Глава 4

      Мы вернулись из похода, когда ночь уже окончательно вступила в свои права. Узкие улочки Нексара, днём казавшиеся просто грязными и неуютными, сейчас обрели ту особенную, зловещую глубину, которая таится в каждом углу, в каждом тёмном проёме. Где-то завывали псы — или мне опять казалось? Жанна шла справа, на полшага позади — старая привычка, от которой она не отказывалась даже сейчас. Мария, как всегда, двигалась сама по себе, то исчезая в тенях, то появляясь впереди. Её алая шерсть мелькала среди серых стен, как единственное пятно цвета в этом чёрно-белом мире.       Мысли текли медленно, вязко, как та смола, которой конопатили корабли в древности. Я поймал себя на том, что думаю о странности всего этого — о невероятной, абсурдной странности моего нынешнего существования.       Всего несколько месяцев назад. Эта фраза теперь казалась мне ключом, открывающим дверь в другую реальность. Всего несколько месяцев назад я был Рене Нуаром — бухгалтером, неудачником, человеком, чья жизнь завершилась задолго до физической смерти. Я сидел в грязном переулке Парижа, курил дешёвые косяки и ждал, когда гравитация окончательно довершит своё дело. Я смотрел на дочь, которая стала чудовищем, и падал в открытый люк, даже не успев понять, что падение это станет началом, а не концом.       Я вспомнил тот миг. Тьму, удары, хруст собственных костей. И пробуждение — в мире, где на меня смотрели фиолетовые глаза существа, которое должно было существовать только в дешёвых фэнтези-романах.       Теперь я сам был этим существом. Дроу. Длинноухий, бледнокожий, с крыльями за спиной, которых я до сих пор до конца не чувствовал своими. Моё отражение в мутном стекле ночной лужи, которую мы обходили, казалось мне чужим, нарисованным, но это был я — Рене Нуар, «Возрождённый Чёрный», переродившийся в теле эльфа-переростка.       Если бы кто-то сказал мне об этом полгода назад, я бы принял это как бред сумасшедшего — или как сюжет для книги, которую никогда не стал бы читать. Слишком пафосно, слишком надуманно, слишком похоже на попытку выдать желаемое за действительное. Ирония заключалась в том, что желаемого в этом не было ни на грамм. Я не просил этого перерождения. Я не мечтал о магии, о битвах, о новой жизни. Я просто хотел закончить старую жизнь — тихо, незаметно, как и подобает предмету, который исчерпал свою функцию.       Но реальность, как выяснилось, имела на меня другие планы.       И если в существование дроу, в существование уровней и навыков, в существование Нексара как такового я ещё мог поверить — как веришь в затяжной кошмар, от которого надеешься когда-нибудь проснуться, — то в то, что случилось дальше, я не верил до сих пор. Не верил, хотя это было здесь, рядом, ощущалось каждым нервом.       Две женщины. Две аномальные, невозможные особи прекрасного пола, которые по какой-то чудовищной, издевательской случайности оказались рядом со мной.       Я посмотрел на Жанну. Она шла чуть позади, но я чувствовал её присутствие — как чувствуешь тёплый бок спящего зверя, даже не глядя на него. Дроу, профессиональный убийца, существо, прошедшее через ад и выжившее. Для неё я стал чем-то большим, чем наниматель, чем спутник, чем… чем кто-либо вообще был для неё раньше. Она училась чувствовать, училась быть уязвимой, училась доверять, и этот мучительный и прекрасный процесс разворачивался на моих глазах, делая меня свидетелем и соучастником.       Я перевёл взгляд вперёд, туда, где в тенях мелькал алый силуэт. Мария. Одинокий Вихрь. Существо, сломавшее систему самим фактом своего существования. Мышь, способная разорвать легендарных тварей в клочья и при этом страдающая от скуки, как страдают только те, кто пережил слишком много и потерял способность удивляться. До встречи со мной.       Я вспомнил её глаза той ночью на бархане, когда я, истратив всю ману до дна, превратился в подобие неё на одно безумное мгновение. В них было всё: и изумление, и боль, и та особенная, пугающая нежность, которую она так долго прятала за маской ленивого превосходства. Она смотрела на меня, и я чувствовал, что для неё я тоже стал чем-то большим — чем-то, что нельзя объяснить, нельзя просчитать, нельзя вписать ни в одну систему координат.       И вот теперь они обе шли рядом со мной. Обе — со мной. Этот факт, если задуматься, был самым абсурдным во всей этой абсурдной реальности.       Мария, с её звериными повадками, с её охотничьими инстинктами, с её врождённым чувством собственности на всё, что она считает своим, — она должна была ревновать. Должна была рычать, огрызаться, ставить Жанну на место, утверждать своё первенство с той же неумолимостью, с какой утверждала его в битвах. Такова была бы логика её натуры — натуры хищника, который не терпит конкурентов у своей добычи.       Но она не ревновала.       Я долго не мог понять этого. А поняв, поразился простоте и одновременно сложности ответа.       Жанна даже мысли не допускала о равенстве.       Это открытие пришло ко мне не сразу, собираясь по крупицам из тысяч мелочей: из того, как Жанна уступала Марии место, как советовалась с ней перед боем, как — и это было самым главным — смотрела на неё. В её фиолетовых глазах, когда они обращались к Марии, не было ни тени соперничества, ни желания доказать своё превосходство. Было только глубочайшее, почти религиозное уважение к силе, которую она не просто признавала — которой она восхищалась.       Жанна, при всей своей новой, просыпающейся человечности, оставалась тем, чем была создана — идеальным инструментом оценки реальности. И её оценка была безжалостно точна: Мария сильнее. Мария — аномалия, невозможность, чудо, которое нельзя победить, нельзя превзойти, можно только принять. И Жанна принимала это с тем спокойным, трезвым пониманием своего места, которое отличает настоящих профессионалов от выскочек.       Это шло против всей человеческой природы, против того самого инстинкта доминирования, который, как нам внушают с детства, движет миром. Но Жанну нельзя было считать человеком в привычном плане. И в этом, как ни странно, было её спасение — и наше общее равновесие.       Она не претендовала на то, чего не могла получить. Она просто была рядом, ждала, защищала и любила — тем новым, пугающим для неё самой чувством, которое не требовало доказательств и не нуждалось в подтверждении через сравнение.       Мария, со своей стороны, чувствовала это. Её звериное нутро, настроенное на тончайшие вибрации чужих эмоций, не улавливало от Жанны ни фальши, ни скрытой агрессии, ни желания отобрать «её» человека. И потому её инстинкты молчали. Потому что хищник реагирует на угрозу, а Жанна угрозой не была. Она была частью стаи — верной, полезной, уважающей вожака.       Я смотрел на них и думал о том, как невероятно, как чудовищно повезло мне — или не повезло, смотря с какой стороны посмотреть — оказаться в центре этой конструкции. Две женщины, два полюса, два способа существования, сошедшиеся в одной точке, и точкой этой оказался я. Это случилось вовсе не потому что я достоин, не потому что я силён, не потому что я красив или умён. А просто потому что так сложилось. Потому что реальность, этот великий экспериментатор, решила проверить на мне очередную гипотезу.       Мы подошли к пансиону «Тихая гавань». Название, как всегда, вызывало усмешку — это место не могло быть тихим по определению, особенно в таком районе. Но внутри нас ждали стены, которые можно запереть, и кровать, достаточно широкая для троих.       Мария, едва переступив порог, привычно рухнула на эту кровать, но не провалилась в сон, как обычно. Она лежала на спине, глядя в потолок, и её хвост лениво покачивался из стороны в сторону. В этом покачивании не было напряжения — скорее, удовлетворение.       — Ты опять думаешь, старый, — констатировала она, не глядя на меня. — У тебя это на лице написано крупными буквами: «Думаю. Не беспокоить».       Я усмехнулся, сбрасывая сермягу на единственный стул.       — А ты опять читаешь мысли тоже крупными буквами.       — Мысли читать не надо, — она зевнула, обнажив острые зубки. — Ты слишком предсказуем для того, кто так любит забивать себе голову всякой ерундой.       Жанна, устроившаяся у окна с видом на тёмную улицу, тихо фыркнула — кажется, это был самый настоящий, живой смех, которого я от неё почти не слышал.       Тишина, воцарившаяся в комнате после этого звука, была той редкой, драгоценной тишиной, которую не хочется нарушать даже дыханием. Я лежал, чувствуя тепло двух тел по обе стороны от себя, и позволил себе ту роскошь, которую никогда не позволял раньше — роскошь быть просто счастливым. Без условий, без оговорок, без мысленного бухгалтерского учёта дебета и кредита этой самой странной сделки, которую когда-либо заключала моя душа.       Мария, удовлетворённая моим молчанием, прикрыла глаза. Её дыхание выровнялось, становясь тем глубоким, ровным ритмом, который предшествует сну. Жанна, напротив, всё ещё бодрствовала — я чувствовал это по лёгкому напряжению, с которым её голова покоилась на моей груди. Она прислушивалась к ночи, к звукам за стеной, к шагам на лестнице — старая привычка, которую не вытравить ни доверием, ни усталостью.       В этом моменте было нечто глубоко правильное. Нечто такое, что заставляло забыть о Каине с его ненавистью, о Зефире с её манипуляциями, о данжах, уровнях и бесконечной гонке за выживанием. Была только комната, тусклый свет одинокой свечи, дыхание двух женщин и то особое, ни с чем не сравнимое чувство, которое возникает, когда понимаешь: ты дома. Не там, где стены и крыша, а там, где тебя ждут.       Я закрыл глаза, позволяя этому чувству заполнить меня до краёв.       Стук в дверь прозвучал как выстрел.       Он разорвал тишину с той же безжалостной эффективностью, с какой лезвие рассекает плоть. Я вздрогнул — непроизвольно, всем телом. Мария, мгновенно проснувшись, приподняла голову. В её янтарных глазах, ещё затуманенных сном, уже вспыхнул тот особенный, охотничий огонёк, который предшествовал любой опасности. Жанна — я даже не заметил, как она переместилась — уже стояла у стены, в тени, где её фигура сливалась с темнотой, а рука лежала на рукояти кинжала.       Я приподнялся на локте, бросив взгляд на дверь. Обычная деревянная дверь, каких сотни в этом пансионе, с дешёвым засовом, который мог остановить разве что пьяного, но не реальную угрозу. Кто мог прийти в такой час? Каин, решивший, что ждать выздоровления — непозволительная роскошь? Кто-то из местных головорезов, почуявший лёгкую добычу? Или, что было бы худшим вариантом, посланник от кого-то из Баронов?       Я перевёл взгляд на Жанну. Она ждала моего знака — ждала с той особенной, застывшей готовностью, которая делала её одновременно прекрасной и пугающей.       — Я открою, — тихо сказал я, начиная подниматься с кровати.       Но Жанна опередила меня. Она скользнула к двери с той неуловимой скоростью, которая всегда завораживала меня в ней, — движением, в котором не было ни единого лишнего жеста, ни грамма потраченной впустую энергии. Прежде чем я успел сделать и шага, она уже была у порога, а мгновение спустя её пальцы легли на засов.       Щелчок прозвучал тихо, но отчётливо. Дверь распахнулась.       И мир вокруг меня словно сделал шаг назад, чтобы дать место тому, что возникло на пороге.       Передо мной стояла женщина. Нет, не женщина — видение, сотканное из дорогой ткани и тщательно продуманной грации. Изысканные черты лица, гладкая кожа цвета слоновой кости, волны каштановых волос, уложенные в сложную, но практичную причёску. И платье… Тёмно-зелёное, из ткани, которая, казалось, стоила больше, чем весь наш месячный заработок. Оно облегало её фигуру с той безупречной точностью, с какой хороший перчаточник облегает руку заказчика, подчёркивая каждую линию, каждый изгиб, но не позволяя себе ни грамма вульгарности.       На миг я почувствовал себя так, словно меня окатили ледяной водой. Не от страха — от той особенной, пронзительной ясности, с которой вдруг понимаешь, что перед тобой существо иного порядка, иной реальности. Существо, для которого наш мирок со всеми его проблемами — лишь один из многих пунктов в ежедневном отчёте.       Система, услужливая как всегда, тут же подсветила для меня маленькое, почти незаметное окошко опознавания, всплывшее перед моим взором.       [Илария Теневой Ветер, Управляющая Восточным Филиалом Гильдии Авантюристов, Уровень 83]       Восемьдесят три — цифра, которая не укладывалась в голове, не вписывалась ни в одну из систем координат, к которым я привык. Я смотрел на неё — на эту женщину, стоящую на пороге нашей убогой комнаты в дешёвом пансионе, — и чувствовал, как внутри ворочается что-то, очень похожее на благоговейный ужас. Если Мария была аномалией, сломом системы, то Илария была самой системой — её идеальным, безупречным воплощением. Той вершиной, к которой стремились все эти бесчисленные уровни, все эти бесконечные данжи, вся эта кровавая карусель Нексара.       Но самым странным было не это. Самым странным был её взгляд.       Илария смотрела не на меня. Не на Жанну, застывшую в дверном проёме с рукой на кинжале. Её глаза — тёмные, глубокие, с той особенной, спокойной уверенностью, которая бывает только у тех, кто давно привык к собственной силе — были устремлены куда-то поверх моего плеча. Туда, где на кровати, лениво потягиваясь, поднималась Мария.       И взгляд этот был странным. В нём не было ни угрозы, ни превосходства, ни даже обычного для высокоуровневых снисходительного любопытства к существам рангом ниже. В нём было что-то иное. Оценка? Да, но не та, с какой смотрят на потенциальную угрозу или полезный ресурс. Скорее — с какой смотрят на легенду, которую, наконец, увидел своими глазами.       Мария, почувствовав этот взгляд, и медленно, с той особенной, звериной грацией, которая делала любое её движение похожим на фрагмент древнего ритуала, спустила ноги с кровати. Её алая шерсть взъерошилась — или мне показалось? — а губы разошлись в улыбке, обнажая острые, хищные клыки.       — Управляющая, — произнесла она. Голос звучал ровно, без тени того почтения, которое, казалось бы, должна была вызывать фигура уровня восемьдесят три. — Давно ты не заходила в гости. Скучала?       Илария не ответила сразу. Она стояла на пороге, позволяя Жанне, застывшей в пол-оборота, оценивать себя как потенциальную угрозу, и смотрела на Марию. Смотрела так, будто видела перед собой не просто мышь с аномальными способностями, а нечто гораздо большее — нечто, чему нет названия в официальных реестрах и классификациях.       — Мария, — наконец произнесла она, и в её чистом и мелодичном, как звон дорогого хрусталя, голосе послышались нотки, которых я никак не ожидал услышать от существа её уровня. Осторожность? Уважение? Что-то среднее. — Рада видеть тебя в добром здравии. Слухи о твоём… заточении, кажется, были несколько преувеличены.       — Слухи, — Мария пожала плечами, и этот жест, такой небрежный, такой домашний, в этой ситуации казался почти кощунственным. — Слухи всегда врут. Ты же знаешь.       Я перевёл взгляд на Жанну. Она стояла, не двигаясь, но я видел, как напряжены её плечи, как пальцы буквально впиваются в рукоять кинжала. Для неё появление любого высокоуровневого существа было сигналом тревоги, и никакие улыбки или вежливые слова не могли этот сигнал отменить.       — Жанна, — сказал я как можно спокойнее, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без тени того внутреннего напряжения, что сжимало грудную клетку. — Пропусти гостью.       Она обернулась ко мне. В её фиолетовых глазах, на миг, на одно короткое мгновение, мелькнуло сомнение — та самая профессиональная оценка, которая говорила: «Это опасно. Это очень опасно. Стоит ли?» Но привычка подчиняться, въевшаяся глубже любого инстинкта, взяла своё. Она шагнула в сторону, освобождая проход, но руку с кинжала не убрала.       Илария вошла. Её движение было плавным, почти танцевальным — ни одного лишнего жеста, ни одной заминки. Тёмно-зелёное платье колыхнулось, открывая взгляду изящные туфли, которые, казалось, даже не коснулись грязного пола нашей комнаты. Она остановилась в центре, обводя взглядом убогую обстановку — продавленную кровать, единственный стул, закопчённый огарок свечи на подоконнике.       — Уютно, — прокомментировала она тоном, в котором невозможно было различить — ирония это или констатация факта.       — Мы не за статусом гонимся, — ответил я, принимая правила игры. — Мы выживаем.       Она перевела взгляд на меня. И вот теперь, впервые за всё время, я ощутил на себе всю тяжесть её внимания. Это было странное чувство — словно тебя рассматривают через увеличительное стекло, изучают, оценивают, раскладывают на составляющие. Восемьдесят три уровня. Цифра, которая должна была раздавить одним своим весом, но почему-то не давила. Может быть, потому что за моей спиной стояла Мария, а рядом, в полушаге, замерла Жанна, и их присутствие, их близость делали меня сильнее, чем я был на самом деле.       — Рене Нуар, — произнесла Илария, и в её устах моё имя прозвучало как строчка из отчёта. — Тридцатый уровень, метаморф. Появился в Нексаре чуть больше месяца назад. Прогресс впечатляющий.       — Вы следите за мной? — спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал нейтрально, без обвинительных ноток.       — Я управляю филиалом, — она улыбнулась — тонко, безупречно, как улыбаются статуи в музеях. — Следить за всеми, кто проходит через мою гильдию, — часть моей работы. А вы, Рене Нуар, прошли через неё весьма эффектно.       Она сделала паузу, давая мне осознать сказанное, а затем продолжила, уже другим тоном — деловым, слегка официальным:       — Но дело не в этом. Я пришла не для светской беседы, хотя, признаюсь, увидеть Марию в таком… — она запнулась, подбирая слово, — в таком расположении духа было неожиданно и приятно. У меня есть информация, которую вы должны знать.       Я кивнул, жестом приглашая её продолжать. Жанна, наконец, убрала руку с кинжала, но не расслабилась — просто переместилась в другую точку, откуда могла контролировать пространство не хуже, чем с прежней позиции.       — В Нексаре, — начала Илария, — существуют определённые ограничения. Не писаные законы, а скорее… естественные барьеры, обусловленные самой природой этого места. Один из них касается уровней.       Она обвела взглядом комнату, словно проверяя, все ли слушают.       — Когда игрок достигает тридцатого уровня, дальнейшее пребывание в Песочнице, — она выделила это слово интонацией, — становится неэффективным. Местные монстры перестают давать достаточный опыт. Данжи, даже самые сложные, перестают быть вызовом. Развитие замедляется до неприемлемых величин.       Она замолчала, давая мне время переварить информацию. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри, поверх усталости и удивления, начинает выстраиваться привычная логическая цепочка.       — Поэтому, — продолжила Илария, — для всех, кто перешагнул этот порог, существует следующая локация — Гнездо Древнего.       Название повисло в воздухе, тяжёлое, почти осязаемое. Гнездо Древнего. В нём слышалось эхо чего-то первобытного, чего-то, что существовало задолго до появления здесь первых игроков и будет существовать задолго после того, как последний из нас обратится в прах.       — Что там? — спросил я.       Илария посмотрела на меня с лёгким, едва заметным одобрением. Похоже, прямой вопрос был правильной реакцией.       — Там всё, чего нет здесь, — ответила она. — Монстры от тридцатого уровня и выше. Ресурсы, о которых здесь можно только мечтать. Артефакты, способные изменить баланс сил. И, конечно, смерть. Её там тоже достаточно.       Она перевела взгляд на Марию. Та, до этого момента наблюдавшая за разговором со скучающим видом, вдруг оживилась. В её янтарных глазах мелькнул тот особенный огонёк, который я научился распознавать как предвестник интереса.       — Гнездо, — повторила она, смакуя слово. — Я там не была. Но там, наверняка, тоже мелко.       Илария улыбнулась — на этот раз чуть теплее, почти по-человечески.       — Для тебя, Мария, везде мелко. Но для них, — она кивнула в мою сторону и в сторону Жанны, — это единственный путь к росту. И к выживанию, если они не хотят застрять на тридцатом уровне навсегда.       Я смотрел на неё, и в голове выстраивалась картина. Тридцатый уровень — порог, за которым начинается другая игра. Игроки, перешагнувшие его, уходят в Гнездо Древнего, освобождая место в Песочнице для новых. Место, которое займут такие, как Каин со своей стаей, если, конечно, Каин выживет и поднимется.       — Вы хотите сказать, — произнёс я медленно, –что нам пора собираться?       Илария кивнула.       — Не прямо сейчас. У вас ещё есть время — несколько дней, может быть, неделя-другая. Но готовиться нужно уже сейчас. Информация, снаряжение, ресурсы. В Гнезде не прощают ошибок, которые прощают здесь.       Она сделала паузу и добавила, глядя мне прямо в глаза:       — И ещё кое-что. Данжи, которые вы зачистите здесь, — не исчезнут. Они будут восстановлены системой и станут доступны для новых игроков, тех, кто идёт следом. Ваш опыт, ваш труд пойдёт на пользу тем, кто только начинает. Так устроен Нексар.       Я понимающе кивнул. В этом была своя, жестокая логика — логика круговорота, в котором каждый новый игрок стоит на костях предыдущих. Логика, от которой у нормального человека должна была бы заледенеть душа, но я давно перестал быть нормальным. Если вообще когда-либо им был.       — Спасибо за информацию, — сказал я, поднимаясь с кровати и чувствуя, как боль в мышцах отзывается на каждое движение. — Мы учтём.       Илария снова улыбнулась — той самой безупречной, музейной улыбкой — и сделала шаг к двери.       — Рада была увидеть вас всех, — произнесла она, останавливаясь на пороге. — Мария, — она слегка наклонила голову в сторону мыши, и в этом жесте почтения было столько, что у меня на миг перехватило дыхание. — Рене. Жанна. Удачи в Гнезде. Она вам понадобится.       Дверь за ней закрылась с тихим, почти неслышным щелчком.       Тишина, воцарившаяся в комнате, была совсем иной, чем та, что царила здесь до стука. Она была тяжёлой, плотной, насыщенной информацией, которая требовала осмысления.       Я перевёл взгляд на Марию, ожидая хоть каких-то пояснений… Мария, безусловно, прожила немало, однако она никогда, как я понимаю, не покидала пределы Песочницы. Так как она может быть знакома с Иларией?