Глава 3

      «Логово Разбитых Рогов» встретило нас привычным гомоном — тем особенным, густым звуковым варевом, в котором перемешались звон кружек, гогот подвыпивших искателей приключений и надрывный фальцет певицы на маленькой сцене, тщившейся перекричать общий шум. Воздух здесь был плотным, пропитанным запахом жареного мяса, дешёвого эля и пота — той самой субстанцией, из которой, если верить местной мифологии, и был замешан фундамент Нексара.       Мы заняли угловой столик. Мария, разумеется, сразу же взгромоздилась на лавку с ногами, поджав их под себя с той особенной, звериной грацией, которая делала любое её движение одновременно неловким и завораживающим. Жанна села напротив, спиной к стене — старая привычка профессионала, от которой она не отказывалась даже в минуты, казалось бы, абсолютного покоя. Я оказался между ними, как буфер, как точка равновесия, как та самая ось, вокруг которой вращались сейчас две совсем разные вселенные.       Заказ сделали быстро и без изысков. Нам принесли много мяса, овощи, которые в Нексаре ценились едва ли не дороже золота, хлеб — грубый, чёрствый, но пахнущий так, как может пахнуть только хлеб для того, кто не ел нормально целый день, и, конечно, эль. Это был нормальный, добротный эль, который не разрывает сознание на части, а лишь слегка смягчает грани реальности, делая их более терпимыми.       Первые минуты за столом царило блаженное молчание. Мы жадно, торопливо ели, почти не жуя, отдавая дань тому первобытному голоду, который накапливается после недели на сухих пайках и воде. Мария вгрызалась в мясо с той непосредственной свирепостью, которая заставила бы любого здравомыслящего человека отодвинуться подальше, но здесь, в этом углу, она была в своей стихии. Жанна ела аккуратно, но быстро, методично, как и всё, что она делала в этой жизни. Я же просто наслаждался процессом — тем, как еда наполняет тело, как отступает последняя слабость после недельного забвения.       И было в этом моменте нечто глубоко правильное. Нечто такое, что заставляло забыть о всех опасностях, обо всех вопросах, оставшихся без ответа, о той игре, что разворачивалась где-то наверху, в чертогах Баронов. Просто еда. Просто тепло. Просто две женщины рядом, чьё присутствие ощущалось почти физически — касанием, дыханием, тем особым током, который возникает между людьми, прошедшими через общее испытание.       Я поймал себя на мысли, что глупо, расслабленно улыбаюсь, не контролируя лицевые мышцы. Впервые за долгое время улыбка не была маской, не была инструментом, не была попыткой скрыть подлинные чувства. Она просто была.       — Чего лыбишься, старый? — спросила Мария, отрываясь от очередного куска и глядя на меня своими янтарными глазами, в которых, кажется, начинало просыпаться обычное любопытство.       — Того, что жив, — ответил я просто. — Того, что вы здесь. Того, что мясо горячее, а эль не отдаёт крысиным помётом. Разве этого мало?       Она хмыкнула, но в этом хмыканье не было привычной насмешки. Было что-то тёплое, почти довольное.       — Мало, — заявила она, однако тут же потянулась за следующим куском, демонстрируя, что с её стороны возражений против такого порядка вещей не имеется.       Жанна улыбнулась — той редкой, почти неслышной улыбкой, которая появлялась на её лице только в минуты абсолютного покоя. Она ничего не сказала, но её рука под столом нашла мою и легонько сжала. Жест, полный той интимной, невысказанной благодарности, которая не нуждается в словах.       Мы ели дальше. Говорили о пустяках. О том, что завтра нужно будет заглянуть в гильдию, поискать новый данж. О том, что пора бы обновить снаряжение, потому что старые доспехи Жанны, пусть и выменянные на новые, всё ещё оставляли желать лучшего. О том, где достать артефакт на ману, не влезая в долги, которые потом придётся отрабатывать годами.       Это были обычные разговоры, отдающие бытом и скукой. Вот только в этой скуке было столько жизни, сколько я не испытывал за все предыдущие недели, полные смертельных опасностей и метафизических прозрений.       А потом дверь таверны распахнулась.       Не просто открылась, как открываются двери для входящих, а именно распахнулась — с тем особенным, тяжёлым звуком, который заставляет замолкать ближайшие столики и оборачиваться всех, кто сидит достаточно далеко, чтобы не видеть причину.       Я поднял глаза от кружки с элем и увидел его.       Сначала мне показалось, что это призрак. Или порождение больного воображения, которое после недели в пустыне и последующей комы ещё не до конца пришло в норму. Фигура, застывшая в дверном проёме, была соткана из одних лишь теней и острых углов. Истощённая, почти скелетообразная, она держалась на ногах с тем невероятным усилием, с каким держатся только те, кого ведёт вперёд одна лишь ненависть, выжженная до самого донышка души.       Чёрная шерсть, местами пепельная, седая, но не от возраста, а от того, что возраст в Нексаре измеряется не годами, а пережитым. Она висела клоками, свалявшаяся, грязная, кое-где запёкшаяся кровью, превратившей её в подобие панциря. Сквозь эту шерсть проступали рёбра — каждое можно было пересчитать, как чётки, как ступени, ведущие в никуда.       Зверолюд, волк. Нет, не волк — тот, кто был волком когда-то, до того, как проклятый данж высосал из него всё, включая сам образ зверя. Он ковылял между столиками, не замечая испуганных взглядов, не слыша приглушённых проклятий тех, кому приходилось уступать ему дорогу. Его глаза — жёлтые, горящие тем особенным, безумным огнём, который зажигается только на грани полного истощения — были устремлены в одну точку, в нашу точку, в меня.       Он остановился в шаге от нашего стола. Его грудь тяжело вздымалась, дыхание вырывалось с хрипом, свистом, с тем звуком, какой издаёт кузнечный мех, доживающий последние дни. От него пахло гарью, пеплом и смертью. Это был тот особенный, приторный запах разложения, который сопровождает тех, кто слишком долго находился среди трупов.       Жанна отреагировала мгновенно. Её рука, только что сжимавшая мою под столом, метнулась к поясу, где висели кинжалы. В глазах вспыхнула та холодная, расчётливая готовность, которая превращала её из просто женщины в идеальное орудие убийства.       — Отойди, — произнесла она. Голос был ровным, но в этой ровности чувствовалась сталь. — Ты мешаешь нам есть.       Зверолюд даже не взглянул в её сторону. Его взгляд, неотрывный, горячечный, буравил меня. Он смотрел так, будто от силы этого взгляда зависело, испепелит ли он меня на месте или оставит жить для более мучительной казни.       Мария, до этого момента занятая мясом, вдруг замерла. Её уши — эти вечные локаторы — встали торчком, принюхиваясь, прислушиваясь, вбирая в себя информацию, недоступную обычным органам чувств. Хвост перестал покачиваться. В янтарных глазах мелькнуло что-то, чему я не сразу нашёл название. Узнавание? Настороженность?       А зверолюд заговорил.       — Все, — прохрипел он. Голос был как скрежет камня по стеклу. — Все погибли в этом проклятом данже. В этом… — он запнулся, судорожно сглатывая воздух, — в этом Логове.       Слова падали на стол, как камни, тяжёлые, неопровержимые, не требующие доказательств. Я смотрел в его жёлтые глаза, в эти провалы, заполненные ненавистью, и чувствовал, как внутри, сквозь сытость и покой, поднимается что-то холодное, липкое, то самое, что всегда предшествует осознанию непоправимого.       Чёрная шерсть. Пепельные проплешины. Облик, в котором угадывалось нечто знакомое, но искажённое до неузнаваемости страданием. Манера говорить — сквозь стиснутые зубы, с той особенной, надменной решительностью, которая не исчезает, даже когда от человека остаётся одна лишь тень.       — Каин, — произнёс я.       Это было констатацией, приговором, вынесенным реальности, которая только что обрушилась на наш уютный вечер всей своей неприглядной тяжестью.       Он дёрнулся. Словно моё слово, моё узнавание, стало для него ударом хлыста. Челюсти сжались ещё сильнее, из горла вырвался звук — не то рык, не то стон, не то проклятие, застрявшее где-то на полпути.       — Ты, — выдохнул он. — Ты…       В этом «ты» было столько ненависти, что ею можно было бы наполнить целое море. Ненависти, выстраданной, выжженной, выплавленной в горниле тех дней, что он провёл в аду, выбираясь оттуда, где остались лежать его товарищи.       Я смотрел на него — на то, во что превратился наследник Барона Огня. От его былой стати не осталось и следа. От уверенности, с которой он разговаривал со мной в прошлый раз, от его надменности, от его поз — ничего. Только кожа да кости, обтянутые свалявшейся шерстью. Только глаза, горящие безумным огнём. Только ненависть — чистая, дистиллированная, не разбавленная ни страхом, ни сомнением.       Я медленно, стараясь не делать резких движений, отложил вилку. Во рту вдруг пересохло, и эль, ещё минуту назад казавшийся таким живительным, теперь стоял комом где-то в горле.       — Каин, — повторил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без тени той внутренней бури, что поднималась внутри. — Я не причастен к смерти твоих товарищей.       Его ноздри раздулись. Он искал запах лжи, запах страха, запах вины. Звериное в нём, то, что оставалось от волка, работало на пределе возможностей.       — Не причастен? — переспросил он, и в его голосе зазвучала та особая, горькая насмешка, которая достаётся только тем, кто потерял всё и кому больше нечего терять. — Ты дал нам эту карту. Ты сказал, что там можно взять опыт. Ты…       — Ты взял контракт, — перебил я, и в моём голосе, вопреки всему, прорезалась твёрдость. — Ты сделал это лично, Каин, как лидер своей стаи. Я предоставил информацию, но выбор делали вы. И ты, в первую очередь.       Я говорил это и чувствовал, как слова повисают в воздухе между нами тяжелым грузом, который, впрочем, не имел значения для моего собеседника, потому что для человека, потерявшего всех, логика перестаёт существовать. Ему нужен виноватый. Ему нужен тот, на кого можно направить всю ту боль, что разрывает внутренности. И этот виноватый сейчас сидел перед ним, с салфеткой, заткнутой за воротник, с куском недоеденного мяса на тарелке.       — Они были моими друзьями, — прошептал Каин. В этом шёпоте вдруг исчезла ненависть, осталась только голая, неприкрытая боль. — Мы вместе прошли через столько… А теперь я один. Я должен был их защитить. Я…       Он замолчал, сглатывая комок, подступивший к горлу. Зверь в нём боролся с человеком, и исход этой борьбы был непредсказуем.       Жанна не сводила с него глаз. Её рука так и лежала на рукояти кинжала, готовая в любой момент превратить это подобие разговора в кровавую развязку. Мария, напротив, расслабилась. Её хвост снова начал лениво покачиваться, а в глазах появилось то особенное выражение, с каким она наблюдала за всем, что могло нарушить привычное течение скуки.       Я поднялся из-за стола. Медленно, осторожно, держа руки на виду, чтобы не спровоцировать ту самую развязку раньше времени.       — Каин, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Я понимаю твою боль. Правда понимаю. Но я не твой враг. Логово Виверн — оно забрало многих. Оно едва не забрало и меня, и не в том данже, а в другом месте. Но это не значит, что я виноват в том, что вы пошли туда.       Он смотрел на меня. В его жёлтых глазах, в этих провалах, заполненных тьмой, происходило что-то сложное. Ненависть боролась с остатками разума. Желание убить — с пониманием, что убийство это ничего не вернёт, ничего не исправит, не воскресит тех, кто остался лежать в пещерах под пустыней.       — Ты… — начал он снова, но я покачал головой.       — Я тот, кто предложил вам выбор. А вы его сделали. Ты его сделал. И сейчас ты стоишь здесь, живой, а они… — я запнулся, подбирая слова, которые не звучали бы как оскорбление. — Они остались там. Это невыносимо тяжело, я понимаю. Но это не моя вина.       Каин стоял, покачиваясь. Его силы, собранные в кулак для этого разговора, иссякали на глазах. Ещё минута — и он просто рухнет здесь, у нашего стола, добавив к своей трагедии ещё и унижение беспомощности.       Каин слушал. В его жёлтых глазах, в этих провалах, где тлело безумие утраты, происходила медленная, мучительная работа. Слова падали в пустоту, но пустота эта не была абсолютной — где-то на дне ещё теплилось что-то, способное отличать правду от лжи.       Он молчал так долго, что тишина за нашим столом стала густой, почти осязаемой, смешиваясь с табачным дымом и запахом жратвы, витавшими под сводами таверны. Где-то на периферии сознания я слышал, как певица на сцене затянула новую балладу — тоскливую, тягучую, о том, как море забирает моряков, а пустыня — искателей приключений, и никто не приходит назад.       Ирония, достойная пера древних трагиков.       Каин перевёл взгляд на стол. На деревянную столешницу, исцарапанную сотнями таких же кружек, залитую сотнями таких же трапез. Он смотрел на неё так, будто в этих царапинах, в этих тёмных разводах от пролитого эля мог прочитать ответ на вопрос, который жёг его изнутри сильнее любого проклятия.       А потом он медленно, с усилием, достойным атланта, держащего небосвод, опустил на столешницу свои руки. Лапы — вернее, то, что от них осталось — покрытые свалявшейся, горелой шерстью, с пальцами, которые, казалось, состояли из одних лишь суставов, обтянутых кожей.       Он опёрся на них. Навалился всем весом своего истощённого тела. И столешница — добротная, дубовая, видавшая виды столешница, за которой, вероятно, не один десяток лет решались споры и заключались сделки — жалобно скрипнула.       А потом под его пальцами начали проступать вмятины.       Я смотрел на это без всякого удивления. Дерево прогибалось, словно было не вековым дубом, а податливой глиной. Глубокие борозды, оставляемые когтями, которые, казалось, вот-вот обломаются от напряжения, прорезали поверхность стола с той неумолимой настойчивостью, с какой время прорезает морщины на лицах смертных.       Он не говорил ни слова. Он просто оставлял буквальный, физический, неопровержимый след своего присутствия, своей боли, своей ненависти. След, который останется здесь навсегда, даже когда сам Каин превратится в прах.       В таверне стало тихо. Даже певица на сцене сбилась, замолкла на полуслове, уставившись на эту сцену с тем же завороженным ужасом, с каким смотрели все остальные.       Каин поднял голову. В его глазах — жёлтых, волчьих, горящих — уже не было сомнений. Там была только одна, чистая, дистиллированная ненависть, прошедшая через горнило страданий и вышедшая оттуда закалённой, как клинок.       — Ты думаешь, я не знаю, кто я такой? — произнёс он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине, накрывшей таверну, он звучал как набат.       Я смотрел в его глаза и понимал без слов, без пояснений, без тех имён, которые он не называл, но которые висели в воздухе между нами, тяжёлые, как свинец. Наследник, протеже. Тот, за чьей спиной стоит сила, способная испепелить города. Барон Огня — сущность, воплощённая в этом истощённом, умирающем теле.       Каин не называл вещи своими именами. Он был слишком умён для этого, даже сейчас, на грани безумия и полного истощения. Но его взгляд — этот взгляд, полный той особенной, родовой гордости, которую не вытравить ни голодом, ни проклятиями — говорил сам за себя.       Я кивнул, показывая, что понял, и что осознаю, с кем имею дело. Вся эта сцена, весь этот разговор — не просто встреча двух случайных людей в случайной таверне, а нечто гораздо более глубокое и опасное.       Он выпрямился с трудом и хрипом, какой издают старые механизмы, когда их заставляют работать после долгого простоя. Вмятины на столе остались — глубокие, чёткие, как приговор, как клеймо, как напоминание о том, что даже самый слабый может оставить след, если достаточно сильно захочет.       — Я вернусь, — произнёс Каин, глядя мне прямо в глаза. — Я обязательно вернусь и заставлю тебя поплатиться за этот мерзкий поступок. За то, что ты сделал с моими людьми. За то, что они мертвы, а я…       Он запнулся. В его горле что-то булькнуло, хриплое, почти предсмертное.       — …а я жив.       Последние слова прозвучали как проклятие. Не мне — себе. Тому факту, что он, лидер, наследник, будущий Барон, остался в этом мире, тогда как те, кто шёл за ним, сгинули в пещерах Логова.       Он развернулся. Медленно, тяжело, словно каждое движение давалось ему с тем же усилием, с каким давалось только что продавливание дубовой столешницы. Сделал шаг к выходу. Остановился. Не оборачиваясь, добавил:       — Когда я сниму это проклятие. Когда я смогу… — он снова замолчал, подбирая слова. — Когда я снова стану собой, тогда я приду, и ты ответишь за все.       И он пошёл, ковыляя, спотыкаясь, чуть не падая на каждом шагу, но двигаясь вперёд с той неукротимой, звериной решимостью, которая заставляла всех, кто попадался на его пути, шарахаться в стороны, освобождая дорогу.       Дверь таверны открылась, пропуская его в ночь, и затворилась за ним с тихим, почти виноватым скрипом.       Тишина, накрывшая «Логово Разбитых Рогов», держалась ещё несколько долгих, тягучих секунд. А потом таверна взорвалась гулом — десятки голосов заговорили разом, обсуждая увиденное, пересказывая друг другу детали, домысливая то, чего не видели.       За нашим столом все еще царило молчание.       Жанна убрала руку с кинжала, но не расслабилась — я видел по её глазам, что она просчитывает варианты, оценивает угрозу, ищет способы её нейтрализовать. Профессиональная деформация, въевшаяся в плоть и кровь, не позволяла ей просто отмахнуться от того, что только что произошло.       Мария, напротив, выглядела почти довольной. Её хвост лениво покачивался, выписывая в воздухе замысловатые петли, а в янтарных глазах плескалось то особенное выражение, с каким она наблюдала за всем, что могло нарушить привычное течение скуки.       — Интересный зверь, — прокомментировала она, облизывая пальцы, перепачканные мясным соком. — Живучий. Злой. С таким приятно иметь дело, когда он в форме. А пока… — она махнула лапкой в сторону двери, — пока он просто создает много шума.       Я посмотрел на вмятины, оставленные Каином на столе. Глубокие, тёмные, они зияли на поверхности дерева, как открытые раны. Или как предупреждение.       — Он вернётся, — тихо сказал я, скорее себе, чем им. — И когда он вернётся, это будет совсем другой разговор.       Жанна кивнула, соглашаясь. Мария пожала плечами — жест, полный той особенной, мышиной философии, которая сводилась к простой истине: «Пока не пришло — не страшно, а когда придёт — разберёмся».       Я перевёл взгляд на остатки нашей трапезы. Мясо остыло, эль выдохся, хлеб зачерствел ещё сильнее. Вечер, начавшийся так хорошо, был безнадёжно испорчен.       Но где-то в глубине, там, где обитал тот самый холодный, расчётливый ум, который помогал мне выживать в этом безумном мире, уже начинала вызревать мысль. Мысль о том, что Каин, выживший там, где погибли все, — это не только угроза, но и возможность. Он может послужить инструментом, став фигурой на той самой доске, где Бароны расставляют свои армии, не считаясь с потерями.       — Ешьте, — сказал я, беря в руки остывший кусок мяса. — Еда не должна пропадать. Завтра будет новый день и новые заботы.       Жанна и Мария переглянулись. Потом, каждая по-своему, вернулись к трапезе. Молча, сосредоточенно, с той особенной, звериной серьёзностью, с какой едят те, кто знает: следующего раза может и не быть.       А я сидел и смотрел на вмятины на столе. На след, оставленный Каином. И думал о том, что проклятия бывают разными. Одни поражают тело, другие — душу. Третьи — и это самые страшные — заставляют тебя жить, когда все, кого ты любил, уже мертвы.       Каин нёс на себе все три, и это делало его опаснее, чем он сам мог себе представить.