Глава 27

      Темнота встретила меня, как плотная, почти осязаемая субстанция, в которой мой взгляд утопал, но не слеп. Где-то на периферии сознания щёлкнул механизм дроувского наследия — эти глаза, привыкшие к пещерным глубинам Подземья задолго до того, как я получил это тело, различали слабейшие оттенки черноты, превращая абсолютный мрак в серую, зернистую картину. Стены коридора проступили через несколько мгновений: грубый камень без намёка на обработку, сводчатый потолок на высоте вытянутой руки, пол, усеянный мелкими обломками, которые хрустнули бы под ногами, если бы я сделал шаг.       Я не чувствовал своего тела.       Точнее, я чувствовал его слишком хорошо, но совсем не так, как ожидал. Ни одного ожидаемого сигнала не было — ни пульсирующей боли в рёбрах, ни ноющей тяги в ожогах, ни предательской слабости в мышцах, которая должна была превратить каждое движение в пытку. Вместо этого по конечностям разливалась тревожная лёгкость, будто кто-то вынул из меня всё лишнее — кости заменил полыми трубками, кровь разбавил воздухом, а внутренности и вовсе упаковал куда-то в сторону, забыв вернуть на место.       Такое состояние не могло быть реальным. После битвы с альфа-хищником, после того, как фиолетовое пламя превратило мою кожу в обугленную корку, а обратная трансформация переломала кости заново, я должен был лежать на красной земле пятого этажа в луже собственной крови, а Жанна — рядом, без сознания, но живая благодаря встроенному осколку. Вместо этого я стоял в каменном коридоре, которого никогда не видел, и моё тело отказывалось напоминать о только что пережитом аде.       Скепсис, въевшийся в характер ещё в те времена, когда я считал себя обычным неудачником из парижской многоэтажки, подсказывал единственное объяснение: я умер. И теперь моё сознание, не желая принимать пустоту, достраивало реальность из обрывков памяти. Каменный коридор, темнота, дроувское зрение — всё это могло быть последней искрой умирающего мозга, который цепляется за знакомые образы, чтобы не раствориться в небытии.       Но если это смерть, почему так легко?       Я сделал шаг вперёд, ожидая, что ноги подкосятся или мир рассыплется, как карточный домик. Однако подошва ботинка коснулась каменного пола с твёрдостью, которую трудно подделать даже самому изощрённому воображению. Второй шаг, третий — и тишина коридора раскололась надвое.       — Стоять.       Голос пришёл из темноты впереди, но не отразился от стен, как положено звуку. Он родился прямо у меня в голове, точнее, где-то между затылком и позвоночником, заставив мышцы шеи сократиться в судорожном спазме. Холодный женский тембр с лёгкой хрипотцой, будто его обладательница не пользовалась голосовыми связками сотни лет и теперь отряхивала их от пыли.       Я замер. Инстинкты, отточенные на этажах данжа, где любое резкое движение могло стать последним, взяли верх над волей. Глаза, и без того напряжённые до предела, уловили в дальней части коридора два алых огня. Они не освещали пространство вокруг, скорее, выедали из него куски, оставляя после себя ещё более густую тьму. Огни двигались синхронно, и я понял, что смотрю в чьи-то глаза. Глаза, которые не моргали.       Первая мысль, пришедшая в голову, оказалась почти неизбежной после того, как я без спроса забрал кусок чужой сущности и встроил его в тело напарницы. Моя новая способность была основана на силе другого существа — Азомота, чьё имя система выплюнула в описании способности. Существо Бездны, коллекционирующее души и осколки — логично предположить, что оно явится за своим имуществом, когда смертный слишком нагло пользуется украденным.       — Твои догадки так же далеки от истины, как червь от звёзд, — голос в моей голове рассмеялся, и этот смех не имел ничего общего с весельем. Скорее, напоминал потрескивание ледяной корки, ломающейся под ногами.       Алые огни приблизились. Или, возможно, это я сделал шаг навстречу, повинуясь силе, которую не мог осознать, не говоря уже о сопротивлении. Из темноты проступил силуэт, и моё дроувское зрение, отказывавшееся верить в увиденное, начало сбоить. Там, где должна была находиться фигура, пространство искривлялось, создавая парадоксальное ощущение, что я смотрю на объект, который одновременно существует во всех точках коридора и ни в одной из них.       — Меня зовут Умбрис, — произнёс голос, и в этот раз я услышал не внутри, а снаружи тихий шёпот, разлетающийся под сводами пещеры множеством эхо. — Богиня Бездны. Но титулы, знаешь ли, мало что объясняют смертным. Для тебя я — просто та, кто не могла пройти мимо.       Богиня. Я не был знаком с пантеоном этого мира, хотя Мария обмолвилась о нескольких именах в разговорах, которые я подслушивал больше по привычке, чем из необходимости. Бездна как концепция существовала во многих мифологиях — место до начала времён, источник первородного хаоса, колыбель чудовищ, которые снятся богам в плохие ночи. То, что у неё есть персонификация и, более того, эта персонификация говорит со мной в тёмном коридоре после того, как я едва не умер, укладывалось в логику абсурда, ставшего моей повседневностью.       — Ты явилась за платой, — сказал я, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. — Я взял осколок Бездны, буквально вырвал его из одной твари в данже, не спросив разрешения. Такие вещи обычно не проходят даром.       Алые огни моргнули с ленивой грацией сытой кошки, которую не интересует охота, потому что добыча и так никуда не денется. Потом я услышал вполне человеческий смех с нотками удивления и даже, кажется, одобрения.       — Плата, — повторила Умбрис, растягивая слово, будто пробовала его на вкус. — Смертные так забавно устроены. Всегда пытаются свести сложное к простому: взял — отдай, должен — заплати. Ваши экономики, контракты, сделки с дьяволом, где каждая сторона надеется обмануть другую. Как будто Бездна ведёт бухгалтерию.       Она сделала паузу, и в этой паузе я услышал, как где-то далеко, за стеной реальности, капает вода — или время, или что-то ещё, чему люди не придумали названия.       — Меня не интересуют мелочи. Ни твоя жизнь, ни душа, ни та жалкая искра, которую ты называешь волей. Всё это слишком быстро сгорает, чтобы тратить силы даже на удержание в пальцах. Нет, смертный, я пришла потому, что мне любопытно.       Богиня Бездны любит смотреть, как её частичка пожирает своих носителей изнутри. Представь себе коллекционера, который выпускает в клетку с мышами голодную змею и замирает у стекла, наблюдая за реакцией жертв. Только в моём случае клетка — это я сам, змея — осколок Бездны, пульсирующий где-то в груди, а Умбрис — та, кто принесла попкорн и устроилась поудобнее.       — Такое уже случалось, — продолжила она, и алые огни, заменявшие глаза, расширились, впуская в себя ещё больше тьмы. — Достаточно сильные смертные уже прикасались к осколкам. Хотя были и достаточно глупые, чтобы делать это без подготовки. Они думали, что смогут использовать её силу как инструмент. Некоторые даже преуспели — на несколько дней, на неделю, в одном случае почти на месяц. Но Бездна не терпит использования. Она просачивается сквозь трещины, которые вы сами открываете, и заполняет вас целиком.       Её голос понизился до шёпота, хотя в пустом коридоре это не имело смысла.       — Первым признаком всегда становится бессонница. Потом — голоса. Не те, что вы слышите ушами, а те, что рождаются прямо в костях. Потом начинают меняться сны, превращаясь в сплошной поток восприятия, где нет различия между вами и тем, что вас окружает. И в какой-то момент, обычно между третьей и четвёртой неделей, мозг сдаётся. Смертные просто… распускаются. Как узлы, которые развязали. Сознание остаётся, но оно больше не может отличить себя от стула, на котором сидит, или от воздуха, которым дышит.       Я слушал и чувствовал, как внутри, глубоко под рёбрами, шевелится тот самый осколок, который я встроил в себя во время трансформации. Он не болел и не давил, но просто напоминал о своём присутствии лёгким, почти незаметным пульсированием, будто второе сердце, решившее, что одно в моей груди справляется плохо.       — Но ты, — Умбрис сделала акцент на этом слове, и мне показалось, что алые огни стали ярче. — Ты не вписываешься в мою коллекцию наблюдений. Первый контакт с Бездной случился у тебя несколько часов назад, если считать земным временем. Ты вырвал кусок и встроил его в другого смертного, что уже нарушает все мыслимые протоколы взаимодействия. А потом ты принял гибридную форму, продолжая поглощать осколки, пока не убил альфу. По всем расчётам, сейчас ты должен был лежать на том берегу и смотреть, как твоя душа отслаивается от тела, разговаривая с тенями умерших родственников.       Богиня замолчала. Тишина в коридоре стала плотной, как старый мёд.       — Но ты стоишь. Более того, ты анализируешь, делаешь выводы, даже пытаешься шутить про плату. У тебя либо феноменальная устойчивость, либо твоя психика устроена настолько странно, что Бездна просто не знает, за что зацепиться.       Я хотел сказать, что устойчивость здесь ни при чём — просто после того, как переживаешь предательство собственной дочери, удары когтей монстров и пламя, которое горит изнутри, паразитический осколок в груди кажется не самой страшной проблемой. Вместо этого я спросил:       — Зачем ты мне это рассказываешь? Если тебе просто любопытно, можно было наблюдать молча.       Алые огни дрогнули — возможно, в жесте, который у существ, не имеющих нормального тела, заменяет улыбку.       — Потому что наблюдать за муравьём, который пытается перетащить соломинку в десять раз больше себя, скучно, когда не знаешь, чем закончится. А если муравей вдруг начинает поднимать соломинку, перекусывать её и строить из неё плот, чтобы переплыть лужу, — вот тогда хочется подсесть поближе и спросить: «И что дальше, маленький?»       Она шагнула вперёд. Или не шагнула — просто стала ближе, и я наконец разглядел контуры. Женский силуэт, но без чётких границ, как если бы кто-то вырезал фигуру из ночного неба и вставил в неё два рубина вместо глаз. Я видел только форму, меняющуюся на периферии зрения. Тишина, будто бы, двигалась вместе с ней.       — Я хочу посмотреть, как долго ты продержишься, Рене из другого мира. Неделю? Месяц? Год? Бездна испытает каждую частичку твоей души, вытащив на поверхность абсолютно всё, что ты прятал в самых дальних углах. Те страхи, о которых ты забыл. Ту боль, которую переписал в разряд «пережитое и неважное». Тех людей, которых ты предал, даже не заметив этого. Всё всплывёт.       Её голос стал тише, но от этого только острее впился в сознание.       — Ты думаешь, что знаешь себя достаточно хорошо, чтобы не сломаться. Смертные всегда так думают. Но Бездна не задаёт вопросов — она просто открывает двери, которые вы заперли и забаррикадировали стопками ненужных воспоминаний. И когда ты увидишь себя настоящего, без этих защитных слоёв, которые нарабатывал десятилетиями, — тогда посмотрим, останется ли от твоей «феноменальной устойчивости» хоть что-то.       Умбрис начала отдаляться, и алые огни потускнели, превращаясь из факелов в тлеющие угольки. Коридор снова начал растворяться в темноте, и я понял, что разговор подошёл к концу. Её интерес к моим ответам иссяк так же внезапно, как и возник.       — Удачи, маленький муравей, — донеслось уже издалека эхом, смешанным с треском разрушающейся реальности. — Я буду следить.       И мир схлопнулся.       Первое, что вернулось в мир после того, как схлопнувшаяся реальность выплюнула меня обратно, — это песок. Мелкий, колючий, набившийся под одежду и в каждую складку кожи, словно пустыня решила заявить права на моё тело с того самого момента, как я перестал быть гостем на её территории.       Следом пришла боль, но уже не та оглушающая волна, что накрыла меня на красной земле пятого этажа. Сейчас дискомфорт ощущался как глубокий, тупой пульс, разлитый по всем конечностям — напоминание о том, что организм ещё не решил, праздновать ему выживание или оплакивать потери.       Я с трудом разлепил веки и увидел над собой бесконечное бледно-голубое небо, которое в этом мире имело привычку давить на психику своей неестественной чистотой. Где-то на периферии зрения темнел знакомый силуэт входа в эпический данж.       Алое пятно нависло надо мной, загораживая полнеба.       — Ты похож на кусок мяса, который бросили в мясорубку, а потом попытались склеить обратно на скорую руку, — голос Марии прозвучал с той особенной интонацией, когда чудовищная сила пытается изобразить беззаботность, но получается скорее угрожающе, чем игриво. Её оскал обнажил клыки, хотя в этом жесте не было агрессии — скорее, привычная манера выражать эмоции у существа, которое забыло, что такое улыбаться без демонстрации зубов.       Я лежал на боку, подогнув колени к груди, и потребовалось несколько секунд, чтобы привести тело в вертикальное положение. Позвоночник отозвался хрустом, но хотя бы не рассыпался на отдельные позвонки — и это уже можно было занести в актив. Песок сыпался с одежды, когда я садился, опираясь на дрожащие руки.       Вопрос Миккири про разговор с Сущностью повис в воздухе, и я сделал вид, что не расслышал его. Или, точнее, перевесил его на другую чашу весов, где лежали вопросы поважнее философских бесед с божествами Бездны.       — Где Жанна? Что случилось после того, как я отключился?       Мария не стала настаивать на своём вопросе, что меня удивило. Обычно эта алая миккири обладала упрямством, способным сравниться с тектоникой плит — медленным, монолитным и не терпящим возражений. Но сейчас она просто кивнула куда-то в сторону, и я, проследив за направлением, увидел вторую фигуру, лежащую на песке в нескольких метрах от меня.       Жанна выглядела так, будто её пропустили через ту же мясорубку, что и меня, а потом забыли вынуть из неё несколько крупных деталей. Плащ превратился в лохмотья, правая штанина пропиталась кровью, засохшей до состояния корки, но грудь мерно поднималась и опускалась. Дроу спала — или находилась в том глубоком бессознательном состоянии, которое организм включает для экстренной экономии ресурсов.       — Она вытащила вас обоих, — сказала Марияс с нотками уважения. — И потеряла сознание сразу после того, как перетащила ваши тела через порог данжа. Я почуяла запах крови за пару километров и подоспела через десять минут. Вы лежали у входа в позах, которые трудно назвать эстетичными, но хотя бы живые.       Я перевёл взгляд на Жанну, и внутри что-то сжалось. Дроу, которая всегда была олицетворением контроля и расчёта, сейчас выглядела уязвимой до такой степени, что это казалось неправильным, почти кощунственным. Её лицо, обычно непроницаемое, во сне разгладилось, обнажая черты, которые в бодрствующем состоянии скрывались за маской авантюристки.       — Она встроила в себя осколок хищника, чтобы закрыть рану, — сказал я, обращаясь больше к себе, чем к Марии. — Это была моя идея. Пришлось использовать способность, которую система выдала после пересечения порога интеллекта. Легендарный ранг, связанный с существом по имени Азамот. И с Бездной.       — С Бездной, — повторила Мария, и её хвост дёрнулся, как у кошки, почуявшей угрозу. — Интересный выбор союзников.       — Это был не выбор. Это был единственный способ не дать ей умереть прямо на моих руках.       Я замолчал, собираясь с мыслями. Разговор с Умбрис всё ещё звенел в голове, как фальшивая нота, которую невозможно игнорировать, но и нельзя выделить из общего аккорда. Богиня Бездны, наблюдение, осколок, который будет разъедать меня изнутри, вытаскивая на поверхность всё, что я прятал так глубоко, что сам забыл о существовании этих тайников.       — Разговор с Сущностью прошёл очень странно, — наконец ответил я на вопрос, который Мария задала минуту назад. — Это была не та тварь, которую я ожидал увидеть. Умбрис назвала себя Богиней Бездны. И она… смотрит. Просто смотрит, как я буду справляться с осколком внутри себя. Ей любопытно, долго ли я продержусь, прежде чем начну сходить с ума.       Миккири наклонила голову, и её подвижные, чуткие, постоянно сканирующие пространство уши на секунду замерли.       — Откуда ты вообще узнала об этом разговоре? — спросил я, и в голосе прозвучало больше резкости, чем я намеревался. — Ты не могла его слышать. Мы были в данже, а потом в каком-то промежуточном пространстве.       Мария указала на свой нос длинным когтем.       — Я ощущаю присутствие существ иного порядка. Когда ты вышел из данжа — точнее, когда вас вытащили, — от тебя разило силой, которую невозможно спутать ни с чем. Это было нечто… древнее. Гораздо древнее меня. Я просто сложила два и два.       Она помолчала, и её взгляд стал тяжелее.       — Кроме того, с тобой говорили. Я не слышала слов, но чувствовала вибрации. Кто-то очень сильный решил, что ты достоин аудиенции.       Я хотел спросить, почему она не вмешалась, не попыталась прервать этот разговор, но ответ пришёл сам собой. Мария, при всей своей чудовищной мощи, не могла конкурировать с Богиней Бездны. Или могла, но цена оказалась бы слишком высокой. В этом мире даже самые сильные существа знали границы своей власти, и Миккири, судя по всему, умела распознавать те линии, которые лучше не переступать.       Прежде чем я успел задать следующий вопрос, Мария резко развернулась. Её коса оказалась в руке мгновенно, будто всегда там и была, просто ждала своего часа. Острие смотрело в сторону невысокой дюны в сотне метров от нас.       Я проследил за направлением и увидел женскую фигуру, скрытую тёмным плащом, который, казалось, впитывал солнечный свет, не давая ему отражаться от складок. Лицо незнакомки тонуло в глубоком капюшоне, и даже моё дроувское зрение, которое могло различать детали в условиях, где обычный человек ослеп бы, не могло пробиться сквозь эту искусственную тень.       — Представься, — голос Марии прозвучал холодно, без той игривости, с которой она обычно обращалась к врагам, которых считала ниже своего уровня. Сейчас в её интонации читалась осторожность почтительного хищника, который не уверен, кто перед ним — добыча или равный.       Плащ колыхнулся, хотя ветра в пустыне не было. Фигура сделала шаг вперёд, и песок под её ногами не издал ни звука.