Глава 23

      На секунду в пещере воцарилась тишина, нарушаемая только треском падающих с потолка сосулек и моим хриплым дыханием. Жанна поднялась на ноги, прижимая руку к рассечённому боку. Я подметил, как её пальцы окрасились в тёмный цвет.       Передышка оказалась обманчивой.       Босс не стал тратить время на бесполезную скорбь по уничтоженному оружию. Его ледяные пальцы нырнули за спину, где за пластинами брони скрывалась какая-то конструкция, и вытащили цилиндрический предмет размером с человеческое предплечье. Один конец цилиндра раскрылся лепестками, обнажая десяток мелких отверстий, и я понял, что сейчас произойдёт, за секунду до того, как это случилось.       Из отверстий вырвались маленькие, не больше мизинца, ракеты. Их было так много, что они сливались в единый белый поток, устремлённый в нашу сторону. Я попытался уйти в сторону, используя коньки, но лёд под ногами, который ещё секунду назад казался надёжной опорой, вдруг превратился в смертельную ловушку. Ракеты вгрызались в лёд и застывали, мгновенно намораживая вокруг себя новые слои. Через три секунды мы с Жанной оказались в центре хаотичного лабиринта из ледяных шипов, перекрывших все пути для отступления.       Первая ракета достала меня в момент, когда я перепрыгивал через очередной нарост. Она ударила в левое плечо, и я почувствовал, как холод проникает внутрь, минуя трансформированную броню, будто та была не крепче папирусной бумаги. Боль оказалась странной. Она какой-то глупой, тупой, заставляющей забыть о том, как вообще двигать рукой. Плечо перестало слушаться, и крыло на этой стороне опало, превратившись в бесполезный лоскут.       Жанна коротко, придушенно вскрикнула, и я, обернувшись, увидел дроу, прижатую к ледяному шипу. Её правая нога была залита чем-то белым, быстро застывающим. Дроу не могла сделать и шагу, чтобы освободиться. Вторая ракета задела её по касательной, оставив на спине полосу вымороженной кожи, которая уже начала чернеть.       Босс, не дожидаясь, пока мы придём в себя, отбросил опустевший цилиндр. Тот покатился по льду и замер у берега, а ледяной человек тем временем запустил руку за спину во второй раз и извлёк точно такой же. Я приготовился к новому залпу, но тварь сжала цилиндр, и тот расплавился в её пальцах, превратившись в жидкую массу, которая потекла по руке, перестроилась и через несколько секунд снова обрела форму шестиствольного минигана, только более крупного, с длинными стволами, вращавшимися с угрожающим ускорением.       Создатели этого места явно любили злую иронию. Уничтоженное оружие не было потерей являясь лишь первой фазой. Это была, своего рода, демонстрация того, что противник может пересобрать себя заново, используя собственные осколки как сырьё. Я вспомнил старую притчу о гидре, у которой на месте срубленной головы вырастали две новые, и подумал, что неизвестный автор той истории наверняка побывал в таком же ледяном данже, прежде чем записать свои наблюдения.       Стволы завертелись, и новая очередь ударила по лабиринту шипов, которые ракеты успели нарастить. Босс методично срезал ледяные наросты, освобождая пространство для манёвра, чтобы иметь возможность добраться до нас. Он словно хирург, расчищающий операционное поле, убирал всё лишнее, чтобы добить раненых пациентов без помех.       Я прижался спиной к ближайшему шипу, пытаясь привести плечо в порядок. Трансформация повреждённых тканей требовала маны, но резерв, щедро наполненный «Душой пересмешника» после отдыха, стремительно таял. Каждый раз, когда я уклонялся от очереди, коньки требовали подстройки, каждое движение крылом для защиты Жанны стоило энергии, а босс даже не думал замедляться.       — Мне нужно добраться до него, — выдохнула Жанна, пытаясь высвободить ногу из ледяного плена. — Если я сяду ему на плечи и доберусь до ядра…       — Ты не сможешь даже подойти, — перебил я, потому что правда не требовала вежливых формулировок. — Он расстреляет тебя на полпути. И я не успею прикрыть — плечо не слушается.       Дроу закусила губу, и в её взгляде промелькнуло то выражение, которое я научился распознавать как предвестник отчаянных решений. Она всегда становилась опаснее всего именно в такие моменты, когда план рушился и оставалось только полагаться на рефлексы и удачу.       — Тогда отвлекай, — приказала она. — Всё, что можешь. Кричи, стреляй, маши крыльями. Просто заставь его смотреть на тебя.       Я хотел возразить, но очередь из минигана прошила шип, за которым мы прятались, в трёх сантиметрах от моей головы. Ледяная крошка брызнула в лицо, и я на мгновение ослеп, а когда проморгался, Жанна уже освободилась, перерубив застывшую массу кинжалом, и скользила к боссу, прижимаясь к самому льду.       Оставалось сделать то, о чём она просила. Отвлечь.       Я трансформировал здоровое крыло в десяток тонких шипов и метнул их в сторону ледяного человека. Тот даже не сдвинулся с места. Миниган повернулся, и очередь превратила шипы в ледяную пыль за долю секунды до того, как они достигли цели. Но Жанна использовала эту секунду, чтобы сократить дистанцию ещё на три метра.       Вторая серия шипов постигла та же участь. Третья — тоже. Босс, кажется, начал понимать, что я не пытаюсь нанести урон, а просто отвлекаю внимание. Его ядро ярко вспыхнуло, отдавая команду големам, которые всё это время неподвижно ждали на берегу. Две трёхметровые фигуры выехали на лёд, нацелившись на Жанну.       Теперь у нас было три противника, раненная напарница и моё бесполезное плечо, отказывающееся регенерировать с нужной скоростью.       В этот момент я сделал то, что обычно называют «отчаянием» или «безумством», хотя на самом деле это был просто холодный расчёт человека, который понимает, что хуже уже не будет. Я перестал экономить ману. Всё, что оставалось в резерве, я направил в крылья, заставляя их расти, удлиняться, ветвиться, превращаясь в подобие гигантского паука, который накрывал собой пространство между мной и големами.       Они врезались в эту сеть и запутались в ней, а, пока они рвали ледяными лапами мои импровизированные тенёта, я использовал «Шаг за грань». Это был уже третий раз за бой, благо перезарядка как раз подошла к концу. Я оказался за спиной у босса, на расстоянии вытянутой руки от его пульсирующего ядра.       Я ударил. Крыло, превращённое в зазубренный клинок, вошло в ледяную плоть, но застряло на полпути к ядру. Босс взревел низкочастотным гулом, от которого задрожал лёд под ногами, и ударил меня локтем в грудь. Треск рёбер прозвучал так отчётливо, что я удивился, как этот звук вообще можно услышать сквозь собственный крик.       Меня отбросило назад. Я проехался по льду, оставляя за собой кровавую полосу, и остановился, врезавшись в ногу одного из големов, который как раз вырывался из моей сети. Тварь нависла надо мной, занося ледяную лапу для добивания, но тут в её ядро вонзились два кинжала — один за другим, с интервалом не дольше удара сердца.       Жанна висела на спине голема, используя застрявшие кинжалы как рычаги, чтобы удержаться. Её лицо было белым, как окружающий лёд, но глаза горели огнём, который я видел у неё только в самые критические моменты. Голем рухнул, и дроу спрыгнула с него, тут же бросившись ко второму, который всё ещё путался в остатках моих тенёт.       У неё получилось. Второй голем осел на лёд через десять секунд, и Жанна, шатаясь, повернулась к боссу, который за это время перезарядил миниган и теперь наводил стволы прямо на неё.       Я не успел бы добежать, метнуть шип и даже крикнуть, чтобы она падала на лёд. Всё, что оставалось — это выпустить остатки маны в виде широкого, не сфокусированного импульса, который не должен был нанести урона, но мог на секунду ослепить ледяного стрелка.       Импульс ударил в ядро босса. Тот моргнул — если у существа без глаз можно назвать это морганием — и миниган дрогнул, очередь ушла в сторону, изрезав лёд в метре от Жанны.       Этой секунды хватило. Дроу сократила дистанцию, вскочила на плечи босса, перехватила кинжалы и вонзила их в основание ядра с обеих сторон. Ледяной человек замер, его руки с миниганом опустились, и из трещин в ядре хлынул холодный, белый, нестерпимо яркий свет.       Жанна спрыгнула за мгновение до того, как босс разлетелся на тысячи осколков, каждый из которых сверкнул в воздухе, как маленькое зеркало, отражающее чью-то смерть.       Осколки осыпались на лёд, и пещера погрузилась в настоящую, глубокую тишину без намёка на то, что где-то рядом прячется новый враг. Я лежал на спине, глядя в потолок с сосульками, которые больше не казались мне звёздным небом. Они были просто опасными, острыми сосульками.       Жанна подошла, тяжело дыша и прихрамывая. Её плащ превратился в лохмотья, правая штанина задубела от застывшей крови, но она стояла, а значит, мы всё ещё могли идти дальше.       — Живой? — спросила дроу, и в этом коротком слове прозвучало столько усталости, что я мысленно порадовался, что она не тратит силы на длинные фразы.       — Частично, — ответил я, осторожно ощупывая рёбра. Три сломаны, одно, кажется, пробило лёгкое, но дышать ещё можно, если не делать глубоких вдохов. — А ты?       — Восстановлюсь, — отрезала Жанна, и это было не «я в порядке», а скорее «я не собираюсь умирать, так что не отвлекай меня вопросами».       Она протянула мне руку, и я ухватился за неё здоровой конечностью. Подъём дался с трудом. Ноги дрожали, мир плыл перед глазами, а в левом боку что-то противно хлюпало при каждом движении. Но мы оба стояли над обломками ледяного босса, среди застывших ракетных шипов и остатков моей паутины. Это была та самая победа, которая пахнет не шампанским, а потом, кровью и горелым металлом.       В противоположной стене пещеры открылся новый проход. Он был узким, тёмным, без намёка на лёд или золото. Просто дыра в скале, ведущая дальше.       Я посмотрел на Жанну, Жанна посмотрела на меня, и мы одновременно покачали головами. Не сейчас. Сейчас нам нужны были час отдыха, перевязка ран и тишина, в которой не вращаются пулемётные стволы.       Мы отошли к берегу, где лёд сменялся серебристым металлом, и я, не рискуя больше трансформировать крылья для воды, просто вытащил флягу из мешка Жанны. Пить хотелось так, что горло сводило судорогой.       Мы опустились на холодный металл, и я почувствовал, как Жанна привалилась спиной к моей спине. В этом жесте не было нежности — только чистая физическая необходимость: так мы могли не тратить силы на удержание равновесия, падая каждый в свою сторону. Её лопатки упирались в мои. Сквозь рваную ткань плаща я ощущал, как часто бьётся её сердце. Моё, к слову, отстукивало не медленнее.       — Ты сказал, что понял, о какой воле говорила Мария, — голос дроу прозвучал глухо, почти сонно. — Просвети.       Я не ожидал, что она запомнит ту короткую фразу, брошенную в пылу прошлой битвы. Жанна вообще производила впечатление человека, который фильтрует реальность, оставляя в памяти только тактически значимые детали. Но она запомнила и спросила сейчас, когда мы сидели на ледяном берегу, перемазанные кровью и ихором, и ждали, когда перестанут дрожать руки.       — Это банальность, — ответил я, прикрывая глаза. В темноте под веками боль казалась чуть тише. — Такая банальность, что я упустил её из вида на несколько дней. Мария говорила о смысле жизни. О том самом дурацком смысле, который каждый человек должен найти для себя, иначе он просто существует, а не живёт.       — Слишком пафосно для тебя, — подметила Жанна с усталым любопытством.       — Пафос часто оказывается правдой, когда доживаешь до состояния «или сейчас, или никогда». Я много думал об этом между червями и лазерами. Спиноза где-то писал, что свобода — это осознанная необходимость. Я осознал, что мне необходимо быть счастливым. Иначе зачем все эти битвы, уровни, способности и проклятая трансформация в миккири, после которой я чувствую себя выжатым лимоном?       Она молчала несколько секунд. Я слышал её ровное, контролируемое дыхание с лёгкой хрипотцой.       — И в чём твой смысл?       Вопрос повис в холодном воздухе. Я мог бы выдать длинную речь о саморазвитии, о поиске истины, о том, чтобы оставить след в истории этого безумного мира. Но ложь, даже красивая, всегда требует поддержки, а у меня не осталось сил даже на то, чтобы притворяться перед самим собой.       — В людях, которые рядом, — просто ответил я. — Моё счастье — это Мария, со всей её безумной мощью и невозможностью находиться рядом без последствий. И ты, Жанна. Ты, которая перестала быть просто напарницей и стала кем-то большим. Тем, ради кого хочется выжить в очередном ледяном аду.       Она не ответила сразу. Я чувствовал, как напряглись её мышцы спины, будто она собиралась отодвинуться, но не сделала этого.       — Я — вычислительная машина, — наконец произнесла она. — И ты знаешь, что это значит для тех, кто не способен угнаться за ходом моих мыслей.       — Знаю. И мне плевать.       — Глупо.       — Возможно. Но какая разница, что там у тебя внутри, если снаружи я вижу не машину? Я не могу изменить твою природу. Ты не можешь изменить мою одержимость. Но мы оба можем изменить то, как относимся друг к другу. Ты стала человеком, Жанна, по поступкам. И я говорю сейчас не о великих подвигах, а о некоторых до жути банальных вещах.       — Например?       — Ну, как ты подала мне руку после боя, не бросила, когда трансформация в Марию превратила меня в овощ. Да даже сейчас ты сидишь спиной к спине и не боишься, что я всажу кинжал между лопаток.       — Если бы ты попробовал, я бы сломала тебе руку, — беззлобно отозвалась дроу.       — Вот именно. Ты стала человеком, который устал, ранен и всё равно готов ломать руки. Это бесценно.       Я почувствовал, как она шевельнулась. Затем её ладонь легла поверх моей — туда, где моя рука бессильно лежала на холодном металле. Пальцы дроу были холодными, мозолистыми, но это прикосновение обожгло сильнее, чем любое заклинание огня.       — Ты говоришь красиво, — выдохнула Жанна. — Для парня, который только что три раза чуть не умер.       — Когда чуть не умираешь, хочется успеть сказать важное.       Она повернулась. Я почувствовал, как исчезло тепло её спины, и на мгновение испугался, что она уходит. Но Жанна просто развернулась лицом ко мне, оказавшись так близко, что я различал каждую трещинку на её засохших губах. Её лицо было испачкано копотью и кровью, под левым глазом расплылся синяк, но она улыбалась той редкой, настоящей улыбкой, которую я видел, кажется, всего пару раз за всё время знакомства. В этой улыбке не было ни тени привычной холодности, только усталое, почти детское облегчение.       — Дурак, — сказала она и потянулась ко мне.       Мы целовались на ледяном берегу подземного озера, среди осколков поверженного босса, и в этом поцелуе не было ничего героического или красивого. Он был солёным от крови, с привкусом дыма и той отвратительной воды, которую я выжимал из собственных крыльев. Но я запомнил его как один из немногих моментов в этом безумном мире, когда реальность не пыталась меня убить, а просто позволяла быть.       Когда мы отстранились, Жанна упёрлась лбом в моё плечо и закрыла глаза.       Вдалеке, в темноте прохода, который ждал нас дальше, что-то тихо щёлкнуло — механизм, очередная ловушка или просто игра собственного воображения. Но сейчас это не имело значения. Мы сидели вдвоём, покалеченные, выжатые до дна, но живущие, и это было главным.       Смысл жизни — банальная штука. Его не найти в философских трактатах или древних свитках. Он всегда рядом, в тех, ради кого ты готов спускаться в очередной данж, зная, что обратный билет может оказаться билетом в один конец.