Mom's voice.

День начался с того, что Оливер Вуд, казалось, окончательно потерял связь с реальностью из-за предстоящего матча. Он преследовал Гарри повсюду, буквально вдалбливая в него тактические советы по квиддичу, словно от этого зависела жизнь всей школы. Когда мы с Лизой проходили мимо, я слышала, как он надрывно кричал Гарри: «Диггори силён на поворотах, Гарри, попробуй петлять!». Я чувствовала, что сегодня произойдет что-то неприятное. Атмосфера в замке была наэлектризована, и это предчувствие усилилось, когда мы вошли в класс защиты от тёмных искусств. Мы с Лизой заняли места, переговариваясь о том, что профессор Люпин и сегодня даст нам что-то интересное. Но когда дверь распахнулась и в класс вошёл не Люпин, а Снейп, по рядам прокатился глухой стон разочарования. Гарри влетел в кабинет с десятиминутным опозданием, тяжело дыша. Снейп сидел за учительским столом — его чёрная мантия казалась ещё чернее, а взгляд — ещё холоднее, чем обычно. — Урок начался десять минут назад, Поттер, минус десять очков Гриффиндору. Садитесь, — процедил он, даже не глядя на Гарри. Я видела, как Гарри замер. Он выглядел растерянным, почти напуганным. — Где профессор Люпин? — спросил он, и в классе воцарилась гробовая тишина. Профессор ухмыльнулся — это была кривая, неприятная ухмылка, от которой у меня внутри всё перевернулось. — Ему нездоровится. По-моему, я велел вам сесть. Гарри не отступал, он пытался добиться правды, но Снейп лишь сверкнул глазами, и с каждым словом Гарри очки Гриффиндора таяли. «Минус пять», «ещё пятьдесят» — Он явно наслаждался этим моментом. Когда Гарри наконец сел, я видела, как он сжимал кулаки под партой до побелевших костяшек. Снейп начал свой урок с того, что публично выставил профессора Люпина безалаберным учителем. Гермиона не выдержала. Она выпрямилась, её голос дрожал от возмущения, когда она начала перечислять всё, что мы уже прошли: боггартов, красных колпаков, гриндилоу. — Помолчите, мисс Грейнджер, — голос Снейпа был ледяным. — Я не спрашивал, что вы прошли. Мне лишь хотелось указать на безалаберность профессора Люпина. Когда Дин Томас вступился за Люпина, назвав его лучшим учителем, я видела, как в глазах нашего профессора вспыхнула ярость. Он открыл учебник на странице 394, и когда никто не ответил на вопрос об оборотнях, он начал издевательски высмеивать нас всех. Самый болезненный момент настал, когда Гермиона, не в силах сдержаться, попыталась ответить. — За то, что среди вас имеется столь докучливая всезнайка, лишаю Гриффиндор ещё пяти очков, — прошипел он. Гермиона залилась краской до корней волос. Я видела, как её плечи опустились, как она схватилась за край мантии, стараясь сдержать слёзы. В классе стояла такая тишина, что было слышно, как скрипят перья. Я сидела, сжимая в руках перо, и чувствовала, как к горлу подкатывает ком от несправедливости. Мне было жалко её до боли — она всегда была такой прилежной, а он использовал её знания как повод для унижения. — Вы задали вопрос, Гермиона знает на него ответ! — вдруг воскликнул Рон. В классе ахнули. Я испуганно посмотрела на Лизу — та была бледной, как смерть. Снейп медленно, словно хищник, начал приближаться к парте Рона. Он наклонился так низко, что их лица оказались почти вплотную. Его голос был шёпотом, который звучал громче крика: — Вы будете наказаны, Уизли, — прошипел он, и в этом шёпоте было столько яда, что, казалось, даже воздух вокруг стал тяжелее. — И если вы ещё когда-нибудь позволите себе критиковать мой стиль преподавания, то очень пожалеете. Я вам это обещаю. После этих слов страх окончательно сковал нас. До конца урока мы не издали ни звука — только слышалось нервное скрипение перьев по пергаменту. Снейп ходил между партами, проверяя наши тетради. То и дело до нас долетали его язвительные комментарии, которыми он пытался обесценить всё, чему нас учил Люпин. — Объяснение никуда не годится, — бросил он, проходя мимо чьей-то парты. — Неверно, ползучие водяные живут в Монголии… Профессор Люпин поставил за это четыре? Я бы пожалел и двойки… У меня сжимались кулаки. Я смотрела на свои записи, которые сделала на уроках Люпина, и чувствовала, как во мне закипает глухое раздражение. Люпин был добрым, он по-настоящему учил нас, а Снейп...он просто хотел показать свою власть. Когда прозвенел звонок, никто не пошевелился. Снейп задержал нас, окинув ледяным взглядом. — Домашнее задание к понедельнику: написать два свитка о том, как распознать и обезвредить оборотня. Уизли, останьтесь, я назначу вам наказание. Мы начали выходить, переглядываясь с Лизой. В коридоре поднялся шум — все были в ярости. Мы с Лизой оказались неподалеку от Гарри и Гермионы, которые горячо обсуждали случившееся. — Конечно, он метит на место Люпина, но он никогда ещё не позволял себе говорить в таком тоне о других преподавателях! — Гарри был рассержен не меньше остальных.— Чего он так взъелся на Люпина? Может, из-за того боггарта? Гермиона выглядела потерянной, её всё ещё трясло после того, как Снейп публично принизил её. — Не знаю, — тихо отозвалась она. — Очень надеюсь, что профессор Люпин скоро поправится… Минут через пять к нам присоединился Рон. Он выглядел так, будто готов взорваться от злости. Его лицо было красным, а кулаки сжаты. — Знаете, что этот… — он выпалил в адрес Снейпа такое ругательство, что Гермиона лишь охнула и укоризненно воскликнула: Рон!. — Знаете, что он заставил меня делать? Чистить утки в больничном крыле! И без волшебства! — Рон буквально клокотал. — Почему Блэку не пришло в голову спрятаться в его кабинете? Прикончил бы его, и все бы ему только спасибо сказали..

***

Обед в Большом зале проходил под аккомпанемент разбушевавшейся стихии. Снаружи было так темно, что в зале зажгли дополнительные факелы, но их дрожащий свет лишь подчеркивал мрачную атмосферу. Мы с Лизой сидели за столом нашего факультета, наблюдая за тем, как гриффиндорцы буквально впитали в себя все общее напряжение. — Посмотри на Вуда, — тихо сказала Лиза, кивая в сторону гриффиндорского стола. — Он выглядит так, будто собирается не в квиддич играть, а вести войско на верную смерть. Я посмотрела туда. Оливер Вуд сидел, вцепившись в кубок с тыквенным соком, и, казалось, вообще не замечал еды. Он не переставая что-то нашептывал Гарри, который выглядел совершенно измотанным. Гарри почти не притрагивался к еде, его взгляд был прикован к столу, словно он пытался найти в деревянной поверхности ответы на все свои вопросы. Гермиона и Рон сидели рядом с ним, и их лица были не менее хмурыми. Гермиона постоянно поглядывала на часы, а Рон, похоже, всё ещё не отошел от назначенного наказания — его движения были дергаными, а в глазах читалась сдерживаемая ярость. — Они так обсуждают смену ловца, — заметила я, прислушиваясь к обрывкам фраз. — «Пуффендуй», «Диггори»...Гарри явно не в восторге от этой замены. В какой-то момент я почувствовала на себе пристальный взгляд. Это было привычное, уже почти навязчивое ощущение. Я медленно перевела глаза к столу Слизерина. Драко Малфой громко жаловался на свою «травмированную» руку, театрально морщась, когда кто-то случайно задевал его плечо. Но Тео...он сидел чуть поодаль от этой сцены. Его локти упирались в стол, пальцы были переплетены, а взгляд, холодный и отстраненный, был направлен точно на меня. Я замерла, сжимая в руке нож для масла. В его глазах читалось что-то, чего я не могла разгадать: ни насмешки, ни злобы, лишь глубокое, почти болезненное ожидание. Мне стало не по себе — так, будто он видел меня насквозь, видел мой страх перед этим матчем, перед этой ночью, перед будущим. — Вилу? — Лиза легонько толкнула меня под столом. — Ты чего застыла? — Просто...странно всё это, — выдохнула я, наконец отводя взгляд. — Слизеринцы такие довольные, будто Гриффиндор уже проиграл, хотя матч даже не начался, а так же будто это они их соперники и уже их растоптали. — А что им терять? — Лиза пожала плечами, хотя её голос звучал менее уверенно. — Малфою даже играть не надо, чтобы всех раздражать. После обеда гриффиндорцы поднялись и направились к выходу, направляясь, скорее всего, в раздевалку. Они шли плотной группой, словно пытаясь защитить Гарри от всего мира. Я проводила их взглядом, чувствуя, как внутри нарастает тяжесть. — Пойдем, — сказала я Лизе. — Нужно подготовиться к вечеру. Если мы собираемся на трибуны, нам нужно найти что-то, что не даст нам промокнуть до нитки за пять минут. Мы встали, чтобы уйти, и я снова, словно магнит, была вынуждена обернуться. Тео уже поднялся из-за стола. Он был выше многих своих однокурсников, и в этой толпе, среди шума и гама, он казался одиноким островом. Он смотрел мне вслед — я чувствовала это кожей — и это чувство преследовало меня всю дорогу до нашей башни. В воздухе пахло дождем и чем-то металлическим, почти предгрозовым.

***

Мы с Лизой пробирались через поле, вцепившись друг в друга так крепко, что у меня побелели пальцы. Ветер был таким яростным, что казался живым существом, пытающимся сбросить нас с ног. С неба лило как из ведра; казалось, Хогвартс решил смыть нас всех в Запретный лес. — Мы ничего не увидим, Вилу! — кричала Лиза мне на ухо, перекрывая вой ветра. — Зачем мы вообще вышли из замка? Я не отвечала, только сильнее куталась в дождевик. Когда мы добрались до трибун, поле уже было похоже на огромное болото. Я мельком заметила Малфоя, Крэбба и Гойла под огромным зонтом — они смеялись, тыча пальцами в сторону Гарри, который выглядел маленьким и беззащитным на фоне этой стихии. Моё сердце болезненно сжалось. Когда четырнадцать игроков взмыли в воздух, я перестала дышать. Это было безумие. Красные и желтые пятна — игроки — носились сквозь пелену дождя, становясь почти невидимыми. Я вглядывалась в небо, пытаясь разглядеть Гарри, но всё сливалось в серый, холодный хаос. — Боже, он же упадет! — выдохнула Лиза, когда очередной бладжер пролетел в опасной близости от кого-то в алой форме. Вскоре Вуд взял тайм-аут. Мы с трибун видели, как игроки спикировали в лужу. Когда игра возобновилась, Гарри стал летать иначе — увереннее, быстрее. Но буря усиливалась. Вспыхнула молния, и я на секунду зажмурилась. Когда открыла глаза, мой взгляд случайно упал на верхние пустые ряды трибун, прямо на фоне темного, грозового неба. Я замерла. Там, абсолютно неподвижно, стояла огромная черная фигура. Лохматый пес. — Лиза... — я сжала её руку до боли. — Смотри туда. Наверху. Видишь? Но как раз в этот момент снова громыхнуло, и новая вспышка молнии ослепила нас. Когда зрение вернулось, пустое место на трибунах было пустым. Пес исчез. У меня внутри всё оборвалось — холод, который я чувствовала до этого, показался лишь легким сквозняком по сравнению с тем, что последовало дальше. Вдруг случилось что-то немыслимое. Шум дождя, крики болельщиков, свист ветра — всё это исчезло. Стадион погрузился в мертвую, неестественную тишину. Я видела, как Гарри, застыв в воздухе, начал медленно падать. А потом я увидела их. Дементоры. Около сотни существ в лохмотьях, плывущих над полем. Воздух вокруг стал настолько холодным, что я почувствовала, как мои собственные слезы замерзают на щеках. Я видела, как Гарри, словно подкошенный, теряет контроль над метлой. Он падал. Он падал с огромной высоты, а эти тени тянулись к нему, как голодные призраки. — Гарри! — закричала я, но мой голос утонул в этой страшной тишине. Я видела, как он рухнул в грязь. Стадион взорвался криками, но я не слышала слов. Я видела только бездвижное тело Гарри в луже. Лиза плакала, уткнувшись мне в плечо, а я не могла пошевелиться. В этот момент я впервые по-настоящему поняла, что в стенах нашей школы поселилось нечто, против чего у нас нет оружия. Позже, когда нас пустили в больничное крыло, там царила атмосфера похорон. Команда Гарри была покрыта грязью, все были в шоке, лица бледнее простыней. Гарри лежал на койке, и казалось, что жизнь только-только возвращается в его тело. Я стояла в стороне, наблюдая за ними. Гермиона плакала, Рон выглядел подавленным. Гарри присел на кровати, и я видела этот лихорадочный блеск в его глазах. Он не помнил падения. Он спрашивал о матче. — Мы что, проиграли? — прошептал он. В этот момент я посмотрела на Лизу. Мы обе знали: исход игры был сейчас самым незначительным событием. Мы видели дементоров. Мы видели, как Гарри падал. И я не могла отделаться от мысли, что тот лохматый пес, которого я видела на трибунах, был как-то связан с этим кошмаром. — Диггори поймал снитч, — слова Джорджа прозвучали как приговор. Я видела, как Гарри вздрогнул. Он закрыл лицо руками, и я почувствовала такую острую жалость, что мне самой захотелось спрятаться. — Ладно тебе, Гарри, ты никогда ещё не упускал снитч, такое происходит иногда не воспринимай близко к сердцу! — Фред пытался шутить, но даже в его голосе сквозило отчаяние. Они начали обсуждать очки, комбинации, шансы на победу — всё это казалось таким бессмысленным на фоне того, что мы только что пережили. Гарри просто лёг, отвернувшись к стене. Мадам Помфри, ворча что-то о нерадивых посетителях, выпроводила команду, и только Рон с Гермионой остались у кровати. Я хотела уйти, чтобы не мешать им, но слова Гермионы заставили меня замереть. — Видел бы ты, как рассердился Дамблдор...Я никогда его таким не видела, — голос Гермионы дрожал, она была белее полотна. — Ты стал падать, он выбежал на поле, нацелил палочку на дементоров. Из неё вылетело серебристое облако и дементоров как ветром сдуло. Я слушала её и вспоминала ту холодную мглу, тот ужас, который заставил моё сердце остановиться. Дамблдор...даже для него эти твари были угрозой, раз он был так яростен. Рон начал что-то говорить про то, как Дамблдор сам принёс Гарри в школу, но я уже не могла слушать. Мой взгляд упал на что-то, что Рон и Гермиона принесли с собой. Как раз в этот момент Гарри спросил про метлу, в палате воцарилась тишина. Гермиона и Рон выглядели так, будто им нужно признаться в убийстве. — Она...она угодила прямо в Гремучую иву, — выдохнула Гермиона. У меня внутри всё оборвалось. Гремучая ива. Я помнила, как в начале года мы с Лизой видели, как она в щепки разнесла чью-то приземлившуюся слишком близко сову. А «Нимбус-2000»...Гарри так его любил. Гермиона нагнулась и вытряхнула на кровать содержимое мешка. Это была кучка щепок. Просто жалкая, безжизненная кучка обломков, которые когда-то были лучшей метлой. Я не выдержала. Прикрыв рот рукой, чтобы не всхлипнуть, я тихо развернулась и вышла из больничного крыла. В коридоре было пусто, лишь факелы равнодушно мерцали на стенах. Внезапно из-за поворота показался Тео. Он шёл медленно, его мантия была сухой — он, видимо, вообще не выходил на поле. Он остановился, увидев меня, и в его глазах, привычно холодных, я на мгновение заметила странную тень. — Поттер проиграл, — сказал он, и в его голосе не было ни капли насмешки. Это была констатация факта, которая прозвучала почти как вопрос. — А ты выглядишь так, будто мир рухнул. Я промолчала, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Мне хотелось крикнуть ему, что он ничего не понимает, но от этой близости — от осознания того, что он здесь, что он видит, как я плачу из-за брата — у меня перехватило дыхание. — Мир не рухнул, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Но сегодня было очень страшно. Ты ведь не был там, Тео. Ты не видел... Он сделал шаг в мою сторону, и я невольно отступила, вжавшись в холодный камень стены. — Я видел достаточно, — ответил он тихим, вкрадчивым голосом. — Ты всегда смотришь не туда, Виола. После того как Тео произнёс свои последние слова он не стал ждать моего ответа. Он просто развернулся и медленно пошёл по коридору, его мантия бесшумно скользила по каменным плитам. Я стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и в ушах всё ещё звенел его спокойный, почти безразличный голос. В нём не было сочувствия, но было что-то такое, от чего у меня внутри всё дрожало. Я проводила его взглядом, пока он не скрылся за поворотом, а затем, с трудом дыша, поплелась в сторону спальни. Выходные в Хогвартсе тянулись бесконечно долго. Я знала, что Гарри всё ещё в больничном крыле — слухи в школе разлетаются мгновенно. Я слышала, как девочки из Гриффиндора обсуждали его состояние, как кто-то приносил ему открытки, как команда приходила просить прощения. Я старалась не приближаться к больничному крылу. В нашей гостиной было тихо. Я сидела у окна, глядя на то, как замок постепенно отходит от вчерашнего ужаса. Лиза пыталась меня развлечь, но я была где-то далеко. — Вилу, ты ведь понимаешь, что он поправится? — спросила она, положив руку мне на плечо. — Он сильный, Гарри со всем справится. — Я знаю, — тихо ответила я. — Но дело не только в падении, Лиз. Там было что-то ещё. Что-то, что мы не должны были видеть. Я не рассказала ей про пса. Не рассказала про тот ледяной ужас, от которого у меня до сих пор сводило челюсть. Гарри, должно быть, сейчас там, в своей кровати, переживает всё это заново. Я представляла, как он лежит в тишине больничного крыла, и мне становилось не по себе. Я прикрыла глаза, и передо мной снова всплыл Тео, его холодный взгляд и слова, брошенные как вызов. «Ты смотришь не туда». Может, он был прав? Может, я слишком зациклилась на Гарри и этом кошмаре, не видя того, что происходит в тени, за спинами всех нас? Я задрожала, плотнее закутавшись в мантию. В эту ночь мне тоже не спалось. Снаружи снова поднялся ветер, и в его вое мне почудился чей-то далёкий, срывающийся плач. Глухая полночь — самое опасное и в то же время самое честное время в Хогвартсе. Коридоры, днём шумные и переполненные, сейчас казались бесконечными туннелями, полными теней. Я накинула свою мантию, стараясь не разбудить Лизу, которая, к счастью, спала крепким сном. Моё сердце колотилось где-то в горле. Я знала, что нарушаю правила, что меня могут застать в любой момент, но эта тянущая пустота внутри не давала покоя. Мне нужно было увидеть Гарри. Увидеть, что он дышит, что он не раздавлен тем ужасом, который я видела в его глазах, когда он падал. Ступени лестниц, казалось, скрипели под моими ногами гораздо громче обычного. Я то и дело замирала, вслушиваясь в тишину, в которой эхом отдавался каждый мой шаг. Замок словно наблюдал за мной. Наконец, я добралась до дверей больничного крыла. Они были приоткрыты, что меня несказанно удивило — мадам Помфри обычно запирала их на все замки. Я осторожно проскользнула внутрь, стараясь не издать ни звука. В больничном крыле было темно, лишь узкие полоски лунного света разрезали пространство, освещая ряды пустых коек. В самом конце, ближе к окну, я увидела Гарри. Он не спал. Он лежал, глядя в потолок, и его лицо в серебристом свете казалось совсем детским, бледным и измученным. Рядом на тумбочке, словно какой-то немой укор, лежала та самая кучка щепок — остатки его метлы. Это зрелище пронзило меня острее, чем любой крик. Я сделала шаг, пол под ногой предательски скрипнул. Гарри вздрогнул и резко повернул голову. Его глаза, расширенные от напряжения, уставились в темноту, туда, где стояла я. — Кто здесь? — прошептал он. Его голос звучал хрипло, как будто он не произносил ни слова весь день. Я вышла из тени, чувствуя себя невероятно глупо и неуместно. — Это я. Гарри приподнялся на локтях, его дыхание сбилось. — Виола? Ты...ты как сюда попала? Мадам Помфри... — Я просто хотела узнать, как ты, — я подошла ближе, чувствуя себя незваной гостьей в его личном аду. — Никто не знает, что я здесь. Гарри, ты…ты в порядке? Он опустил взгляд на щепки на своей тумбочке, а затем снова посмотрел на меня. В его взгляде не было злости, только какая-то бездонная усталость, которая пугала меня больше, чем любые дементоры. — Я в порядке, — тихо сказал он, но это была ложь, которую мы оба понимали. — Просто...мне никак не удаётся заснуть. Слишком тихо. Когда становится тихо, я...слышу вещи, которые не хочу слышать. — Я видела их, Гарри, — призналась я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Дементоров. Я видела, как ты падал. Это было самое страшное, что мне приходилось видеть в жизни. Гарри молчал, глядя куда-то сквозь меня. — Знаешь, — наконец выдавил он, — я слышал голос, голос нашей мамы. Она кричала, когда...когда всё это происходило. Я никогда прежде не слышал её голос, но теперь...я слышу этот крик каждый раз, когда закрываю глаза. Я осторожно присела на край соседней койки. Холод ночного воздуха в больничном крыле пробирался под мантию, заставляя кожу покрыться мурашками, но я почти не чувствовала этого. Всё моё внимание было приковано к Гарри. Он лежал в полумраке, бледный и такой беззащитный. — Гарри, — тихо позвала я. Он вздрогнул, но не ответил, просто посмотрел на меня своими огромными, полными усталости глазами. — Я знаю, как тебе больно. Но, Гарри...как бы ни было страшно слышать те слова, ведь это всё же наша мама. Я сделала паузу, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой мысли. — И мне так...мне так хочется узнать, как же звучал её голос, — я мягко улыбнулась ему. — Расскажи мне, пожалуйста. Какой он? Гарри медленно закрыл глаза. Его дыхание стало прерывистым, но он не отстранился. Напротив, он словно искал в моих словах опору. — Он был... — Гарри замолчал надолго. Его голос прозвучал так хрупко, будто он боялся рассыпать воспоминание. — Он был необыкновенно чистым, Виола. В её голосе было столько жизни, столько тепла, что это почти больно слышать. Как будто она пыталась выстроить вокруг нас — вокруг тебя и меня — стену, чтобы никакой холод не добрался до наших сердец. Он открыл глаза, и в них блестели слёзы. — Мне иногда кажется, что она пела, — выдохнул он, глядя куда-то вверх, в пустоту. — Что этот крик — только оболочка, а внутри — колыбельная. Что она старалась успокоить нас до самого конца. Она не хотела, чтобы мы боялись. Я слушала его, затаив дыхание, и чувствовала, как по щеке скатилась слеза. — Гарри,знаешь, сейчас моя главная мечта это услышать её голос, — прошептала я, глядя на брата. — Просто хочется услышать, как мама зовет меня по имени, хоть один раз, я так этого хочу. Гарри слабо улыбнулся, и в этой улыбке было столько боли и понимания, что мне не нужно было больше ничего объяснять. Мы были двумя половинками одного целого, и нам не нужны были длинные речи, чтобы осознать наше общее горе. — Ты не должна была приходить, — тихо сказал он, не отводя от меня взгляда. — Хотя...я рад, что ты здесь. Когда ты рядом со мной, мне легче. Я накрыла его руку своей, чувствуя, как пульсирует в ней жизнь. — Поэтому я здесь, — твердо сказала я. — Я часть тебя, а ты часть меня и это не изменить. Гарри медленно кивнул, его глаза начали закрываться, и я видела, как напряжение, которое терзало его с самого матча, наконец отступает. Он позволил себе расслабиться, зная, что я рядом. — Спи, — прошептала я, наклонившись к нему. — Мама ведь наверняка хотела чтобы мы были счастливы, ни о чем не переживали и до самого конца были вместе поддерживая друг друга, мы ведь одна семья.