Глава 25

      Хищники Бездны двигались между стволами с грацией, которая не имела ничего общего с их чудовищным уровнем. Сто восемнадцатый — цифра, написанная системой, казалась насмешкой, потому что даже без официального подтверждения я чувствовал эту пропасть между нами. Их тела, сотканные из тьмы, не отражали голубоватый свет кристаллов, а поглощали его, оставляя за собой шлейф абсолютной черноты.       Жанна сражалась с отчаянием загнанного зверя. Её кинжалы мелькали с такой скоростью, что воздух вокруг них начал рокотать, но каждый удар встречал лишь пустоту. Монстры распадались на клочья тени и тут же собирались заново, будто насмехаясь над самой концепцией смерти. Я прикрывал её крыльями, превращёнными в керамические щиты, но хищники проходили сквозь броню как сквозь утренний туман. Каждый такой проход оставлял на моём теле новую рану — неглубокую, холодную, заставлявшую сознание цепляться за реальность всё слабее.       — «Хорошая экипировка делает нас равными игрокам шестидесятого уровня», — думал я несколько часов назад. Сейчас эта мысль казалась мне наивной детской верой в то, что если надеть рыцарские доспехи, то дракон перестанет дышать огнём.       В какой-то момент я перестал считать собственные травмы. «Стальное упорство» притупляло боль, но не могло игнорировать тот факт, что каждое новое попадание приближало нас к краю. Жанна получила удар в уже раненое бедро и упала на одно колено, но тут же вскочила, стиснув зубы с такой силой, что я услышал скрежет её эмали.       — Рене, — выдохнула она, отступая к стволу ближайшего дерева, — они совсем не умирают. Я уже всадила кинжал в одного шесть раз, и каждый раз он просто… разваливается и собирается опять.       Я знал. Я видел. И именно это знание подталкивало меня к решению, от которого внутренности скручивало в тугой узел.       Трансформация в Марию уже не помогала. Я принял её облик — алую шерсть, обратные колени, чуткие уши и хвост, которым так и не научился управлять в полную силу, — но когти, разрывавшие астральных рыб на третьем этаже, сейчас проходили сквозь хищников с тем же успехом, что и кинжалы Жанны. Проблема заключалась не в моей силе и даже не в уровне. Проблема заключалась в самой природе этих тварей. Они не были бестелесными в привычном понимании — они переключали свою материальность в такт, который я не мог уловить, или, возможно, просто игнорировали удары, которые не несли в себе достаточно концептуальной тяжести.       И тогда я вспомнил, кем являлся. Моим классом был не маг и не воин. Я был тем, кто крадёт сущность других существ и притворяется ими. Метаморф. Моя «Душа» позволяла поглощать ману врагов, но что, если расширить этот принцип? Что, если не просто забрать энергию, а захватить саму форму, саму идею монстра, чтобы использовать его же уязвимости против него?       Мысль была безумной и самоубийственной.       Я никогда не пробовал трансформироваться в существо, которое было настолько далеко от мира живых. Мария была миккири — разумной, близкой по строению к человеку. Да, я превращался в червей, скорпионов и многих тварей, но эти же монстры были сгустками тьмы с когтями и голодом. В них не было ни костей, ни мышц, ни привычной мне физиологии. Что вообще я должен был скопировать, вселяясь в них?       Но другого выхода я не видел.       — Жанна, — сказал я, возвращаясь в тело дроу, потому что форма Марии требовала слишком много внимания на поддержание, — прикрой меня. Мне нужно секунд тридцать. Может быть, минута.       Она не спросила зачем. В её взгляде мелькнуло понимание, смешанное с ужасом. Она уже видела, что происходит, когда я пытаюсь превратиться в нечто, что не укладывается в моё восприятие.       — Если ты отключишься, я не смогу тебя вытащить, — произнесла она, отражая удар ближайшего хищника. Кинжал прошёл сквозь его плечо, тварь распалась, а через две секунды уже замахивалась с другой стороны.       — Не отключусь.       Я солгал, и мы оба это знали.       Следующее мгновение превратилось в бешеную пляску смерти. Жанна кружилась между тремя хищниками, отвлекая их на себя. Её плащ превратился в лохмотья, под которыми угадывались свежие раны, но она держалась. Я сосредоточился на ближайшем монстре, который только что собрался после очередного удара. Он замер на секунду, оценивая новую цель, и этой секунды оказалось достаточно.       Я рванул вперёд, используя «Шаг за грань», и моя рука вцепилась в его плечо. Пальцы провалились в тьму, и активная часть «Души пересмешника» включилась мгновенно. Я почувствовал, как мана начала перетекать в мой резерв. Монстр дёрнулся, пытаясь распасться, но в этот раз я не отпускал. Я вцепился в него второй рукой, затем зубами, как безумный пёс. Трансформация уже начиналась, не дожидаясь моего сознательного согласия, и это было опасно — неконтролируемое перестроение плоти на основе чужеродного образца.       Я закрыл глаза, пытаясь направить процесс, но вместо этого рухнул в бездну.       Перед глазами больше не было красного леса и танцующих теней хищников. Была мокрая брусчатка парижского переулка, запах мочи и дешёвого табака, и моё собственное тело. И нет, это было не тело дроу, способного на невероятные вещи. Я находился в теле сорокапятилетнего мужика, сломленного ударами судьбы, и покрытого грязью и стыдом.       Я снова стоял там, у груды мусорных баков, и смотрел на свои пальцы, липкие от городской грязи. Воспоминание было настолько ярким, что я чувствовал, как дым самокрутки щиплет горло, хотя давно уже не курил. Гравитация. Судьба. Старый учитель философии с благородной проседью, который говорил о реках и морях. Ньютон, которого я ненавидел за то, что его законы превращали жизнь в предсказуемую механику. Элен. Софи.       — Ты был тираном, — услышал я снова голос дочери. — Ты чуть не сломал мне жизнь.       И удар локтем. Хруст кости. Кровь на её лице, вытекающая из разбитого носа, который я когда-то целовал перед сном, когда она была маленькой.       Я сидел на корточках в этом воображаемом переулке, сжимая голову руками, и внутри меня нарастал такой плотный ком из сожаления, ненависти и отвращения, что я не мог дышать. Это всё было правдой. Каждое слово Софи было правдой. Я не защищал её — я душил её своим контролем. Я не строил крепость — я строил тюрьму. И когда тюрьма рухнула, я винил в этом весь мир, кроме себя.       Я осознал, кем я был в полной мере… Жалкий. Ничтожный. Неудачник.       Ярость, которая поднялась во мне тогда, в переулке, когда парень произнёс свою дешёвую фразу про «большой внутренний мир», теперь обернулась против меня. Праведный гнев? Нет-нет, это была истерика загнанного животного, которое кусает потому, что не знает другого способа существовать. И мой укус пришёлся по дочери, по собственному ребёнку.       Мне хотелось умереть, разорвать себя на части, сожрать собственное сердце, вырвать память о том вечере из черепа голыми руками. В этом не было ни капли театральности, только чистая, безжалостная потребность в наказании, которая затмевала всё остальное.       Я потянулся к ближайшему осколку стекла, валявшемуся в луже. В моём сне — или воспоминании, или галлюцинации — он должен был существовать. Я найду его, сожму в кулаке и…       — РЕНЕ! — крик Жанны разорвал тьму, как удар грома.       Я очнулся, задыхаясь. Красный лес вернулся на своё место. Мои руки по-прежнему сжимали хищника, но сам я лежал на земле, и сквозь пелену боли видел, как одна из тварей пробивает грудь дроу насквозь.       Время замедлилось до вязкого киселя.       Я увидел, как из спины Жанны выходит окровавленный кончик когтистой лапы, как её глаза расширяются от шока, а изо рта вырывается тихий, сдавленный выдох, похожий на последний вздох умирающей свечи. Её кинжалы выпали из ослабевших пальцев и звякнули об ледяную землю, которая на этом этаже почему-то стала красной, как спекшаяся кровь.       Внутри меня что-то оборвалось. Тот ком сожаления и ненависти к себе, который только что хотел заставить меня вонзить стекло в собственное горло, внезапно трансформировался. Он не мог исчезнуть полностью, однако он сменил полярность с одного заряда на другой. Ненависть к себе стала ненавистью к тварям, которые посмели тронуть её. Желание умереть превратилось в желание убивать — бесконечно, беспощадно, до тех пор, пока от этого леса не останется выжженная пустота.       Моя пасть, всё ещё вцепившаяся в плечо хищника, разорвала его плоть. Я добрался до настоящей, материальной плоти, потому что в этот момент я перестал следовать правилам, которые навязывала мне система. Я сам стал правилом.       Трансформация, которую я пытался запустить контролируемо, взорвалась изнутри без моего участия. И на этот раз я не принимал облик Марии и не пытался скопировать хищника. Я становился чем-то третьим — тем, что рождается, когда сорокапятилетний неудачник, помнящий вкус крови собственной дочери, встречается с монстром и говорит ему: «Ты даже не представляешь, на что способно отчаяние».       Мои крылья исчезли. Вместо них из лопаток вырвались две дополнительные пары рук. Они были длинными, узловатыми и покрытыми твердью, похожей на броню жука. Кожа на лице стянулась, обнажая зубы, которые стали расти, множиться, заполнять рот так, что я едва мог дышать. Глаза — я чувствовал это — изменились: зрачки исчезли, оставив вместо себя белые, светящиеся точки на фоне абсолютной черноты.       Я не видел себя со стороны, но я чувствовал свой новый облик каждой клеткой. И это чувство не вызывало ужас, ведь во мне плескалась ярость, облачённая в плоть.       Хищник, которого я держал, попытался распасться, но не смог. Мои зубы зафиксировали его в состоянии материальности, а дополнительные руки вцепились в его грудь, разрывая тьму на куски, которые больше не собирались обратно. Я вырвал из него что-то —, видимо, саму сущность, — и сожрал это, причем не в переносном смысле. Я физически проглотил клок пульсирующей тьмы, и внутри меня что-то щёлкнуло, добавив новый слой к моей трансформации.       Остальные хищники замерли. Впервые за всю битву они не атаковали, наблюдая за моими действиями. И в их взглядах, насколько можно говорить о взглядах у сгустков тьмы, я прочитал нечто, похожее на удивление.       Я отпустил мёртвую тварь, и её тело рассыпалось прахом, который не попытался воссоединиться.       Затем я прыгнул.       Не знаю, сколько времени прошло. Может быть, минуты, а, может, и часы. Сознание фиксировало только раз за разом повторяющиеся циклы: схватить, разорвать, сожрать. Хищники пытались уходить от моих хваток, распадаться, собираться за спиной, но теперь я видел принцип их работы. Они не были бессмертными — просто их смерть наступала только тогда, когда уничтожалось не тело, а то, что соединяло куски тьмы в единое целое. И теперь, в этом чудовищном облике, я мог видеть эти соединительные нити.       Одного из хищников я поймал за хвост — оказалось, у них были хвосты, просто они умели их прятать — и намотал его на руку. Когда тварь распалась, нити остались на моём запястье, и я потянул их на себя, сматывая в клубок, как пряжу. С каждым движением хищник кричал. Теперь я слышал их крики, ультразвуковые спазмы, которые обычное человеческое ухо не способно различить. Когда последняя нить оборвалась, тварь схлопнулась в точку и исчезла, не оставив даже праха.       Я перебил пять хищников. Или шесть. Счёт потерял значение после второго, когда увидел, что Жанна не двигается.       Последняя тварь попыталась сбежать. Я догнал её в три прыжка. Движения моего нового тела были непредсказуемыми даже для меня самого, потому что я не управлял им сознательно. Оно действовало. Я просто наблюдал со стороны, как пассажир, вцепившийся в поручни несущегося поезда.       Я вонзил руку в грудь хищника и сжал то, что было в нём самым важным. Это была сама концепцию, идея его существования, которую я раздавил без малейших сожалений.       Лес затих.       Я повернулся к Жанне.       Она лежала на красной земле. Кровь растекалась вокруг неё тёмной лужей, в которой отражался голубой свет кристаллов — единственное напоминание о том, что этот мир вообще способен на что-то, кроме тьмы и боли. Её грудь была пробита насквозь. Края раны уже начали чернеть. Хищники не просто протыкали — они оставляли в теле частицу себя, тот холодный яд, который не давал ране затянуться.       Я опустился рядом с ней, и мои чудовищные руки, только что разрывавшие монстров на части, осторожно коснулись её лица.       — Жанна, — сказал я, и мой голос звучал так, будто говорили одновременно три разных человека. — Слышишь меня?       Она открыла глаза. Взгляд был мутным и стеклянным. Увидела моё лицо — то, во что я превратился, — и не отшатнулась.       — Ты… — прошептала она, и из уголка рта потекла кровь. — Тебе идёт эта форма. Безумно.       — Не трать силы на шутки, — я перевёл взгляд на её грудь, пытаясь понять, можно ли что-то сделать. Трансформация дала мне новые способности, но я не знал, как их использовать для лечения, даже если такая возможность существовала.       — А что ещё мне остаётся? — Жанна попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Умирать молча?       В моей голове что-то щёлкнуло. Я, наконец, обратил внимание на системные уведомления, висящие в углу зрения, которые я игнорировал всё это время.              [Поздравляем! Ваш уровень повышен.       Поздравляем! Ваш уровень повышен.       Поздравляем! Ваш уровень повышен.]              Каждое убийство хищника приносило мне уровень — их опыт был настолько огромен, что система не успевала обрабатывать награду. Я поднялся с тридцать девятого до сорок седьмого. Восемь уровней. Сорок свободных очков, ожидающих распределения.       Но это сейчас вообще не имело значение. Главное находилось ниже, в отдельном уведомлении, мигающем тревожным золотым цветом:              [Внимание!       Ваше состояние классифицируется как «Нестабильная Эволюция». Вы приняли частичную форму существа неизвестного ранга, не завершив анализ его структуры. Трансформация может иметь необратимые последствия. Рекомендуется немедленно вернуться в базовое состояние.]              Я прочитал предупреждение о нестабильной эволюции, и где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что это должно было меня напугать. Возможно, когда-то, в другой жизни, я воспринял бы угрозу необратимых последствий как повод для паники. Но сейчас, глядя на расползающуюся по красной земле кровь Жанны, на чёрные края её раны, которые пульсировали в такт моему собственному сердцу, я понял, что необратимость меня не волнует.       Платон, кажется, утверждал, что тело является темницей души, и если так, то моя душа за время пребывания в этом мире сменила несколько тюремных камер, ни одна из которых не стала домом. Какая разница, какой формы окажется следующая клетка, если внутри неё продолжает биться одно и то же сознание, обременённое одними и теми же воспоминаниями?       Жанна не могла ждать. Её дыхание становилось всё тише, и даже моё «Стальное упорство», притуплявшее боль, не могло обмануть меня насчёт того, что время утекало быстрее, чем кровь из её груди. Система отсчитывала минуты до летального исхода, но я видел и без цифр — четыре минуты были щедрой оценкой.       Лечение? У меня не было целительных заклинаний. Зелья? Жанна носила с собой только боевые составы и стимуляторы, не предназначенные для закрытия рваных ран, пробитых когтями существ из другого слоя реальности, а Мария закинула нас вниз очень неожиданно. Я банально оставил свой мешочек со всем необходимым наверху. Так что я мог только одно — получить способность, которая позволила бы мне вмешаться в процесс умирания.       Сорок свободных очков.       В иных обстоятельствах я бы долго размышлял, куда их вложить, сопоставляя пороговые значения и возможные бонусы. Сила, оставшаяся на сорока трёх, манила перспективой нового рубежа в пятьдесят единиц. Выносливость уже пересекла порог, подарив «Стальное упорство». Ловкость тоже получила свою награду.       Оставался Интеллект.       Моя основная характеристика, поднятая после предыдущих вложений до семидесяти с лишним. До следующей вехи — ста единиц — не хватало почти тридцати очков. Сорок, которые я только что получил, с лихвой покрывали этот разрыв.       Я не знал, какую способность даст пересечение стоочкового рубежа Интеллекта. Система не публиковала справочников для авантюристов, решивших штурмовать эпические данжи с запасом маны ниже плинтуса. Но в отличие от Силы, Выносливости и Ловкости, которые давали тактические преимущества — уклонение, стойкость, скорость, — Интеллект всегда был характеристикой, открывавшей доступ к нетривиальным решениям. К тому, что ломало правила, а не следовало им.       Именно это мне сейчас требовалось. Не умение быстрее двигаться или дольше терпеть боль, а способность сказать «нет» самой логике, которая позволяла хищникам пробивать грудь дроу и оставлять там частицу своей тьмы.       Решение оформилось без внутренних споров и сомнений. Я мысленно перебросил все сорок очков в Интеллект, даже не оставив запаса на будущее.       Цифры поползли вверх: семьдесят три, восемьдесят один, девяносто два, сто три. Интеллект пересёк психологическую отметку в сотню единиц и продолжил расти, остановившись на ста одиннадцати, потому что я не стал мелочиться и использовал каждое свободное очко до последнего.       Мир вокруг меня не изменился. Красный лес остался красным лесом, Жанна продолжала истекать кровью, а чёрные края её раны пульсировали с неумолимой регулярностью. Но в том, как система отреагировала на моё действие, чувствовалось нечто новое — напряжение, будто невидимые шестерёнки, привыкшие вращаться в заданном ритме, вдруг натолкнулись на препятствие.       Уведомление о превышении порога Интеллекта возникло с заминкой в секунду, но это было заметно. Интерфейс дрогнул, строки текста на мгновение рассыпались в нечитаемые символы, а затем собрались заново, но уже с припиской, которой я никогда не видел раньше.              [Поздравляем! Ваш Интеллект превысил пороговое значение в 100 единиц. Открывается новая способность…]              Дальше начинался хаос.       Интерфейс вспыхнул красным, поверх голубых строк полезли окна ошибок, одно за другим, наслаиваясь друг на друга с такой скоростью, что я перестал различать текст. Система, всегда казавшаяся мне бездушным, но отлаженным механизмом, сейчас напоминала перегруженный сервер, на который обрушился шквал запросов, с которыми он не был готов работать.              [ОШИБКА 0×7E3F: Невозможно определить текущую расу цели.       ОШИБКА 0×8A12: Класс цели не соответствует ни одной из зарегистрированных категорий.       Конфликт данных: форма «Нестабильная Эволюция» блокирует стандартные протоколы награждения.       Пожалуйста, примите базовое состояние для продолжения.]              Я проигнорировал все сообщения. Базовое состояние означало возвращение к облику дроу и потерю той чудовищной формы, которая позволила мне разорвать хищников на части. Я не знал, смогу ли вернуть её потом, да и не хотел думать об этом. Но сейчас, когда Жанна умирала у меня на руках, отказываться от любого преимущества, даже такого пугающего и нестабильного, было безумием.       — Выдай способность, — прошептал я, обращаясь не столько к системе, сколько к той силе, что стояла за ней. — Мне плевать на ошибки. Я пересёк порог, и ты обязана сделать это.       Система, если бы обладала эмоциями, наверняка ответила бы мне потоком ругательств. Вместо этого окна ошибок начали мерцать, сменяя красный цвет на оранжевый, затем на жёлтый, пока, наконец, не побелели. Процессорные мощности, о существовании которых я даже не подозревал, очевидно, были брошены на разрешение конфликта.       Образ Жанны перед глазами двоился. Я видел её и сквозь интерфейс, и поверх него, и где-то в промежутке между реальностью и системными сообщениями. Её веки дрогнули, но она уже не могла открыть глаза.       Таймер смерти показывал две минуты сорок секунд.              [Принудительное назначение способности в обход стандартных протоколов.       Выбор способности из пула Легендарного ранга…       Поздравляем! Вы получили способность: «Объятия Азамота» (Легендарный ранг).]              Легендарный? Весьма неожиданно. Легендарный — категория, о которой я слышал только в слухах, в рассказах авантюристов, чьи слова всегда казались мне преувеличениями. У Марии, чей уровень невозможности ломал регистраторов гильдий, имелось оружие более высокого ранга (Мифического), но это Мария…       Описание выпало передо мной, и я вцепился в него взглядом, пропуская мимо ушей новые окна ошибок, которые система продолжала генерировать с отчаянием обречённого.              [Объятия Азамота (Легендарный ранг)       Активный эффект: Вы можете извлекать осколки из побеждённых существ (монстров, игроков, иных разумных) и встраивать их в других живых существ. Осколок сохраняет часть способностей, характеристик или пассивных свойств исходного носителя, передавая их цели встраивания. Количество встраиваемых осколков ограничено. Превышение лимита приводит к необратимой деформации или смерти.       Ограничения: Для извлечения осколка необходимо, чтобы исходное существо было побеждено не более чем за десять минут до попытки. Для встраивания требуется физический контакт и концентрация длительностью от пяти до тридцати секунд в зависимости от совместимости.       Примечание системы: Способность является частью сета Азамота — существа Бездны, чья природа позволяла ему собирать коллекцию из душ и способностей поверженных врагов. Носители этой способности редко сохраняют рассудок после третьего-четвёртого встраивания. Рекомендуется осторожность.]              Я перечитал текст дважды, и внутреннее чутьё, которое редко меня обманывало, подсказало, что система не шутила про рассудок. Три-четыре встраивания и всё, ты перестаёшь быть тем, кем был, превращаясь в коллекцию чужих осколков, собранную под одной оболочкой. Но я не собирался использовать способность на себе. Мне нужен был инструмент, чтобы спасти Жанну, а не новый способ саморазрушения.       Осколок… У меня был осколок.       Я вспомнил, как вцепился в первого хищника, вырвал из него клок пульсирующей тьмы и проглотил его. Тогда это казалось актом инстинктивной ярости, животной потребностью забрать у врага что-то важное. Теперь я понимал, что «Душа-пересмешника» сработала иначе, чем обычно. Она не просто поглотила ману. Она скопировала часть сущности твари, сохранив её внутри меня в виде того самого осколка, о котором говорилось в описании.       Не знаю, сколько хищников я уничтожил. Шесть, семь, возможно, восемь. Но внутри меня сейчас билось как минимум шесть осколков тьмы, каждый из которых хранил в себе способности этих существ. Их умение переключать материальность, их холодные когти, пробивающие любую броню, и их яд — та самая «Чёрная гниль», что сейчас разъедала грудь Жанны.       Ирония судьбы, достойная древних трагиков. Лекарство от яда часто делают из того же яда, только в меньших дозах и с правильной обработкой.       Я опустил одну из своих чудовищных рук на рану Жанны. Узловатые пальцы, покрытые жучиным хитином, осторожно коснулись чернеющих краёв. Вторая рука, нормальная, человеческая — насколько вообще можно было назвать нормальным что-либо в этом облике — легла ей на лоб.       Жанна дышала. Едва-едва, но дышала. Её пульс прощупывался сквозь холодную кожу, и этот слабый, неровный ритм был единственным, что удерживало меня от паники.       — Жанна, — сказал я, и голос снова зазвучал тремя разными людьми, но теперь в нём было меньше чужеродности. — Я сейчас сделаю кое-что. Ты можешь потерять сознание. Можешь захотеть умереть. Но ты не умрёшь. Поняла?       Она не ответила. Её веки даже не дрогнули.       Я закрыл глаза и сосредоточился на том, что плавало внутри меня — на осколках. «Объятия Азамота» подсказывали, как их извлечь и удержать в ладони, не давая рассыпаться обратно в тьму. Я выбрал самый крупный осколок, что достался от хищника, чьи нити существования я смотал в клубок. В нём чувствовалась сама способность твари к регенерации, что позволяла им собираться заново после ударов, которые должны были стать смертельными.       Осколок вышел из моей груди, как выходит пуля из раны, если стрелять в обратном направлении. Это было неестественно, с мокрым хрустом и ощущением, что вместе с ним меня покидает что-то жизненно важное. Я стиснул зубы, не позволяя себе вскрикнуть, и сосредоточил всё внимание на кусочке пульсирующей тьмы, что лежал на моей ладони.       Второй рукой, что покоилась на лбу Жанны, я открыл канал. Это было нечто среднее между магией и не физикой, для чего в моём лексиконе не было названия. «Объятия» работали не через грубую силу, а через приглашение. Я не вталкивал осколок в тело дроу насильно — я показывал её организму, что этот кусочек тьмы может стать частью неё, может залатать то, что разорвано, может превратить чёрную гниль из врага в инструмент.       Система снова заверещала ошибками, потому что моя текущая форма не была дроу, а целевая раса не соответствовала шаблонам, заложенным в протоколы лечения. Но я уже привык к этим помехам и просто отодвинул окна в сторону, как отодвигают назойливого собеседника, не желающего понимать, что его мнение никого не интересует.       Осколок погрузился в грудь Жанны.       Я почувствовал, как чёрные нити, что исходили от краёв раны, потянулись к нему, будто узнавая родственную сущность. Хищник оставил в дроу частицу себя, и эта частица теперь реагировала на осколок, который я встраивал. Она принимала, вплетала в свою структуру, перестраивала ткань вокруг так, что разорванное лёгкое начинало срастаться, а края раны — стягиваться.       Процесс занял не пять секунд и не десять. Я потерял счёт времени, стоя на коленях в красной земле, склонившись над Жанной, пока мои чудовищные и обычные руки, покрытые бронёй, удерживали осколок там, где ему было самое место. Из моих глаз, наверное, тоже текла кровь, потому что мир передо мной окрасился в алый цвет, но я не обращал внимания.       Когда рана закрылась полностью, не оставив даже шрама — только гладкую, бледную кожу там, где ещё минуту назад зияла дыра, — я поднял руки.       Жанна не открыла глаза. Она ровно и глубоко дышала, но уже без того ужасного хрипа, что терзал её грудь минуту назад. Сознание не возвращалось к ней. Потеря крови, шок, травма, а теперь ещё и встроенный осколок хищника, который перестраивал её тело изнутри — любой из этих факторов мог отключить сознание на часы, если не на дни.       Я провел пальцами по её лицу, стирая запёкшуюся кровь. Внутри меня больше не было кома, который хотел заставить меня вонзить стекло в горло. Была выжженная, уставшая пустота, теперь ставшая какой-то чересчур родной.