Глава 7. Сады Гекаты

      Они неслись сквозь небо, и ветер трепал одежду. Малфой летел чуть ниже, поэтому Гермиона вытянулась струной. Когда она оказалась на расстоянии вытянутой руки, она вцепилась ему в запястье.       — Грейнджер! — в ужасе заорал он.       Она сунула руку в карман, сжала пестик и закрыла глаза.       Гравитация обвилась вокруг них обоих — тяжёлая, плотная, почти живая. Одним усилием воли Гермиона заставила её не тянуть вниз, а отталкивать. Они стали замедляться — и вдруг их падение превратилось в плавное парение.       — Вот так.       Она отпустила его запястье и перехватила ладонь. Её пальцы легли на мозоль между его большим и указательным пальцем, и Гермиона машинально подумала — от палочки она или от пера.       — Делай как я.       И зашагала прямо по воздуху. Несколько секунд Малфой только таращился, пока она тянула его за собой, но потом всё-таки подстроился. И вскоре они уже двигались в одном ритме — медленно кружили над болотом, почти танцуя в пустоте. Её волосы плыли вокруг головы мягким пушистым ореолом, а платиновые пряди Малфоя торчали во все стороны, превращая его в какого-то безумного учёного.       — Это просто безумие, — выдохнул он.       — Банановое, — с улыбкой добавила Гермиона.

***

      Мэгги и Полосаточка встретили их, метафорически виляя хвостами.       — Привет, моя хорошая, — ласково сказала Гермиона, подходя к избушке.       Она тут же подхватила Полосаточку, прилепившуюся к одной из ног Мэгги, и с нежностью похлопала ладонью по чешуйчатому колену. Малфой держался чуть поодаль.       — Да знаю я, знаю! — Полосаточка уже юркнула ей под рубашку и теперь цеплялась коготками за чувствительную кожу над ключицей. — В следующий раз пойдёшь с нами. Я тоже скучала.       Мэгги услужливо присела, чтобы им было удобнее подняться по верёвочной лестнице.       Но стоило Гермионе забраться наверх, как на неё вдруг навалилась усталость.       Малфой появился следом.       — Ты как? Устал?       Он посмотрел на неё и тут же широко зевнул.       — Да, вообще-то. Такое чувство, будто я не спал трое суток.       С этими путешествиями никогда нельзя было понять, сколько времени прошло на самом деле. Каждая вселенная жила по своим правилам.       — Тогда давай поедим и сразу ляжем.       Он поморщился.       — Когда ты говоришь «поедим»…       — Сушёная рыба и болотный кресс-салат. Если только ты не хочешь снова…       Малфой страдальчески зажмурился.       — Сейчас у меня нет сил переживать ещё один столь сокрушительный провал. Попробую завтра.       Гермиона понимающе кивнула и мягко подтолкнула его внутрь. Пока он сидел за столом, она накрывала ужин.       Покормила Полосаточку мучными червями, поставила завариваться болотный чай и всё это время без умолку болтала — о возможных мирах, о мультивселенной и особенно о той вселенной, где другая Гермиона сумела удержать Разлом.       — Ты переживала из-за Уизли, — заметил Малфой.       Гермиона пожала плечами.       — У меня есть теория, что где-то существует космическая богиня, которая сплетает все нити мироздания. И почему-то ты, я, Гарри, Рон и ещё несколько человек снова и снова оказываемся в жизнях друг друга — в той или иной форме — почти в каждом мире, где я бывала. Хотя миров, конечно, бесконечно много.       — Я как раз об этом думал, Грейнджер, — сказал Малфой, отодвигая пустую тарелку и отпивая чай. — Тебя это не угнетает? Осознание, что всё продолжает и продолжает повторяться? Бесконечное количество таких, как ты и я или чёртовых Эрни Макмилланов? Это же какой-то абсурд.       Гермиона рассмеялась. Поставила кружку на пол и подалась вперёд, упираясь локтями в колени.       — Один мудрый человек сказал: В сущности, на самом дне жизни, соблазняющей всех нас, есть только абсурд, и ещё немного абсурда. И, может быть, именно он даёт нам радость жизни, потому что единственное, что может победить абсурд, — это ясность.       — Это как? — протянул Малфой.       — А так, что жизнь абсурдна, а мы — просто космические пылинки. Разлом может уничтожить всё, и это ничего не будет значить… если мы выбираем восстать. И я выбираю восстать.       — О каком бунте ты говоришь?       — Я хочу сказать, что мы не сдаёмся! — горячо ответила она. — Никогда не позволяем этому нас сломать. Продолжаем жить. Радоваться. Продолжаем бороться за то, что для нас важно.       Он медленно кивнул.       — Не сдаёмся. Даже если не знаем, спасёт ли твой план одну вселенную… или вообще все сразу.       — Именно. Мы просто продолжаем бороться. Даже если кажется, будто всё идёт по кругу и повторяется, мы умудряемся находить в этом красоту.       После этого они больше почти не разговаривали.       Позже, когда Гермиона забралась в постель, Малфой впервые не устроил своих привычных танцев с бубном. Вместо этого он сразу притянул её к себе. Его сильная рука обвилась вокруг её талии, горячее дыхание коснулось затылка, и Гермиона закрыла глаза, изо всех сил стараясь не расплакаться.       Холодное одиночество, державшее её в плену столько лет, не шло ни в какое сравнение с этим ощущением.       — Ты гениальная ведьма, Гермиона Грейнджер, — пробормотал он ей на ухо.       Да. Она была гениальной. И с его стороны было совершенно правильно это признать.       — И я ни на секунду не поверю, что такая гениальная ведьма не способна раздобыть ещё одну чёртову кровать.       Глаза Гермионы резко распахнулись.

***

      За завтраком, который опять был из фруктов и чая, они поспорили из-за муравьёв.       — Нет, серьёзно, Малфой. Некоторые муравьи умеют создавать вещество, которое одновременно и жидкость, и твёрдое тело. Это называется вязкоупругость. Вообще, с точки зрения физики муравьи просто невероятны. Когда они роют туннели, то строят крошечные земляные арки, чтобы всё не обвалилось. А ещё они способны поднимать вес в тысячу раз больше собственного — и всё из-за размеров тела и эффективности их…       — Ладно, ладно! Ради всего святого, сдаюсь. Муравей-патронус — это впечатляет. Но почему мы вообще об этом говорим? У тебя патронус муравей?       Она покачала головой.       — Нет. Была выдра.       Малфой уткнулся лицом в ладони и простонал, потом снова посмотрел на неё. Гермиона пожала плечами.       — Выдры милые.       — Грейнджер, я готов тебе заплатить, лишь бы ты сменила тему.       Она фыркнула.       — Твои деньги здесь ничего не стоят. И вообще, твоё равнодушие к муравьям многое говорит о тебе как о человеке.       — Как же мне теперь жить, — сухо отозвался он, откидываясь на своём пеньке.       — Вообще, одна из самых странных вещей в этом месте — это то, что здесь нет муравьёв.       — Ты правда считаешь отсутствие муравьёв самым странным в Ни-тамье? — Он демонстративно обвёл рукой Болото, потом выразительно посмотрел на неё.       — Ладно, забудь про муравьёв. — Хотя сама Гермиона забывать о них вовсе не собиралась и вполне могла бы говорить о муравьях ещё несколько часов. — Есть кое-что другое, о чём я хотела поговорить.       В его глазах тут же мелькнул знакомый блеск.       — О, замечательно. Очередная экскурсия в сознание Гермионы — ведьмы топей.       — Болотной ведьмы, вообще-то, — поправила она.       Он пожал плечами.       — Малфой, я хочу знать, что происходит дома. Всё. И как можно подробнее.       Его взгляд снова сверкнул. Это было предупреждение.       — Я спасла тебе жизнь, Малфой. Не хочу разыгрывать карту «ты мне должен», но…       — Но всё-таки ты её разыграешь.       — Да.       Она подтянула ноги и скрестила их в лодыжках, сидя на своём пне. В животе туго свернулось ожидание. О спасении космоса они ещё успеют поговорить. Сейчас ей нужны были новости.       — Грейнджер, тебе может не понравиться то, что я скажу.       Повисла пауза. Медленный вдох.       — Валяй, выкладывай.       И он начал.       — Наш мир всё ещё медленно затягивает в Разлом. Что-то новое каждый день исчезает, и теперь это происходит совершенно хаотично. Сначала всё ограничивалось Лондоном, потом Англией… а недавно исчез Нотр-Дам. И целый пригород Парижа вместе с ним. К счастью, момент втягивания трудно не заметить — ощущение такое, будто соплохвост высасывает тебе мозг. Так что жертв и… исчезновений пока немного.       — Исчезают только места?       — Нет. Воспоминания тоже. Предметы. И однажды у нас пропали пять минут четверга. Просто исчезли без следа.       — Мерлин…       — Да. Всё очень хреново.       — Маглы и волшебники работают вместе?       — Ну, скрывать проблему от маглов уже невозможно. Но Статут секретности всё ещё держится. Они думают, что в Лондон врезался огромный метеорит и из-за этого появился Разлом. Ты бы слышала их теории заговора — такой бред, что магия на их фоне звучит куда правдоподобнее.       Гермиона нахмурилась.       — Маглы воюют?       — Разумеется. Конфликты повсюду. Но сотрудничество тоже есть. NASA уже посвятили в тайну, и теперь они возглавляют магловское направление исследований.       — А магическое?       — Формально всем по-прежнему руководит Отдел тайн. Хотя MACUSA и МКВ прислали своих специалистов. Никто уже толком не понимает, кто тут главный. Атмосфера настолько токсичная, что тебе бы понравилось.       Гермиона сочувственно кивнула. С бюрократией она была знакома слишком хорошо.       — И ты, значит, невыразимец?       — Господи, нет. Я же говорил — я алхимик. Невыразимец у нас Тео, а я подрядчик.       У Гермионы отвисла челюсть. Отдел тайн нанимает штатских. Мир действительно катится в бездну.       — И ты говорил, что ваш эксперимент был несанкционированным. Как ты вообще это провернул?       Он пожал плечами.       — Тео уже был в отчаянии. Давление там адское. Мы придумали план — отправить кого-нибудь через Разлом. И я подумал: а почему бы и нет? Что мне терять? Серьёзно, кто-то всё равно должен был туда полезть. Почему не я? Когда никто не смотрел, я просто влетел в Разлом на метле. А потом очнулся уже падающим с неба в болото в месте, где бывший министр магии приводит меня в чувство.       — Тебе что, пока меня не было, пересадили мозг? Это ужасно по-гриффиндорски, Малфой.       — Что поделать. Верх внизу, а низ — наверху.       Она вздохнула. Он вздохнул. Даже деревья вокруг будто вздохнули вместе с ними.       — Ладно. Хватит о глобальном. Мне нужно знать про Гарри, Рона, Джинни, Уизли… Боже, ты ведь не знаешь, что с моими родителями?       Он посмотрел на неё неожиданно мягко. Будто она была чем-то хрупким. Вот оно. Те новости, которые, как ему казалось, ей не понравятся.       — Насчёт твоих родителей не уверен, Грейнджер. Думаю, с ними всё в порядке. Поттер бы сказал, если бы это было не так.       Она выдохнула.       — С Поттером всё нормально. Хотя после того как ты пожертвовала собой, пытаясь замедлить разрушение мира, он какое-то время ходил мрачный и рефлексировал. Думаю, потому что ты отобрала у него титул главного мученика планеты.       Она едва сдержала смех.       — Он женился на Джинни. Они… счастливы. Насколько сейчас вообще можно быть счастливыми.       — А Рон?       Он посмотрел на неё — и она уже всё поняла. Ответ был написан у него на лице.       — Уизли решил двигаться дальше ещё пару лет назад. Женился на магле. Хорошая женщина, насколько я знаю. Прости… я понимаю, вы были… близки.       Это кольнуло. Но совсем чуть-чуть. Гермиона не была наивной. Она знала, что всё так и будет. И если честно, свою любовь к Рону она похоронила давным-давно. Где-то здесь, на Болоте.       — Всё нормально, Малфой. С тех пор столько болотной воды утекло. Я рада, что он смог двигаться дальше. — Краем глаза она заметила его взгляд и специально показала ему язык. — Я серьёзно!       — Знаешь… я даже тебе верю, — тихо ответил он. — Думаю, у тебя были вещи поважнее.       Она кивнула.       — Нам нужно поговорить о последней нити. Только я не уверена, с чего начать.       — Обычно начинают с начала, — сухо заметил он.       — Ладно. Чтобы объяснить, куда мы отправимся… мне придётся рассказать тебе одну историю.       — Я слушаю.

***

            В начале всего была женщина. И вместе с тем она была тремя женщинами: Девой, Матерью и Старухой. Она властвовала над прошлым, настоящим и будущим. Над землёй, морем и небом — хотя в те древние времена ни моря, ни неба, ни самой земли ещё не существовало.             На её плечах был огромный мерцающий плащ, который она никогда не снимала. Он тянулся за нею следом, пока она шла сквозь первозданную тьму. И всюду, где край его касался пустоты, рождались звёзды. Маленькие жемчужины света скатывались по бархатным складкам ткани и уплывали в пространство и время — искать своё место, укореняться в ничто и становиться частью мироздания. Женщина любила свои звёзды.             Но даже имея звёзды и свои три сущности, она всё равно была одинока.             И однажды ей пришла мысль. А что, если прикоснуться к звезде? Вдруг тогда она почувствует себя счастливой? И женщина остановилась посреди бесконечной тьмы. Обернулась, протянула руку и сорвала одну звезду с небесного полотна.             Звезда заплакала, а потом рассыпалась пылью, которая осталась на пальцах женщины.             И тогда женщина тоже заплакала.             Тёмная слеза — чернее самой тьмы — скользнула по её щеке и упала на ладонь, всё ещё припорошённую звёздной пылью. И в том месте, где коснулась слеза, расцвёл цветок.             Такой сияющий и прекрасный, что женщина замерла перед ним в благоговении.             — Я должна уберечь тебя, — сказала она.             И тогда она отнесла цветок к самому краю сущего и устроила там сад.             Шло время, цветов становилось всё больше. Она выращивала их. Заботилась о них. Берегла.             Пока однажды у одного из цветов не появилась маленькая коробочка с семенами. А внутри коробочки оказалась крошечная вселенная. И внутри той вселенной было всё.             Тогда женщина сорвала маленькое семя из своего сада и посадила его посреди космоса. Там оно пустило корни и осталось расти — до тех пор, пока однажды вновь не пришло время обратиться в пыль.

***

      Гермиона выжидающе посмотрела на Малфоя. Он ответил ей совершенно пустым взглядом.       Наконец произнёс:       — К этому моменту я уже осознал, что ты только что сказала что-то невероятно глубокое. Ещё я осознал, что моя роль во всей этой истории — либо туповатый напарник, либо крайне упрямый и упирающийся туповатый напарник. Но, Грейнджер… я всё ещё нихрена не понял.       Она тяжело вздохнула.       Мимо прожужжала наннермошка, и Гермиона машинально хлопнула в ладоши, пытаясь её поймать.       Где-то умерла фея.       Или наоборот? Хлопки ведь возвращают их к жизни.       — Грейнджер!       — Мы отправляемся в Сад Гекаты, ясно, Малфой?       — А кто такая Геката? — спросил он с поразительным спокойствием, потянувшись за ещё одной ягодой ольхеники.       — Геката — это и есть та женщина. Ну… которая дева, мать и старуха. Мать космоса. Всё сущее.       Он переваривал это так долго, что Гермиона почти начала беспокоиться. Наконец Малфой кивнул — с таким обречённым видом, что она едва не восхитилась.       — Ладно.       — Боже, я всё-таки окончательно тебя вымотала, да?       Он вяло кивнул.       — Полностью. Я сдаюсь. Теперь я просто пассажир и иду туда, куда ты скажешь.       Она улыбнулась.       — Сад Гекаты совсем недалеко. И там не опасно. Вообще-то… последние несколько лет я проводила там довольно много времени.       Малфой нахмурился.       — И ты думаешь, там будет последняя нить?       — Я не говорила, что она последняя, — поправила Гермиона. — Я сказала, что это последняя, которая нам понадобится для изготовления перчаток.       Он резко поднял взгляд.       — Ладно, да. Да, она будет там. Если что-то и можно в полном смысле назвать междумирьем, так это Сад Гекаты.       — И ты отведёшь меня туда?       На этот раз её улыбка стала мягче.       — С удовольствием.

***

      Она пешком повела его через Болото, потому что знала дорогу. И потому что ей хотелось насладиться самим путешествием.       Малфой то и дело проваливался в лужи, обдирал колени и громко матерился. Гермиону это совершенно не трогало. Она легко перескакивала с бревна на кочку, с кочки на ветку — ловко и быстро, словно белка.       — Почему мы просто не попросили Мэгги нас отвезти? — ворчал Малфой. — Это какой-то кошмар.       — Ты слышала, Полосаточка? — Гермиона повернулась к своей верной спутнице, которая свернулась клубком в кармане её рубашки. — У Малфоя слишком утончённая натура. Он слишком блондинист для болот.       Где-то позади неё послышалось фырканье.       — Ужасная шутка. Скорее уж слишком хорош для хлябей.       — Слишком токсичен для торфяника?       — Слишком трагичен для трясины.       — Слишком героичен для гнильника?       — Слишком замечателен для зыбунов.       — Слишком жизнерадостен для жижи?       — Слишком… ох, чёрт. Всё, я выдохся. У меня носки настолько мокрые, что мозг отказывается работать.       — Не переживай, Малфой. — Гермиона отодвинула тяжёлую ветку, открывая просвет между деревьями. — Мы уже пришли.       Он остановился рядом с ней у самой границы Болота.       Перед ними тянулась полоса ослепительно белого песка и бирюзовой воды — настолько яркой и безупречной, что всё вокруг казалось почти ненастоящим.       — То есть ты хочешь сказать, — медленно проговорил Малфой, — что всё это время я мог жить на тропическом пляже, а вместо этого отбивался от мошек в вонючем болоте?       Гермиона опустила взгляд на Полосаточку, выглядывающую из кармана. Она выразительно приподняла бровь: ну вот, опять. Полосаточка солидарно высунула раздвоенный язычок.       — Мэгги любит Болото. А я живу там, где живёт Мэгги.       Но Малфой её уже почти не слушал. Он шагнул вперёд, резко наклонился и стянул сапоги. Потом зарылся босыми ногами в мягкий, как шёлк, песок и простонал от удовольствия.       Этот звук эхом прокатился где-то внутри Гермионы и вспугнул бабочек внизу живота.       — Красиво, — признала она. — Но нам ещё немного дальше.       Малфой тяжело вздохнул.       — Ты же сказала, что мы пришли. Нельзя мне хотя бы немного насладиться солнцем и песком?       Она подняла взгляд к безупречно синему небу, отражавшемуся в безупречно бирюзовой воде, и улыбнулась.       — Наслаждайся сколько хочешь.       И уселась прямо на песок, наблюдая, как он бездельничает, бродит вдоль берега и играет с волнами. И вдруг задумалась о том, когда она сама в последний раз позволяла себе ничего не делать? А потом задумалась о том, что в её жизни вообще преступно мало двух вещей: хлеба и безделья.       В какой-то момент Малфой снял рубашку и зашёл в воду. Мышцы на его спине перекатывались под кожей — напрягались и расслаблялись — пока он проводил пальцами по кромке воды.       Ей вдруг захотелось спросить: Если бы мы остались последними двумя людьми во вселенной… как думаешь, мы бы когда-нибудь…       — Грейнджер! — крикнул он. — Иди сюда. Вода идеальной температуры.

***

      Наконец они выбрались обратно на берег и растянулись рядом на песке, тяжело дыша, пока солнце сушило кожу и одежду.       Гермиона повернула голову — и сама забыла вдохнуть. Солнечный свет путался в его волосах и отражался в глазах. Светлые пряди падали ему на лицо. Мягкие длинные волосы на голове, бледные завитки на груди, грубоватая щетина на щеках. Она никогда бы не подумала, что у Драко Малфоя может быть столько волос.       — У тебя борода, — глупо заметила она.       А потом сделала ещё большую глупость — протянула руку, всё ещё перепачканную песком, и провела пальцами по его щеке. Он поймал её ладонь.       — Вообще-то, бриться мне нечем.       — Мог бы и придумать что-нибудь. С твоей магией ты вообще способен на что угодно. Если потренируешься…       — Уверяю тебя, это будет одним из последних пунктов в списке моих приоритетов.       Она перевела взгляд к небу. Он медленно отпустил её руку.       — Кстати о приоритетах. Нам не пора ли за нитью?       — Пора, — нехотя согласился Малфой.       Они быстро оделись, и она завязала шнурки.       — И где этот сад? — спросил он.       Гермиона указала на горизонт.       — Там.       — Где?       Она ткнула пальцем настойчивее.       — Там.       — Я ничего не вижу.       — На краю Ни-тамья. И немного за ним.       Малфой рассмеялся. Но когда она не посмеялась в ответ, резко посерьёзнел.       — Подожди. Что значит на краю Ни-тамья? Мы что, живём на какой-то плоской поверхности?       Она кивнула.       — Да.       — И над нами небо?       Снова кивок.       — А под нами Подболотье?       Ещё один.       — А что под Подболотьем?       — Никто не знает, — ответила Гермиона. — Но я подозреваю, что там черепахи. И так до самого низа.       Он покачал головой, и уголок его рта едва заметно дёрнулся вверх — улыбка настолько маленькая, что её впору было разглядывать под микроскопом.       — И как мы туда попадём? У нас же нет лодки.       — Наблюдательно, — похвалила она. — Но лодка нам не нужна. Дай руку.       Она протянула ладонь. На этот раз он даже ни на секунду не задумался и не проявил никакой брезгливости. Малфой просто взял её за руку. Рефлекторно.       — Хороший мальчик, — сказала Гермиона.       По его лицу пронеслась целая буря эмоций.       Она рассмеялась.       — Пойдём!       Одной рукой она потянула его за собой, а второй уже сжимала рукоять пестика. Сначала они шли. Потом перешли на лёгкий бег. Потом помчались. Темп задавала Гермиона.       — Я только высох! — возмутился Малфой, когда они приблизились к кромке воды. Она сделала ещё шаг.       И ещё один.       А потом… Пошла по воде.       Она продолжала тянуть его за собой — и Малфой тоже шагнул на поверхность моря. Они двигались всё быстрее. Выше. Выше. Теперь они уже не бежали по воде. Они мчались по небу.       — Это ближе, чем кажется! — крикнула Гермиона.       — Я до сих пор не понимаю, на что мы вообще смотрим!       — На это! — Она указала прямо на солнце, зависшее в дюйме над горизонтом.       — Что?!       Но дальше она уже ничего не услышала. Потому что они достигли цели. И мир вспыхнул ослепительной белизной.

***

      Они шагнули в дверь — и оказались в саду.       Цветы были повсюду. Всех мыслимых оттенков. Всех форм и размеров. А между ними, свисая с толстых зелёных лоз, покачивались полупрозрачные семенные коробочки, светящиеся изнутри мягким живым светом.       Гермиона посмотрела на Драко.       Он медленно поворачивался вокруг, пытаясь вобрать в себя увиденное.       — Это и есть тот самый сад?       — Да, — тихо ответила она. — Наверное.       Красота окружала их со всех сторон. И даже сверху. Потому что цветы и зелень росли и над головой. Будто они стояли внутри живого кокона жизни и созидания.       Сад Гекаты.       Любимое место Гермионы во всей вселенной.       — Это… невероятно, — выдохнул Драко, чуть приоткрыв рот и медленно оглядываясь по сторонам.       Гермиона провела здесь бессчётные часы — среди цветов и крошечных семенных вселенных — и уже давно перестала смотреть на это место с прежним благоговением.       Но сейчас она видела его иначе, когда смотрела, как Драко наклоняется к алой розе и осторожно касается лепестков. Как потом тянется к ярко-жёлтому крокусу, будто поймавшему солнечный луч.       — И насколько он большой? — спросил Драко.       Гермиона пожала плечами.       — Честно? Не знаю. В отличие от Ни-тамья, здесь можно идти бесконечно и всё равно никуда не прийти. Он одновременно воспринимается маленьким, как комната… и огромным, как океан. Правда же?       — Правда. И как это работает?       — Не знаю. Но у меня есть теория. — Гермиона неопределённо махнула рукой. — Когда семена созревают, они падают со стебля… а потом каким-то образом появляются там. Ну… где-то ещё.       — То есть Геката за ними не ухаживает? Она вообще настоящее существо?       Гермиона снова пожала плечами.       — Не знаю, Драко. Может, настоящее. Может, мы просто не способны её увидеть.       Он посмотрел на неё подозрительно.       — И кто вообще рассказал тебе эту историю?       — Это очень старая история, — уклончиво ответила она. — Я услышала её от очень старого рассказчика.       По его лицу было видно: он понял, что дальнейшие расспросы только сильнее его разозлят. Поэтому Малфой сдался и позволил саду снова себя отвлечь.       — Почему бы тебе пока не осмотреться, а я поищу нить? — предложила Гермиона. Уговаривать его не пришлось.       Сама же она закрыла глаза и сосредоточилась на материи и энергии внутри себя — той самой, из которой были сотканы нити. Если поблизости есть хотя бы одна, она почувствует. И действительно. Очень скоро что-то дёрнуло за невидимую леску внутри.       Гермиона пошла за этим ощущением. Оно привело её к маленькой коробочке с семенами, покачивавшейся среди тонких белых асфоделей.       — Малфой! — позвала она.       Минуту спустя он уже стоял рядом.       — Нашла? — спросил он. Потом проследил за её взглядом. И замер. — Подожди… оно внутри?       Да.       Крошечная золотая нить обвивала светящееся семя, мирно спавшее в глубине коробочки.       — Но это же…       — Да, — тихо перебила Гермиона. — Совсем маленькое.       — И нам придётся…       — Да.       — Ты уже делала это раньше?       — Один раз, случайно. И это было не... нехорошо. Я не хочу делать этого снова, но думаю, мы должны.       — Но...       Они смотрели друг на друга, осознавая всю серьёзность и тяжесть того, что им предстояло сделать. Не впервые Гермиона пожалела, что её магия не умеет управлять и метафорической гравитацией тоже.       — Я сделаю это, — вдруг решительно сказал Драко. И прежде чем успел передумать — будто боялся дать себе время осознать происходящее — протянул руку и сорвал коробочку с лозы. Цветы и листья вокруг едва заметно дрогнули. Но больше ничего не произошло.       Он поднял светящуюся сферу размером с мяч для гольфа, и они оба снова склонились над ней.       — Она мягкая, — тихо сказал он. — Кажется, я мог бы вскрыть её просто пальцами.       — Мог бы, — ответила Гермиона. — Это всё равно, что чистить клементин.       — Гермиона, — произнёс он, глядя ей прямо в глаза. В его взгляде смешались благоговение и страх. — Мне кажется… я не должен быть способен на такое.       Она медленно покачала головой.       — Помнишь, Малфой, есть только абсурд? Просто не думай об этом. Иначе сойдёшь с ума.       Тогда он осторожно раскрыл семенную коробочку и вынул крошечное семя. Лишившись своего уютного убежища, оно вспыхнуло ярче — словно крупица звёздной пыли.       А вокруг него вилась золотая нить.       Он передал семя Гермионе, и она бережно размотала нить.       Где-то там существовали настоящие миры. Люди. Места. Существа. Идеи. И все они были в опасности.       Гермиона подцепила нить двумя пальцами, а в другой руке всё ещё держала семя.       — Что делать с семечком? — спросил Драко.       Оно уже тускнело. Свет медленно угасал, превращаясь в слабое мерцание.       — Оставь себе, — сказала она.       Он забрал семя и убрал в карман.

***

      Вскоре они вернулись на Болото. Оба — тихие, задумчивые, и почти не разговаривали.       Мэгги радостно встретила их, и они, усталые до самых костей, вскарабкались по её верёвочной лестнице и прошли через синюю дверь. Первым делом Гермиона убрала нить к остальным — в самое надёжное место, какое только знала.       А потом стало мучительно очевидно, что делать дальше.       Она подошла к нижнему шкафчику и вытащила старую бутылку вина.       — А ты, Грейнджер, оказывается, скрывала от меня запасы, — заметил Малфой, растянувшись поперёк кровати.       Гермиона выдернула пробку зубами.       — Это не вино. Ну… технически вино. Манговое. Я сбраживаю сок, и получается… Скажем так, оно очень крепкое. Так что осторожнее.       Осторожным он не был.       Они передавали бутылку друг другу, сидя на кровати лицом к лицу и соприкасаясь коленями. Оба погрузились в тихую грусть, но отчаянно старались не дать этой грусти затянуть их слишком глубоко.       Через какое-то время Гермиона заметила, что Малфой всё ниже сползает по покрывалу.       — Прости за сегодняшний день, — тихо сказала она. — Но я рада, что мы достали нить. Завтра сплетём их вместе и сделаем перчатки. Ты потрясающе справился, Малфой. Я правда рада, что ты был там со мной.       После этих слов он будто ожил. Посмотрел на неё иначе. Внимательнее.       — Как ты вообще выжила, Грейнджер? Как ты всё это выдержала?       Она рассмеялась, решив, что он просто драматизирует.       — Я серьёзно. Ты… невероятная. Всегда была такой, но сейчас… ты изменилась. Стала чем-то… не знаю… почти легендой. Понимаешь?       — Ты пьян, Малфой.       — Возможно, — упрямо ответил он. — Но это не делает мои слова менее правдивыми. Ты гениальная. Пугающая. Дикая. Совершенно одичавшая. И… и такая красивая.       Одно-единственное слово — и воздух в комнате изменился.       Он смотрел на неё сияющим взглядом. Наверное, она тоже была пьяна.       И ей ужасно не нравилось, что именно последнее признание отозвалось внутри сильнее всего. Хотя, может быть, дело было не только в этом. Может быть, красивой в его глазах её делало всё остальное — её необузданность и гениальность.       Разве так уж плохо, если два одиноких человека, связанных теперь нитями судьбы и какой-то невозможной космической силой, нашли друг в друге утешение?       Но… Драко Малфой?       Она посмотрела на него. Капля мангового вина медленно скатилась по его подбородку.       Гермиона подалась вперёд и слизнула её. Когда она отстранилась, чтобы увидеть его реакцию, шок на лице Малфоя уже сменялся триумфом — как будто он только что поймал её в ловушку. Может, так оно и было.       Может быть, все его тяжёлые вздохи, закатывания глаз и показное раздражение и были той самой ловушкой для болотной ведьмы.       Она выдержала его взгляд. Это было приглашение.       Он подался к ней так стремительно, что она успела лишь запоздало испугаться его слишком острого подбородка, летящего прямо ей навстречу. Но потом его губы коснулись её губ... и всё остальное перестало иметь значение. Он целовал её так, будто задыхался, а она была последним глотком воздуха. Но в его поцелуе не было ничего резкого, только нежность.       И неважно, нравился ли он ей, нравилась ли она ему или они просто были одиноки, — всё это больше не имело значения. Потому что поцелуй был всем, всем, всем.

            Его поцелуй был алой-алой розой.

            А её рот расцвёл, как резаная рана.