он перехватил её руку — осторожно, не сжимая. — Не надо, — сказал он. — Не прячь. — Я в порядке. Правда. — Ты не в порядке. И это нормально. — Я просто... — её голос прервался, — я думала, что после Бэррона, после подвала, после всего — я больше не буду бояться. А сегодня... они просто схватили меня. Просто схватили. И я ничего не могла сделать. — Ты сделала. Ты ударила одного ножом. — Это было инстинктивно. Я даже не думала. А потом они... — Я знаю, — перебил он. — Я видел. — Я не хотела, чтобы ты видел. — Почему? — Потому что... — она запнулась, — потому что ты всегда защищаешь меня. С детства. И я не хочу, чтобы ты думал, что я слабая. Что я не могу сама. — Лелли, — он впервые за долгое время повысил голос, — ты не слабая. Ты — самая сильная из всех, кого я знаю. Сильнее меня. Ты выжила в подвале Бэррона. Ты спасла Джейкоба. Ты разогнала тени в лесу. А сегодня — ты ударила одного из них. Ты боролась. Это не слабость. Это... чёрт, это невероятно. Она подняла на него глаза, и в них блестели слёзы, но и что-то ещё — удивление, робкая надежда. — Ты правда так думаешь? — Я никогда не говорю того, чего не думаю. Ты же знаешь. — Знаю. Она замолчала. Потом медленно, неуверенно, положила голову ему на плечо. Он замер на мгновение, а потом осторожно обнял её — не прижимая к себе слишком сильно, просто положив руку на её спину. Она вздохнула и расслабилась, и её голова осталась лежать на его плече. — Я рада, что ты успел, — прошептала она. — Я тоже. — Ты считал минуты? — Секунды. Она тихо фыркнула — почти смех. И закрыла глаза. Они заснули так, сидя у догорающего костра. Её голова у него на плече. Его рука на её спине. Две ракушки, тускло мерцающие в отсветах углей — одна на её запястье, вторая на его. Утром Эмма проснулась первой. Она потянулась, разминая затёкшие плечи, и оглядела лагерь. Бронвин и Клэр спали, свернувшись вместе, как два медвежонка. Гораций что-то бормотал во сне и поправлял несуществующие очки. А потом её взгляд упал на Енока и Лелли — и она замерла. Енок сидел, прислонившись спиной к дереву. Его голова чуть склонилась набок, и его чёрные кудри касались её рыжих волос. Лелли спала, прижавшись к его боку, и его куртка всё ещё была на её плечах — поверх зашитого платья. Его рука лежала на её спине, защищая даже во сне. Эмма моргнула. Потом улыбнулась — медленно, широко, — и ткнула локтем просыпающегося Джейкоба. — Смотри, — прошептала она. Джейкоб приподнялся на локте, посмотрел в указанную сторону и хмыкнул. — Наконец-то. — Я же говорила. — Ты всегда всё говоришь. — И всегда права. Проснулся Хью и, увидев их, радостно зажужжал. Фиона улыбнулась в свой саженец. Гораций протёр очки и покраснел. Бронвин заслонила Клэр ладонью от слишком яркого утреннего солнца. Клэр, высунувшись из-под плаща, просияла и уже открыла рот, чтобы что-то крикнуть, но Эмма шикнула на неё. Когда Енок и Лелли проснулись — почти одновременно, — их встретили выразительные взгляды и с трудом сдерживаемые улыбки. — Что? — буркнул Енок, осознавая, что его рука всё ещё лежит на её спине, и убирая её. — У костра было холодно. — Конечно, — согласилась Эмма, всё ещё улыбаясь. — Мы просто... — Ничего не было, — сказала Лелли, и её щёки порозовели. — Мы просто разговаривали. А потом уснули. И всё. — Вот расскажем мисс Перегрин, когда спасём её! — объявила Клэр, подпрыгивая на месте. — Она обрадуется! Она всегда говорила: «Когда эти двое наконец...» — Клэр! — в один голос воскликнули Енок и Лелли. — Что? — невинно спросила Клэр. — Я просто хотела сказать «подружатся». А что ты подумала, Лелли? — Ничего. — А чего ты покраснела? Фиона прыснула в свой саженец. Хью зажужжал особенно звонко. Даже близнецы, кажется, переглянулись под масками. А Рэш, сидевший на камне и кормивший с руки белку, тихо сказал: «Я этого не видел. Но чайки на пирсе говорили, что вы хорошая пара». — Чайки?! — Енок уставился на него. — Ты обсуждаешь нас с чайками?! — Они сами заговорили. Я просто слушал. Дети расхохотались — впервые за много дней, — и их смех разлетелся по утреннему лесу, как стая птиц. Впереди был Блэкпул. Впереди был Бэррон. Впереди была самая опасная часть их путешествия. Но сейчас, в это мгновение, они были вместе, они были живы, и они смеялись.