Глава 5

М      ы вышли на рассвете.       Это решение не обсуждалось — оно родилось само собой, из того молчаливого согласия, которое установилось между нами после визита Иларии. Ждать больше не имело смысла. Нексар уже начал выталкивать нас, как организм выталкивает инородное тело, с той лишь разницей, что мы уходили добровольно, подчиняясь логике, против которой не попрёшь.       Город провожал нас привычным равнодушием. Торговцы зазывали прохожих, где-то ссорились пьяные, дети шныряли между ног, выискивая возможность стащить кошель. Мы прошли сквозь этот гомон, как проходим сквозь сон, — не задерживаясь, не оглядываясь. Жанна, как всегда, контролировала периметр, её рука лежала на рукояти кинжала с той привычной готовностью, которая уже не требовала осознания. Мария двигалась чуть впереди, и её алая шерсть, подсвеченная первыми лучами, казалась пятном крови на серой плоти города.       Я же пытался понять, чувствую ли что-то. Должен ли чувствовать? Этот город не дал мне ничего, кроме шрамов, и уровней. И всё же где-то в груди, в том тёмном углу, где обитает сентиментальность, которую я давно считал мёртвой, шевельнулось нечто, похожее на… благодарность? Абсурд. Нексар не заслуживал благодарности. Он просто был — равнодушный, как механизм, перемалывающий людские судьбы в пыль.       Граница Песочницы оказалась не отмечена ни столбами, ни знаками. Просто в какой-то момент пустыня перестала быть пустыней. Песок под ногами сменился щебнем, барханы уступили место скалистым выступам, а горизонт, прежде бесконечно-ровный, обрёл зубастые очертания каменистых гряд. Воздух стал другим — суше, что ли? Или это только казалось оттого, что ветер, завывая между скал, нёс с собой запахи, которых не было в пустыне: запах выветренного камня, древней пыли и чего-то ещё, неуловимого, но отчётливо живого.       — Это начало территории Гнезда, — произнесла Мария, останавливаясь на вершине ближайшего уступа.       Я подошёл к ней, встал рядом. Жанна замерла в двух шагах позади, готовая прикрыть спины.       Внизу, насколько хватало взгляда, простиралась каменистая равнина, изрезанная глубокими ущельями и усеянная обломками скал. Где-то вдалеке, у самого горизонта, клубился туман — странный, неестественно белый, не желающий рассеиваться даже под палящим солнцем. И над всем этим висела тишина. Не та, что бывает в пустыне — живая, наполненная шорохами и дыханием спрятавшихся тварей. А мёртвая, настороженная, та, что бывает перед засадой.       — Илария, — сказал я, не оборачиваясь, — говорила, что вы знакомы.       Мария покосилась на меня. В её янтарных глазах мелькнуло что-то — не раздражение, скорее лёгкое удивление тем, что я спросил об этом только сейчас.       — Было дело, — ответила она после паузы. — Лет семьдесят назад, или около того.       Цифра ударила по сознанию, как пощёчина. Семьдесят лет для неё — просто отрезок времени, для меня — целая жизнь, умноженная на три с лишним. Я промолчал, давая ей продолжать.       — Она тогда молодой была. Горячей. Уровень, кажется, за девяноста, но опыта — кот наплакал. Послали её с отрядом в Песочницу — зачищать местность после того, как несколько данжей разом открылись. Твари попёрли косяком, чуть подземный город не затопили.       Мария говорила лениво, как всегда, когда речь шла о вещах, давно потерявших для неё новизну. Но в этом ленивом тоне проскальзывало нечто иное — тень того уважения, которое она вообще редко к кому испытывала.       — И что случилось? — спросила Жанна, впервые подавая голос.       — А то и случилось, — Мария оскалилась, обнажая клыки. — Её отряд в ловушку угодил. Твари со всех сторон, подкрепление не подойдёт, а командирша ихняя — вся из себя правильная, но дурная. Вместо того чтобы прорываться с потерями, решила всех спасти. Ну и завела их в такой мешок, откуда уже не выйти.       Она замолчала, глядя вдаль, туда, где клубился туман. В её взгляде, в этой внезапной задумчивости, было столько всего, что слова казались лишними.       — А ты гуляла рядом, — продолжил я за неё.       — А я гуляла рядом, –подтвердила она. — Скучно было. Данжи эти… они шумели, твари орали, спать мешали. Пошла посмотреть, что за цирк. Вижу — сидят, прижатые к стене, морды в крови, но держатся. Красиво держатся, надо признать. За такое грех не помочь.       — И ты помогла.       — И я помогла. Разогнала тварей, вывела их на поверхность. Илария тогда смотрела на меня так, будто я — божество, сошедшее с небес. Смешно было. Я просто хотела, чтобы они заткнулись и дали мне поспать.       Она фыркнула, отворачиваясь.       — С тех пор мы иногда общаемся. Она знает, что я не люблю, когда мне напоминают о старых временах. Но и я знаю, что она не забудет свой долг.       В этой истории, рассказанной между делом, почти небрежно, уместилось столько всего, что я на миг потерял дар речи. Мария, Одинокий Вихрь, существо, для которого семьдесят лет — просто цифра, спасшая отряд высокоуровневых игроков потому, что они мешали ей спать. Абсурд, возведённый в абсолют.       — Пойдём, старый, — она тронула меня за плечо лапкой. — Чего встал? Тут до ночи топать, а заночевать надо у скал, там безопаснее.       Мы двинулись дальше.       Первые несколько часов прошли в том особенном, напряжённом молчании, которое бывает, когда каждый прислушивается к окружающему миру, пытаясь уловить опасность раньше, чем она проявит себя. Жанна шла чуть сзади и сбоку, методично сканируя местность. Мария, как всегда, петляла, то исчезая в каменных россыпях, то появляясь впереди, чтобы проверить путь.       Я же пытался привыкнуть к новым ощущениям. Крылья за спиной — эта часть меня, которую я до сих пор не до конца воспринимал как свою, — жили собственной жизнью. Они чутко реагировали на потоки воздуха, на малейшие изменения температуры, на приближение живых существ. И в этом было нечто одновременно пугающее и завораживающее — осознание того, что твоё тело обрело новые измерения, новые способы восприятия реальности.       Способности, дремавшие во мне все эти дни восстановления, теперь, когда мы вышли за пределы Песочницы, начали проявлять себя с той настойчивостью, которую я уже научился распознавать как голос Метаморфа. Он требовал выхода, требовал применения, требовал, чтобы я наконец перестал бояться самого себя и начал использовать то, что получил ценой едва не случившейся смерти.       Первая стычка случилась ближе к полудню.       Мария, ушедшая вперёд, вдруг замерла на месте, и этот её жест — внезапная, абсолютная неподвижность — был красноречивее любых слов. Мы с Жанной замерли следом, вслушиваясь, внюхиваясь, пытаясь понять, что именно привлекло её внимание.       — Скальный скорпион, — произнесла она одними губами. — Тридцать второй уровень.       Я кивнул, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. Тридцать второй уровень. На два выше меня. Тварь, которая ещё несколько дней назад считалась бы для меня смертельным противником, требующим коллективных усилий, сегодня…       — Я сам, — услышал я собственный голос.       Жанна обернулась ко мне. В её фиолетовых глазах мелькнуло сомнение — та самая профессиональная оценка, которая говорила: «Это опасно». Но я уже не был тем Рене, который нуждался в её защите. Или, по крайней мере, очень хотел в это верить.       — Прикрой, если что, — добавил я, расправляя крылья.       Скорпион обнаружился за ближайшим валуном. Огромный, размером с небольшой автомобиль, покрытый панцирем, который, казалось, не возьмёт никакое оружие. Его хвост, увенчанный жалом, лениво покачивался в такт дыханию. Он грелся на солнце, не подозревая, что изменился за те несколько секунд, пока я смотрел на него.       Мана хлынула в крылья, послушная моей воле. Я чувствовал, как трансформируются перья — каждый волосок, каждая молекула кератина перестраивались, обретая новую структуру. В основе трансформации лежал лёд и холод — именно то, что должно было стать для этой твари смертельным сюрпризом.       Я взмыл в воздух раньше, чем успел осознать это движение. Крылья работали безупречно — спасибо тем бесконечным часам тренировок, которые я провёл, учась управлять этим даром. Скорпион заметил меня слишком поздно. Его жалкие попытки развернуться, подставить панцирь под удар, были обречены.       Град ледяных сосулек обрушился на него сверху. Я не целился — просто позволял энергии течь сквозь меня, направляя её в ту точку, где панцирь был тоньше всего, где хитиновые пластины смыкались недостаточно плотно. Лёд входил в плоть с влажным, чавкающим звуком, разрывая внутренности, замораживая кровь, превращая живую тварь в подобие скульптуры.       Скорпион дёрнулся, попытался ударить хвостом, но движение вышло вялым, почти комичным. Лёд уже сделал своё дело. Через минуту всё было кончено.       Я опустился на землю, чувствуя, как мана уходит из крыльев, возвращая им привычную форму. Оперение вновь стало просто оперением — тёплым, живым, моим.       Жанна смотрела на меня так, будто видела впервые. В её взгляде смешались изумление, гордость и что-то ещё, очень похожее на благоговейный ужас. Мария, появившаяся из-за валуна, лишь хмыкнула.       — Неплохо, старый. Для первого раза — сойдёт.       Я посмотрел на труп скорпиона, на ледяные кристаллы, тающие на солнце, и почувствовал, как внутри поднимается то особенное, холодное удовлетворение, которое приходит только тогда, когда понимаешь: ты стал сильнее. Ты перерос очередной барьер.       — Мясо, — напомнила Мария. — нельзя бросать. До ночи нам ещё топать и топать, а жрать что-то надо.       День тянулся медленно, как патока, и каждый час приносил новую стычку. Мария, с её феноменальным чутьём, выводила нас на монстров с той же лёгкостью, с какой опытный пастух выводит овец на пастбище. Она не участвовала в боях — только наблюдала, сидя на ближайшем камне, и её хвост, лениво покачивающийся, служил единственным индикатором того, что происходящее не навевает на неё смертельную скуку.       Я экспериментировал.       Каждый новый монстр требовал иного подхода. Против каменных горгулий, чья шкура была практически неуязвима для холода, я обращал перья в огонь. Пламя вырывалось из крыльев с той же неумолимостью, с какой леденил воздух мороз, и горгульи, не ожидавшие такой встречи, падали на землю дымящимися головешками, даже не успев понять, что их убило.       Против песчаных червей, выползающих из-под земли, я использовал комбинацию — сначала лёд, сковывающий движение, затем огонь, прожигающий хитиновые кольца там, где они были тоньше всего.       Против стай мелких тварей, атакующих скопом, я превращал крылья в подобие вееров, разбрасывающих ледяные иглы во все стороны с той же эффективностью, с какой пулемёт разбрасывает пули.       Жанна прикрывала меня, когда требовалось, но всё реже. Её кинжалы, такие смертоносные в ближнем бою, здесь, против тварей, превосходящих нас по уровню, служили скорее подстраховкой, чем основным оружием. Она не обижалась — я видел это по её глазам. В ней, в этой женщине, воспитанной для убийства, не было места мелочной ревности к чужой силе. Было только принятие и готовность делать то, что требуется здесь и сейчас.       К вечеру, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая скалы в багровые тона, мы добрались до естественной пещеры в склоне одной из гряд. Мария, обнюхав вход, махнула лапкой — мол, чисто. Жанна заняла позицию у входа, откуда просматривалась вся округа. Я же, наконец, позволил себе сесть и перевести дух.       Тело гудело от усталости. Мана, несмотря на все приобретённые уровни и вложенные в Интеллект очки, была на исходе. Но внутри, в том самом месте, где обитает удовлетворение, было тепло и спокойно.       Я смотрел на свои руки — обычные руки дроу, без следов той мощи, которую они обретали в моменты трансформации, — и думал о том, как быстро привыкаешь к новым возможностям. Ещё неделю назад я боялся использовать Метаморфа, опасаясь потерять себя. А сегодня я убивал тварей, превосходящих меня по уровню, с той же лёгкостью, с какой когда-то щёлкал клавишами калькулятора.       Мария вошла в пещеру, волоча за собой тушу какого-то зверя, убитого ею на ужин. Бросила добычу у моих ног, уселась напротив, и в её янтарных глазах, в этом пристальном, изучающем взгляде, было нечто, от чего внутри, поверх усталости, шевельнулось любопытство.       Она смотрела на меня долго — так смотрит хищник на добычу, прикидывая, с какого бока удобнее подступиться. Но в этом взгляде не было голода, только оценка, холодная и точная, как у хирурга, решающего, куда нанести разрез.       — Ты сегодня хорошо поработал, старый, — наконец произнесла Мария, и в её голосе, вопреки обычной лени, прорезалась та особенная, редкая серьёзность, которая всегда предвещала нечто важное. — Но этого мало.       Я поднял бровь, ожидая продолжения.       — Монстры, — она мотнула головой в сторону выхода из пещеры, туда, где за сгущающимися сумерками остались трупы поверженных тварей, — они тупые. У каждого есть свой шаблон, своя тактика, свои рефлексы. Ты быстро учишься их читать, подбирать ключик — огонь там, лёд, комбинация. Это хорошо и правильно, но этого мало.       — Что ты предлагаешь? — Жанна, до этого молчавшая у входа, подала голос. В нём звучало то же напряжение, что и во мне — предчувствие чего-то, что перевернёт наши привычные представления о тренировках.       Мария перевела взгляд на неё, затем снова на меня.       — Разум, — сказала она просто. — Ты должен научиться сражаться не только с теми, кто действует по инстинкту, но и с теми, кто думает. Кто видит твои движения, анализирует, подстраивается. Кто может ошибиться — но может и обмануть.       Я молчал, переваривая услышанное. В словах Марии была та неумолимая логика, против которой не попрёшь. Всё, чему я научился за эти дни — выбор стихии, расчёт уязвимостей, тактика «бей и уходи», — работало против тварей, запрограммированных системой на определённые реакции. Но против человека? Против существа, способного к импровизации?       — И кто же, по-твоему, станет моим спарринг-партнёром? — спросил я, хотя ответ уже маячил на периферии сознания, не желая оформляться в слова.       Мария оскалилась. В этом оскале не было угрозы — скорее предвкушение, то самое, с каким она обычно выходила на охоту.       — Я, — ответила она. — Каждый вечер, после дневного перехода, мы будем тратить час на спарринг. Ты и я. Потом — Жанна и я.       Я посмотрел на Жанну. Та замерла, и в её фиолетовых глазах, в этом внезапном, почти детском изумлении, читалось то же, что чувствовал я сам. Мария, предлагающая себя в качестве тренировочного манекена? Мария, для которой любое движение, не ведущее к немедленному результату, казалось пустой тратой времени?       — Ты серьёзно? — выдохнула Жанна.       — Абсолютно, — отрезала Мария. — Вы оба растёте. Рене — быстро, ты — медленнее, но тоже растешь. Ваш потолок — это я. Пока вы не научитесь хотя бы уворачиваться от моих атак, вы будете уязвимы для любого, кто хотя бы отдалённо приближается к моему уровню.       Она поднялась, отряхнула лапки, и в этом жесте, таком обыденном, было столько уверенности, что я на миг забыл, как дышать.       — Кроме того, — добавила Мария, и в её голосе прорезалась та особенная, хитрая нотка, которая всегда означала, что она припасла козырь в рукаве, — мне самой надо размяться. А то совсем обленюсь с вами.       Она двинулась к выходу из пещеры, но на полпути обернулась.       — Ешьте, — бросила она, кивнув на тушу. — Восстанавливайте силы. Через час начнём. И, Рене…       — Что?       — Не жалей меня, старый. Я не развалюсь. А вот тебя, если будешь думать, что я твоя подружка, а не противник, — развалят другие.       Она исчезла в темноте, оставив нас с Жанной в тяжёлом, густом молчании.       Я смотрел на тушу зверя, на ещё тёплое мясо, которое предстояло съесть, и думал о том, что Мария, при всей своей кажущейся лени, всегда оказывалась умнее, чем я готов был признать. Она видела дальше, чувствовала глубже, просчитывала варианты, до которых мой аналитический ум добирался лишь постфактум.       — Она права, — тихо сказала Жанна, присаживаясь рядом. — Нам нужно это.       Я кивнул, принимая неизбежное.