Глава 4: Дети на Турнире

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в лиловые и розовые тона. Двадцать семь детей сидели на траве в парке — том самом, где ещё вчера стоял фонтан с бронзовым слоном, а сегодня было тихо и пустынно, как после похорон. Кто-то сидел, обхватив колени, кто-то лежал на спине, глядя на облака, кто-то просто смотрел в землю, невидящими глазами. Школа сгорела. Учителей больше нет. Впереди была неизвестность, и эта неизвестность давила на плечи тяжелее любого рюкзака с учебниками. — А где нам теперь учиться? — спросила Ния. Она сидела на скамейке, прижавшись плечом к плечу с Васей, и теребила край своего чёрного платья, которое успело выцвести и потерять форму. В её глазах не было страха — только растерянность, как у человека, который идёт по знакомой улице и вдруг обнаруживает, что все дома исчезли, а на их месте пустырь. — Нам сказали, что мы пойдём в обычную школу, — ответил Али. Львёнок сидел на траве, скрестив лапы, и старался выглядеть старше, чем был на самом деле. Грива его, ещё не до конца отросшая, стояла дыбом, придавая ему вид рассерженного одуванчика. — Никаких супергероев. Никаких турниров. Просто школа. Как у всех. — Как у всех? — переспросила Буся, и её голос дрогнул. — А кто мы тогда? Мы же герои. Мы спасали город. Мы побеждали злодеев. А теперь нас отправляют в обычную школу, где никто даже не знает, что такое суперсилы? — Может, это и к лучшему, — тихо сказал Роберт. Он сидел чуть поодаль, обхватив колени лапами, и раскачивался вперёд-назад, как делал всегда, когда нервничал. — В обычной школе никто не будет кричать на нас. Никто не будет заставлять нас драться, если мы не хотим. Мы просто будем учиться. Как обычные дети. — Обычные дети не умеют останавливать время, — заметила Соня, и в её голосе прозвучала гордость, смешанная с обидой. — Обычные дети не умеют становиться невидимыми или притягивать металл. Мы не обычные. И мы никогда не будем обычными. — Это не важно, — сказала Грейс. Все замолчали и повернулись к ней. Но это была не та Грейс, которую они знали. Не учительница с ледяными глазами и фальшивой улыбкой. Это была просто серая кошка в рваной одежде, которая смотрела на детей так, будто видела их впервые. В её взгляде не было ни контроля, ни манипуляции — только усталость и, кажется, сожаление. — Это не важно, — повторила она тише. — Важно не то, какие у вас способности. Важно то, что у вас есть сердце. И вы умеете им пользоваться. — Ты раньше так не говорила, — сказала Мия, сощурившись. — Я раньше была другим человеком, — ответила Грейс, отводя глаза. — Простите меня. Простите нас с Леоном. Мы не должны были… мы не имели права… Она замолчала, потому что не могла подобрать слов. Или потому, что любые слова были бы слишком маленькими для того, что она натворила. — Поздно, — сказал Али, но в его голосе не было злости — только констатация факта, как будто он говорил о погоде или о том, что трава зелёная. — Поздно, — согласилась Грейс. Они сидели в тишине. Где-то вдалеке запела птица, и этот звук показался всем неестественным, неправильным, как смех на похоронах. Птицы не должны петь, когда у тебя сгорела школа. Птицы не должны петь, когда твоя жизнь разбита на осколки, и ты не знаешь, как собрать их обратно. Вдруг воздух в центре парка дрогнул. Дети подняли головы. Птица замолчала. Даже ветер, который до этого шевелил листву, стих, как будто природа затаила дыхание. Из ниоткуда — из пустоты, из тишины, из самого воздуха — начал складываться портал. Не такой, каким его открывал Рейден раньше — не яркая вспышка, не гром и не молнии. Этот портал был тихим, почти незаметным. Он рос медленно, как цветок, распускающийся на ускоренной съёмке: сначала тонкая нить света, потом круг, потом овал, потом дверь в никуда. Из этой двери шагнул Рейден. На нём была его обычная мантия, расшитая серебряными молниями, и соломенная шляпа, надвинутая на глаза. Но сегодня в его облике не было той грозной силы, которая сжигала школу дотла. Он выглядел уставшим — плечи опущены, руки безвольно висят вдоль тела, а из-под шляпы виднеются мешки под глазами, которых раньше никто не замечал. — Дети, — сказал он, и его голос звучал мягче обычного. — Я пришёл с предложением. — Каким? — спросил Бао, подходя ближе. Тигрёнок сжал кулаки, готовый ко всему — к новой угрозе, к новой битве, к новому предательству. — Вас приглашают в гости, — ответил Рейден. — Куда? — спросил Лео, поднимаясь на ноги. — В Земное Царство, — сказал Рейден. — Там вы побудете некоторое время. Недолго. Пока мы не решим вопрос с вашей новой школой. — В Земное Царство? — переспросила Мила, и её глаза загорелись любопытством. — Это где? — Это там, где живём мы с братом, — раздался голос из портала. Из голубого свечения вышел Лю Цзянь. Он был в своей обычной одежде — сером халате, подпоясанном верёвкой, и сандалиях на босу ногу. За ним — Лю Кан, в чёрных брюках и тёмно-синей куртке, с драконами, вышитыми на рукавах. Братья выглядели так, будто только что вернулись с тренировки — слегка запыхавшиеся, но спокойные и уверенные. — У нас большой монастырь, — добавил Лю Цзянь. — Места хватит всем. Даже двадцати семи. — А еда? — спросил Куба, который всё это время молчал, но при слове «гости» оживился. — Там есть еда? — Лапша, рис, овощи, иногда рыба, — перечислил Лю Цзянь. — Если повезёт — тофу с имбирём. — Что такое тофу? — спросил Жоржик. — Узнаешь, — усмехнулся Лю Кан. Рейден поднял руку, и портал расширился, став в два раза больше. Из него повеяло теплом — не адским жаром, а живым, земным теплом, пахнущим травой и солнцем. — Ух ты... — выдохнул Лео, глядя на мерцающий проход. — Настоящий портал. — Настоящий, — подтвердил Рейден. — И он откроется ещё раз, когда вам нужно будет вернуться. А пока — собирайтесь. Берите только самое необходимое. Одежду, игрушки, книги. Остальное мы купим на месте. — А Леон и Грейс? — спросила Алиса, оглядываясь. — Они с нами? Рейден покачал головой. — Леон и Грейс остаются здесь. Они больше не будут вашими учителями. Никогда. Никто не заплакал. Никто не вздохнул с облегчением. Дети просто молчали, переваривая информацию, и это молчание было красноречивее любых слов. — Пойдёмте быстрее, — сказал Тиг, выходя вперёд. Он был самым нетерпеливым из всех — его рыжая шерсть с тёмными полосами стояла дыбом, а хвост нервно дёргался. — Чего ждать? Я хочу увидеть Земное Царство! Он вбежал в портал первым, не оглядываясь, и свет поглотил его целиком. — Тиг, подожди! — крикнул Лео и бросился за ним. Один за другим дети поднимались со своих мест и шли к порталу. Кто-то уверенно, кто-то на полусогнутых, кто-то оглядываясь на парк, который навсегда оставался в их прошлом. — А где мы? — спросила Мила, когда портал закрылся за ней и реальность сменилась. Она стояла на каменной площадке перед огромным зданием. Красные стены, черепичная крыша с загнутыми вверх краями, статуи драконов у входа, фонтан, в котором журчала вода, и запах — странный, незнакомый, но приятный: ладан, старое дерево, и где-то далеко — жареный рис. — Вы? — раздался голос Рейдена. Он стоял на крыльце монастыря, скрестив руки на груди. — Вы в Земном Царстве. — В Китае, — закончил Лю Цзянь, выходя из тени. — Добро пожаловать в провинцию Хэнань, гора Суншань. — В КИТАЕ? — выдохнул Бао, и его глаза стали круглыми, как блюдца. Он слышал о Китае из книг, которые читал украдкой, когда прятался от Леона в библиотеке. О Великой стене, о драконах, о чайных церемониях и о мудрецах, которые сидят под деревьями и ждут просветления. Но чтобы попасть туда наяву, да ещё через портал, созданный богом, — такого он не мог представить даже в самых смелых снах. — Не волнуйся, — сказал Лю Кан, подходя к Бао. — Китай не кусается. Ну, если только ты сам не напросишься. — А как же мы будем говорить? — спросила Ния. — Мы не знаем китайского. — Рейден переведёт, — ответил Лю Цзянь, кивая на бога. — Он у нас не только гроза, но и универсальный переводчик. — Иди уже, — сказал Рейден, и в его голосе впервые за долгое время послышались нотки чего-то, похожего на улыбку. — Дети, заходите. Монастырь большой, комнат много. Выбирайте любую. Дети, толкаясь и перешёптываясь, двинулись к входу. Лео шёл первым, держа за лапу Тига, который всё ещё не мог успокоиться и вертел головой во все стороны. За ними — Яра, Мила, Куба, Харзы (которые, вопреки ожиданиям, вели себя тихо и даже вежливо попросили прощения, когда случайно наступили на лапу Викки). Дэн и Жоржик несли общий рюкзак, в котором, судя по звуку, звенело что-то стеклянное. Алиса и Буся шли, обнявшись, и шептались о чём-то своём, девичьем. Роберт замыкал шествие, в последний раз оглянувшись на портал, который уже начал таять в воздухе, закрывая за ними путь назад. — Заходите, — сказал Лю Цзянь, когда последний ребёнок переступил порог. Портал закрылся. Парк опустел. Только ветер шевелил листву на месте, где ещё минуту назад сидели двадцать семь детей, которые потеряли школу, но обрели, возможно, нечто большее. А в монастыре, за красными стенами, началась новая жизнь. Шумная, хаотичная, с двадцатью семью голосами, которые спорили о том, кому какая комната достанется, кто первым будет мыться, и где здесь вообще туалет. — Терпи, — сказал Лю Кан брату, наблюдая, как дети разбегаются по коридорам. — Привыкну, — вздохнул Лю Цзянь. И они пошли заваривать чай. Для двадцати семи гостей. Которых никто не звал, но которые стали им нужны, как воздух. Без них было бы слишком тихо. А тишина, как выяснилось, была самым страшным наказанием. Не ад. Не цепи. А пустота, которую нечем заполнить. Теперь пустоты не было. И это было странно. И это было хорошо. Дети замерли на пороге монастыря. Перед ними открывался внутренний двор — аккуратный, выметенный до последней пылинки, с дорожками из серого камня, которые вились между невысокими кустами самшита. Дома были одинаковыми — низкие, деревянные, с черепичными крышами, загнутыми по углам вверх, будто лодочные носы. Никаких вывесок, никаких ярких красок. Только дерево, камень и тишина. В центре этого сада, на небольшом возвышении, покрытом мхом, стояла статуя Будды. Она была не такой огромной, как та, что Лю Цзянь притащил из своего мира, — всего метр в высоту, вырезанная из серого камня, с полузакрытыми глазами и той самой спокойной улыбкой, которая, казалось, говорила: «Я всё знаю, и меня это забавляет». — А эта статуя обязательна здесь? — спросил Бао, косясь на Будду с подозрением. Тигрёнок не был религиозным — он вообще не знал, что это такое. В его мире не было богов, не было храмов, не было статуй. Только школа, тренировки и победы. — Тут исповедуют буддизм, — ответил Лю Кан, поправляя воротник куртки. — Так что да. Обязательна. — Красиво, — сказал Али, подходя ближе к статуе. Львёнок склонил голову, разглядывая каменное лицо. — Она кажется... доброй. Хотя и не улыбается. Или улыбается? Я не пойму. — В этом и суть, — усмехнулся Лю Цзянь. — Будда улыбается, даже когда не улыбается. Это такая кармическая шутка. Дети разбрелись по двору, разглядывая всё вокруг. Дома были одинаковыми, но это не раздражало — наоборот, в этой одинаковости было что-то успокаивающее. Никто не пытался быть лучше соседа, никто не вывешивал плакатов «У нас самый крутой герой». Просто стены, крыши и тишина. — А как мы будем понимать этот язык? — спросила Соня, указывая на табличку у входа. На ней было написано что-то иероглифами — чёрные, изящные знаки на белом фоне. Соня нахмурилась, пытаясь найти хоть один знакомый символ, но тщетно. — Вас будут обучать китайскому языку, — сказал Лю Кан. — И иероглифы будете писать. — Нам что, в школу? — ужаснулась Мила. Её уши прижались к голове, а хвост нервно дёрнулся. — Мы только что из одной школы сбежали! — Не в школу, — успокоил её Лю Цзянь. — Просто уроки. Прямо здесь, в монастыре. Я буду учить вас читать, писать и говорить. Без криков. Без наказаний. Просто знания. — Но предупреждаю, — добавил Лю Кан, поднимая указательный палец. — К китайскому языку надо быть серьёзно готовым. Это вам не мяч гонять. — А он что, сложный? — спросил Мук, который до этого молча сидел на скамейке и вертел в лапах какой-то сухой листок. Лю Кан замялся. Почесал затылок. Посмотрел на брата, ища поддержки, но Лю Цзянь только пожал плечами — мол, сам вляпался, сам выкручивайся. — Как сказать... — начал Лю Кан. — Скажи как есть, — отрезал Чавапа, скрестив лапы на груди. — Ладно, — вздохнул Лю Кан. — В китайском языке около пятидесяти тысяч иероглифов. Официально. В словарях — больше восьмидесяти тысяч . — СКОЛЬКО? — выдохнул Тиг так громко, что эхо ударилось в стены и покатилось по двору. — Пятьдесят тысяч, — повторил Лю Кан. — Но для повседневной жизни хватит трёх-четырёх тысяч. Для того чтобы читать газеты и смотреть телевизор — около трёх тысяч. А для того чтобы просто сказать «привет, как дела» — достаточно пятисот . — Пятьсот — это всё ещё много, — заметил Куба, который пытался прикинуть что-то на лапах и сбился после двадцати. — Это не всё, — сказал Лю Кан. — В китайском языке есть тоны. — Тоны? — переспросила Ния. — Как в музыке? — Примерно, — кивнул Лю Кан. — Всего их четыре. Плюс нейтральный. Первый тон — высокий и ровный. Второй — восходящий, как будто ты переспрашиваешь «что?». Третий — низкий, сначала опускается, потом поднимается. Четвёртый — резко падающий, как будто ты ругаешься . — И что, это важно? — спросил Бао, чувствуя, что сейчас услышит что-то неприятное. — Это не просто важно, — ответил Лю Цзянь, вступая в разговор. — Это жизненно необходимо. Один и тот же слог, произнесённый разными тонами, может означать совершенно разные вещи. Он подошёл к доске, которая висела на стене — видимо, для таких вот лекций, — взял мел и написал несколько иероглифов. — Вот, например, «ma». С первым тоном — «мама». Со вторым — «конопля». С третьим — «лошадь». С четвёртым — «ругать» . — То есть если я неправильно скажу «мама», то могу назвать её лошадью? — ужаснулась Буся. — Или поругать, — добавил Лю Цзянь. — Если повезёт. — А если не повезёт? — спросил Роберт, который уже начал тихо ненавидеть китайский язык, хотя ещё не выучил ни одного слова. — Если не повезёт — назовёте лошадь мамой и начнёте ругать коноплю, — усмехнулся Лю Кан. — Китайцы поймут, конечно, по контексту. Но будут смеяться. — Опасно, — сделал вывод Али. — Язык, в котором можно случайно кого-то обозвать, просто неправильно интонацию поставив. — Именно, — кивнул Лю Цзянь. — Поэтому мы будем учиться медленно. Сначала — самые простые иероглифы. Самые простые тона. Без спешки. — А сколько времени это займёт? — спросила Алиса. — Зависит от тебя, — ответил Лю Кан. — Кто-то через полгода начинает говорить. Кому-то нужно два года. А кто-то и за пять лет не выучит даже сотню иероглифов. — И что, мы все должны это учить? — спросил Тиг, который уже начал подумывать, не сбежать ли ему обратно в портал. — Вы в Китае, — напомнил Лю Цзянь. — Еда, вывески, разговоры на улице — всё на китайском. Если хотите понимать, что вам говорят, — придётся учить. — А если не хотим? — спросил Харзы, один из братьев-куниц. — Тогда будете сидеть в монастыре и молчать, — ответил Лю Кан. — Или общаться жестами. Как вам удобнее. Дети переглянулись. Идея сидеть и молчать никому не понравилась — после школы, где крик был главным методом воспитания, тишина вызывала у них почти аллергию. — Ладно, — вздохнул Бао. — Будем учить. Но если я случайно назову кого-то лошадью, это не моя вина. — Твоя, — сказал Лю Цзянь и улыбнулся. — Но мы будем учиться так, чтобы ошибок было как можно меньше. Он подошёл к доске и написал первый иероглиф. Простой. Всего несколько черт. — Это «человек», — сказал он. — Произносится как «жэнь». Четвёртым тоном. Повторите. — Жэнь! — хором сказали дети. Кто-то правильно, кто-то с ошибкой. Где-то прозвучал второй тон вместо четвёртого, и Лю Цзянь мысленно представил, как этот «человек» превращается в «терпение» или «кинжал». Но это была только первая попытка. Впереди — сотни уроков, тысячи иероглифов и миллионы ошибок. — Неплохо, — сказал он. — На сегодня хватит. Завтра продолжим. — А можно мы сейчас посмотрим, что в городе? — спросил Лео, который уже устал сидеть на месте. — Можно, — разрешил Лю Кан. — Но не уходите далеко. И берите с собой кого-нибудь из взрослых. — Я пойду с ними, — вызвалась Грейс. Дети удивлённо посмотрели на неё. Та ли это Грейс, которая молча наказывала их взглядом? Та ли это кошка, которая заставляла их чувствовать себя ничтожествами? — Не смотрите так, — тихо сказала она. — Я изменилась. Или пытаюсь измениться. Это трудно. Но я стараюсь. — Посмотрим, — сказал Али и первым шагнул к выходу. Остальные потянулись за ним. Грейс пошла следом, держась чуть позади, как телохранитель, который уже однажды провалил свою миссию и теперь пытается искупить вину. Лю Цзянь и Лю Кан остались во дворе, глядя вслед удаляющимся детям. — Ты думаешь, у них получится? — спросил Лю Кан. — Не знаю, — ответил Лю Цзянь. — Но попытаться стоит. Ради них. И ради нас. Он посмотрел на статую Будды, которая по-прежнему улыбалась, не говоря ни слова. — И ради него, — добавил он. — Будда не любит, когда дети страдают. — Откуда ты знаешь? — Он бы не улыбался, если бы любил, — ответил Лю Цзянь и пошёл заваривать чай. А в небе над монастырём снова собирались тучи. Не грозовые — обычные. С дождём, который умоет землю и даст ей напиться. И этот дождь был нужен всем. И детям, и взрослым, и даже тем, кто уже никогда не увидит неба. — Это ещё че такое? — раздался шипящий, противный голос, от которого мурашки бегут по коже даже в самый жаркий день. Спайк, главарь шайки харз, отделился от братьев и теперь стоял перед большим деревянным ящиком, который нашли в одной из дальних комнат монастыря. Ящик был длинным — больше метра, с выпуклой верхней частью и двадцатью струнами, натянутыми вдоль всего корпуса. По бокам корпус был украшен резьбой — извивающиеся драконы и цветы лотоса, вырезанные в красном дереве, выглядели так, будто вот-вот оживут. Остальные харзы — трое его братьев, таких же мелких, юрких и вечно недовольных — столпились за спиной Спайка и перешёптывались, толкая друг друга локтями. — Глянь, какая штука, — прошептал один. — Не иначе, оружие какое, — добавил второй, потирая лапы. — Или сокровище, — мечтательно протянул третий. Спайк не слушал. Он подошёл ближе, встал на задние лапы и протянул переднюю к струнам. Они блестели в свете ламп — тонкие, серебряные, натянутые с такой силой, что, казалось, могли разрезать палец. — Гучжэн, — прочитал он по слогам на маленькой табличке, приклеенной сбоку. — Что за... Гучжэн? Имя какое-то? Он не знал, что это слово значит. И не хотел знать. Потому что Спайк был из тех, кто сначала делает, а потом думает. Впрочем, думать он не любил в принципе. Он лапкой провёл по струнам — легонько, едва касаясь. Звук был... странным. Не музыкальным в привычном смысле — скорее, звенящим, глубоким, как будто кто-то ударил в колокол, но не резко, а томно, протяжно. Звук поплыл по комнате, отразился от стен и замер где-то под потолком, оставив после себя вибрацию, которую можно было не только слышать, но и чувствовать кожей. — Ого, — выдохнул Спайк. Он провёл второй раз. Теперь увереннее, нажимая сильнее. Звук был другим — ниже, с хрипотцой, как будто инструмент заговорил с ним на языке, которого Спайк не понимал, но который заставлял его сердце биться чаще. — Ещё! — крикнул один из братьев. — Давай! — поддержал второй. Спайк воодушевился. Он замахнулся обеими лапами — и с размаху ударил по всем струнам сразу. Инструмент взревел. Не зазвенел, не запел — именно взревел, как раненый зверь, как тысяча кошек, которых одновременно окатили кипятком, как гром во время самой страшной грозы. Струны завибрировали, задрожали, и эта дрожь передалась корпусу, а от корпуса — полу, а от пола — стенам. Спайк замер. Его глаза расширились. Он хотел отпрянуть, но не успел. Гучжэн качнулся вперёд. Не сильно. Всего на несколько сантиметров. Но этих сантиметров хватило, чтобы верхняя часть корпуса — та самая, выпуклая, с резными драконами, которая весила, должно быть, килограммов двадцать, если не больше, — накренилась и с глухим, мокрым звуком придавила его лапу. — А-а-а-а-а-а! — заорал Спайк. Крик его был таким громким, что братья отскочили в стороны, натыкаясь друг на друга и на стены. Али, который проходил мимо комнаты, заглянул внутрь и замер с открытым ртом. Через секунду рядом с ним уже стояла Буся, за ней — Роберт, а потом и все остальные, потому что в монастыре, где двадцать семь детей, ни один крик не остаётся незамеченным. — Спайк! — закричал один из харз. — Спайк, ты как? — Что значит «как»?! — взвизгнул Спайк, дёргая лапой. — Меня придавило! Это чудовище меня жрёт! Оно живое! Я чувствую, как оно переваривает мою лапу! — Это не чудовище, — раздался спокойный голос Лю Цзяня. Он вошёл в комнату, не торопясь, и посмотрел на Спайка с высоты своего роста. В его глазах не было ни жалости, ни злорадства — только лёгкое удивление и тень усмешки, которую он даже не пытался скрыть. — Это гучжэн, — сказал он. — Древний китайский музыкальный инструмент. Ему больше двух тысяч лет . — Да мне плевать, сколько ему лет! — заорал Спайк. — Снимите его с меня! Он тяжёлый! Я чувствую, как моя лапа отваливается! — Он не отваливается, — сказал Лю Цзянь, наклоняясь и разглядывая придавленную конечность. — Но краснеет. Если не снять — через полчаса начнёт синеть. А через час — почернеет. — Почему ты так спокойно это говоришь?! — взвизгнула Мила, которая стояла в дверях и прижимала лапы к груди. — Потому что это не моя лапа, — ответил Лю Цзянь. Он подошёл к гучжэну, взялся за корпус двумя руками — и легко, без видимых усилий, поднял его на несколько сантиметров. Спайк выдернул лапу и откатился в угол, дрожа всем телом. Его шерсть встала дыбом, глаза были мокрыми, а нос дрожал так, будто он собирался чихнуть, но не мог. — Зачем ты трогал то, чего не знаешь? — спросил Лю Цзянь, опуская инструмент на место. — А что, нельзя? — огрызнулся Спайк, но голос его сел и прозвучал жалко. — Можно, — ответил Лю Цзянь. — Но последствия — твои. Он провёл рукой по струнам — мягко, почти не касаясь, и звук, который он извлёк, был не таким, как у Спайка. Он был красивым. Текучим. Он напоминал воду, которая стекает с горного склона, перебирая камни, или ветер, который играет с бамбуковыми листьями. — Это гучжэн, — повторил Лю Цзянь. — У него двадцать одна струна . Струны раньше делали из шёлка, теперь — из стали, покрытой нейлоном . Корпус — из красного дерева, резонаторная дека — из павловнии . На нём играют правой рукой, надевая на пальцы специальные медиаторы, а левой — регулируют натяжение струн, чтобы менять высоту звука . — И чё? — спросил Спайк, потирая ушибленную лапу. — И то, что это не игрушка, — ответил Лю Цзянь. — Гучжэн — символ китайской культуры. На нём играли при дворах императоров и в бедных деревнях . Его звук может выразить радость, печаль, гнев и любовь. А ты, Спайк, выразил своим вмешательством только собственную глупость. — Я... я не специально, — пробормотал Спайк. — Конечно. Ты ничего не делаешь специально. Ты просто живёшь, и всё вокруг тебя ломается. Лю Цзянь повернулся к инструменту и, не надевая медиаторов, сыграл короткую мелодию. Звук был чистым, прозрачным, и, хотя Спайк ни за что не признался бы, ему понравилось. — Теперь, — сказал Лю Цзянь, обращаясь ко всем детям, — вы знаете, что такое гучжэн. Если хотите научиться играть — я покажу. Если нет — проходите мимо. Но не трогайте. Инструмент старый, хрупкий и не любит грубых лап. Он вышел из комнаты, унося с собой мелодию, которая продолжала звучать в головах детей ещё несколько минут. — В следующий раз, — сказал Спайк, когда монах скрылся из виду, — я не полезу к этому... — Заткнись, — перебил его один из братьев. — Ты просто боишься, что он тебя отругает. — Не боюсь! — взвизгнул Спайк. — Боишься, — повторил второй. — Твоя лапа даже не болит. Ты просто ноешь. — Она болит! — заорал Спайк. Но никто его уже не слушал. Дети разбредались по комнатам, обсуждая музыкальный инструмент, который чуть не раздавил лапу самому главному харзе. И Спайк, оставшись в одиночестве, тихо, чтобы никто не слышал, провёл лапой по струнам. Осторожно. Ласково. Так, как это сделал Лю Цзянь. Звук был красивым. — Ничего особенного, — буркнул Спайк и убрал лапу. Но до самого вечера он вспоминал эту мелодию. И не мог понять — почему. — Я не знаю, чё я вспоминаю эту мелодию, — сказал Спайк, потирая ушибленную лапу и косясь на гучжэн, который теперь казался ему не просто музыкальным инструментом, а каким-то живым существом, затаившимся в углу и притворяющимся безобидной деревяшкой. — Она в голове застряла. Как клещ. Как тот червяк, который в уши заползает, когда спишь на земле. Я её слышу, когда ем. Когда сплю. Когда пытаюсь придумать очередную пакость, чтобы подложить Лео в ботинок. Она там, внутри, и никуда не уходит. Лю Кан, который сидел на скамейке у стены, починяя сандалию — нитка никак не хотела пролезать в дырочку, а пальцы были слишком толстыми для такой ювелирной работы, — поднял голову и посмотрел на харзу. В его взгляде не было насмешки, хотя Спайк ожидал её. Не было и жалости, которой харзы боялись больше всего, потому что жалость делала их маленькими и смешными. В глазах Лю Кана было что-то другое — понимание. — Азиатские инструменты звучат красивее и волшебнее, чем европейские, — сказал он, откладывая сандалию в сторону и вытирая руки о штаны. — Это не просто музыка. Это другая система. Другое мышление. Другой мир. Он встал, подошёл к гучжэну и провёл пальцами по струнам — легко, едва касаясь, как учил его когда-то старый мастер в Шаолине, который сам уже не помнил, сколько ему лет, но пальцы его до сих пор танцевали на струнах быстрее, чем молодые. — В западной музыке всё построено на гармонии, — продолжал Лю Кан, и его голос стал тише, почти задумчивым. — Аккорды, тональности, модуляции. Это как строить дом из кирпичей — каждый кирпич на своём месте, и если один выпадет, всё рухнет. Восточная музыка — другая. Она построена на мелодии. На одной ноте, которая живёт своей жизнью, дышит, меняется, переливается. В западной музыке важна структура. В восточной — момент. Спайк слушал, открыв рот. Он не понимал и половины из того, что говорил Лю Кан, но почему-то не мог оторваться. Слова ложились на ту самую мелодию, которая застряла у него в голове, и та начинала звучать по-новому — глубже, объёмнее, как будто он раньше слышал только верхний слой, а теперь вдруг разглядел то, что было под ним. — А ещё, — добавил Лю Кан, — дело в языке. В китайском, вьетнамском, тайском — в любом тоновом языке — каждый слог имеет свою высоту. Если ты скажешь слово неправильным тоном, смысл изменится полностью. «Мама» станет «лошадью» или «руганью». И люди, которые с детства привыкли различать эти тона, слышат музыку иначе. Для них каждая нота — не просто высота звука, а целая история. У неё есть цвет, форма, настроение. Иногда даже запах. — Ты меня пугаешь, — буркнул Спайк, отступая на шаг. — Звук не может пахнуть. Это бред. — Для тебя — не может, — согласился Лю Кан. — А для китайского музыканта — может. Потому что они слышат то, что мы не слышим. Видят то, что мы не видим. Для них звук — это микрокосм. Маленькая вселенная, которая живёт по своим законам. И если ты смог это услышать — пусть даже случайно, пусть даже не понимая, что происходит, — значит, в тебе есть что-то, чего ты сам о себе не знаешь. Спайк открыл рот, чтобы огрызнуться, но передумал. Вместо этого он сел на пол, скрестив ноги, и уставился на гучжэн. Инструмент не двигался. Не издавал ни звука. Но Спайк всё равно слышал его — ту самую мелодию, которая теперь казалась не просто красивой, а... правильной. — Знаешь, — сказал вдруг Лю Кан, и в его голосе появились нотки, которых Спайк раньше не замечал, — в буддизме есть понятие «пратитья самутпада» — взаимозависимое возникновение. Всё связано со всем. Звук гучжэна связан с ветром, который шумит за окном. Ветер — с дождём, который прошёл вчера. Дождь — с землёй, на которой выросло дерево для этого инструмента. Ты слышишь не просто музыку. Ты слышишь всю вселенную. И поэтому не можешь забыть. Спайк молчал. Потом медленно, очень медленно, протянул лапу к гучжэну — не чтобы ударить, как в прошлый раз, а чтобы просто коснуться. Кончики пальцев легли на струну, и та отозвалась тихим, едва слышным звоном. Спайк вздрогнул, но не убрал руку. — Не рассказывай никому, — сказал он хрипло. — А то засмеют. — Никому, — кивнул Лю Кан. Они сидели в тишине, и эта тишина была наполнена звуками, которых никто из них не слышал. Или слышали — просто не могли объяснить. Дверь открылась с глухим, тяжёлым скрипом, от которого у детей по коже пробежали мурашки, хотя их шерсть и так уже стояла дыбом. В проёме показалась фигура — высокая, стройная, с идеальной осанкой, как у королевы, которая привыкла, что перед ней склоняются. Китана шагнула через порог, и её тёмные глаза, полные холодного высокомерия, скользнули по двору монастыря, ни на чём не задерживаясь, будто всё вокруг было недостойно её внимания. Ей было под тридцать по виду, но в каждом движении чувствовалась древняя, нечеловеческая сила. Десять тысяч лет — не шутка. Она видела империи, которые рассыпались в прах, богов, которые умирали, и миры, которые переписывались заново по воле существ, стоящих выше богов. Но об этом она не говорила — это было слишком личным. На ней был синий костюм, который скорее напоминал боевое облачение восточной воительницы, чем повседневную одежду. Топ открывал плечи, оставляя руки свободными для молниеносных движений, и был украшен золотыми накладками с драконьими мотивами — чешуя, когти, разинутые пасти. Ткань облегала её тело, подчёркивая каждый изгиб, но в этом не было ничего пошлого — только опасная, хищная грация. На бёдрах низко сидел пояс, с которого свисали длинные ленты синей материи, колыхавшиеся при каждом шаге, как хвосты. Руки защищали длинные перчатки из тонкой кожи, доходившие до локтей. За спиной, перекрещённые, висели два стальных веера — и даже в сложенном виде было понятно, что это смертельное оружие. Лезвия внутри них блестели в свете заходящего солнца, отражая багровые блики. Волосы её были чёрными, как смоль, и собраны в высокий хвост, перехваченный синей лентой, концы которой падали на спину. Несколько прядей были выпущены по бокам лица, обрамляя его, и эти тонкие линии лишь подчёркивали остроту скул и безупречную форму бровей. Её взгляд остановился на зверях, которые, завидев незнакомку, вскочили как по команде. В мгновение ока они нажали на значки, висевшие у каждого на груди или на поясе, и двор озарился разноцветными вспышками. Красные, синие, зелёные, золотые лучи окутали их тела, и когда свет погас, вместо зверей в обычной одежде стояли супергерои в облегающих костюмах и доспехах. Бао сверкал чёрным с оранжевыми тигриными полосами. Ния была покрыта серебристой чешуёй, закрывавшей всё, кроме глаз. Соня накинула на плечи лёгкую тунику с капюшоном, из-под которого торчали кончики ушей. Али надел золотистый плащ с вышитыми драконами. Двадцать семь костюмов, двадцать семь образов — и все они смотрелись внушительно, будто маленькая армия приготовилась к битве. Китана даже не вздрогнула. Она стояла неподвижно, скрестив руки под грудью, и смотрела на них с таким выражением, с которым взрослый смотрит на детей, играющих в войнушку во дворе. — И что это за маскарад? — спросила она, и в её голосе не было ни капли страха — только спокойная, ледяная насмешка. — Ты нам не боишься? — спросила Соня, стараясь говорить низким, угрожающим тоном, хотя внутри у неё всё трепетало. — Пха, — усмехнулась Китана, и в этой усмешке не было ничего весёлого. — Конечно нет. А чего мне бояться? Она сделала шаг вперёд, и звери невольно расступились. Даже самые смелые из них — Тиг, который вбежал в портал первым, и Лео, который никого не боялся, — попятились, уступая ей дорогу. Китана прошла через их строй, не удостоив никого даже взглядом. Только чуть приподняла бровь, когда один из харз, дрожащий Спайк, отскочил в сторону слишком резко и чуть не упал. — Я принцесса Эдении, — сказала она, не повышая голоса, но так, что слышно было каждое слово. — Мне десять тысяч лет. Я сражалась с богами и демонами. Я убивала и воскресала. Я видела, как переписывается сама ткань реальности — не раз и не два. А вы... — она обвела взглядом детей, задержавшись на каждом на мгновение, — вы — дети в костюмах. Вы смешны. — Мы не смешные! — выкрикнул Али, сжимая кулаки. Его львиная грива, ещё не до конца отросшая, стояла дыбом. — Мы герои! Мы спасали город! — Город, — эхом повторила Китана, и это слово прозвучало так, будто она говорила о песчинке. — Твой город — это пылинка на карте миров. А вы — пыль на пылинке. Ты когда-нибудь видела, как падает империя, львёнок? Как тысячи воинов кричат перед смертью? Как воздух наполняется запахом крови и гари так, что его можно пить? Я видела. Не раз. Она подошла к скамейке, села, скрестив ногу на ногу, и достала из-за спины один из вееров. Щелчок — и он раскрылся. Внутри блеснули стальные лезвия, зазубренные, с острыми краями, способными рассечь и плоть, и кость. Китана медленно провела пальцем по лезвию. Кровь не выступила — кожа на подушечках была такой жёсткой, как будто её дубили тысячу лет. — Мой народ называет меня принцессой, — сказала она, глядя на веер, но обращаясь ко всем. — Враги называют меня убийцей. Только дураки называют меня смешной. Она щёлкнула запястьем — и веер закрылся с лязгом, от которого дети вздрогнули. Китана убрала оружие за пояс и посмотрела на Лю Цзяня, который до этого молча стоял на крыльце, опираясь на посох, и наблюдал за происходящим с лёгкой усмешкой. — Ты, монах, — сказала она. — У тебя здесь зверинец, а не ученики. — А ты похожа на принцессу, которая забыла, зачем пришла, — спокойно ответил Лю Цзянь. — Или пришла просто попугать детей? Получилось. Можешь уходить. Китана усмехнулась — почти искренне, хотя в глазах её по-прежнему горел холод. — Ты смелый, — сказала она. — Или глупый. Не решила ещё. — Я буддист, — ответил Лю Цзянь. — Это одно и то же. — Так стоп, — сказал Лю Цзянь, поднимая руку ладонью вперёд. — Мы не враги. Нам нечего конфликтовать. Он сделал шаг вниз со ступеньки, потом второй, оказавшись на одном уровне с Китаной. Та замерла, положив ладонь на рукоять веера, но не вынула его. Её тёмные глаза — глубокие, как колодцы, в которых не отражалось даже солнце — следили за каждым движением монаха. Лю Цзянь остановился в трёх метрах от неё, опустил посох вертикально и опёрся на него, как на трость. Жест был расслабленным, почти ленивым, но Китана знала — такие всегда обманчивы. — Ты пришла не драться, — сказал он. — Если бы хотела драться, уже ударила бы. Не ждала бы, пока дети наденут свои костюмы. Китана чуть склонила голову набок, и в этом движении было что-то кошачье — оценивающее, опасное. — Откуда ты знаешь, чего я хочу, монах? — Я не знаю, — ответил Лю Цзянь. — Поэтому предлагаю поговорить. Не нападать. Не защищаться. Просто поговорить. Он повернулся к детям, которые всё ещё стояли в боевых стойках, сжав кулаки и выставя вперёд лапы. Их суперкостюмы блестели на солнце, разноцветные пятна среди серых камней и зелёной травы. — Расслабьтесь, — сказал Лю Цзянь. — Она не тронет. — Откуда ты знаешь? — не сдавался Али, его львиная грива стояла дыбом. — Не знаю, — повторил Лю Цзянь. — Но доверяю. Он сел прямо на траву, скрестив ноги, положил посох на колени и жестом пригласил Китану сесть напротив — на скамейку, которую дети освободили, когда вскочили. Та несколько секунд колебалась, затем всё же опустилась на деревянные доски. Её спина осталась прямой, руки — на коленях, веера — за спиной, в пределах досягаемости. — Я расскажу тебе, почему здесь дети, — начал Лю Цзянь. — Но сначала ответь: ты когда-нибудь была учительницей? Китана усмехнулась. Усмешка вышла кривой, невесёлой. — Нет. Я была палачом. — Тогда тебе будет трудно понять, — вздохнул Лю Цзянь. — Но я попробую. Он посмотрел на детей, которые, всё ещё не до конца расслабившись, начали понемногу садиться обратно — кто на траву, кто на скамейки, кто просто на корточки. Роберт устроился под деревом, поджав под себя лапы. Буся прижалась к Мие. Соня наконец сдвинула капюшон с глаз. — В их мире, — сказал Лю Цзянь, — есть школа. Школа супергероев. Её основали двое — Леопард по имени Леон и Кошка по имени Грейс. С виду — прекрасное место. Дети учатся, тренируются, побеждают злодеев. Родители гордятся. Город благодарит. — Звучит неплохо, — заметила Китана. — На первый взгляд — да, — кивнул Лю Цзянь. — На второй... он тоже неплохо звучит, если не слушать внимательно. А если вслушаться — услышишь крики. Не те, которыми учат, а те, которыми ломают. Он замолчал, собираясь с мыслями. Ветер шевелил его выбритую макушку, гнал по земле сухие листья. Где-то вдалеке запела птица, и этот звук казался неуместным, когда речь шла о детях, которые плачут по ночам. — Леон и Грейс, — продолжил Лю Цзянь, — не учили детей. Они их использовали. Тренировали не для того, чтобы дети стали сильными, а для того, чтобы побеждали на турнирах. Приносили славу школе. Приносили славу учителям. А тех, кто не подходил — кто был слабее, кто боялся, кто хотел рисовать, а не драться, — тех выдавливали. Молчанием. Взглядами. Словами, которые врезаются глубже ножа. Китана слушала, не перебивая. Её лицо оставалось непроницаемым, но Лю Цзянь заметил, как её пальцы, лежавшие на коленях, чуть сжались. Будто она хотела схватить веер, но сдержалась. — Я встретил одного из учеников ночью в парке, — сказал Лю Цзянь. — Роберта. Он стоял под фонарём и смотрел на звёзды. А на самом деле — просто не хотел возвращаться в школу. Боялся. Он плакал, когда я спросил, всё ли в порядке. Плакал и говорил: «Они меня съедят, если узнают, что я с тобой разговаривал». Он посмотрел в сторону Роберта, который сидел под деревом, обхватив колени лапами, и делал вид, что не слушает. Но его уши были повёрнуты в сторону Лю Цзяня, и хвост замер. — Дети боялись своих учителей, — сказал Лю Цзянь. — Не злодеев. Не врагов. Учителей. Тех, кто должен был защищать. Тех, кто должен был учить. Тех, кому родители доверили самое дорогое. Китана чуть наклонилась вперёд. Её тёмные глаза впервые за всё время разговора потеряли свою ледяную отстранённость. — И что ты сделал? — спросила она. — Я рассказал им правду, — ответил Лю Цзянь. — Всем. Взял и рассказал. Прямо во дворе школы, при всех. Думал, они не поверят. Или поверят, но испугаются и убегут. Но они поверили. И не убежали. Он усмехнулся — грустно, уголками губ. — Двадцать семь детей. Самому младшему — шесть. Старшему — пятнадцать. И все они сказали: «Хватит». — А учителя? — спросила Китана. — Учителя пришли позже, — сказал Лю Цзянь. — Мы их ждали. Он поднял руку и указал на небо, где облака расходились в стороны, открывая голубизну. — Там был Рейден. Бог Грома. Он ждал дольше всех. У него были записи — всё, что Леон и Грейс говорили, делали, планировали. Он показал их детям. А потом... Лю Цзянь замолчал. Ему вдруг стало трудно говорить. Не потому, что он жалел Леона и Грейс — нет. А потому, что он вспомнил лица детей, когда те смотрели на записи. Как Буся прижималась к Мие. Как Роберт закрыл глаза и не открывал их, пока не закончилось. Как Али, самый сильный и самый громкий, вдруг стал маленьким и тихим. — Потом Рейден сжёг их школу, — сказал он тихо. — Дотла. Вместе со всеми их иллюзиями. А их самих отправил в Преисподнюю. Китана выпрямилась. Её лицо, обычно непроницаемое, вдруг стало другим — в нём промелькнуло что-то, похожее на удовлетворение. — И надолго? — спросила она. — На пять лет, — ответил Лю Цзянь. — Без права досрочного освобождения. — Жестоко, — сказала Китана. — Справедливо, — ответил Лю Цзянь. Они помолчали. Ветер стих. Птицы замолчали. Даже статуя Будды, казалось, перестала улыбаться, вслушиваясь в разговор. — А детей, — продолжил Лю Цзянь, — Рейден решил забрать на время. Сказал, что они поживут здесь, в Земном Царстве, пока мы не решим вопрос с новой школой. — И ты согласился? — спросила Китана. — Я не соглашался, — ответил Лю Цзянь. — Меня не спросили. Китана усмехнулась — на этот раз почти искренне, без тени презрения. — Похоже на бога, — сказала она. — Они решают за нас, а мы потом разгребаем. — Как-то так, — кивнул Лю Цзянь. Он поднялся с травы, отряхнул штаны и взял посох. — Теперь ты знаешь, почему здесь дети. Не враги. Не солдаты. Не ученики для твоих вееров. Просто дети, у которых отняли детство, а теперь пытаются его вернуть. Китана медленно поднялась со скамейки. Она посмотрела на детей — на Роберта, который всё ещё сидел под деревом, на Бусю и Мию, которые обнимались, на Али, который опустил кулаки и смотрел на неё с вызовом, но без страха. — Я пришла за другим, — сказала она. — Но теперь... я подожду. Она села обратно, скрестив ноги, и положила руки на колени. — Расскажи мне про них, — сказала она. — Про каждого. Лю Цзянь посмотрел на неё с удивлением. — Это займёт много времени, — сказал он. — Я никуда не спешу, — ответила Китана. И впервые за всё утро в её голосе не было льда. Только усталость. И что-то ещё — может быть, надежда. Или её тень. — Али, — начал Лю Цзянь, указывая посохом на львёнка, который всё ещё стоял в своей золотисто-красной супергеройской форме, не решаясь расслабиться до конца. Лев. Маленький, но уже с намёком на гриву — рыжей, почти огненной, которая топорщилась в разные стороны, придавая ему вид одуванчика, которого облили краской. — Красный лев. Не знаю, почему он красный. Сам он говорит, что это потому, что он «горячий». Я думаю, потому что мама красила его в детстве и перестаралась. Али фыркнул, скрестив лапы на груди, но ничего не ответил. Только его хвост дёрнулся — от возмущения или смущения, непонятно. — Самовлюблённый эгоист, — продолжил Лю Цзянь, и в его голосе не было злости — только лёгкая усмешка человека, который уже смирился с тем, что его окружают странные существа. — Любит себя больше, чем кого бы то ни было. Если бы ему предложили спасти мир или сходить в парикмахерскую, он бы выбрал парикмахерскую. Потому что грива, знаете ли, должна лежать идеально. — Неправда! — крикнул Али, но его голос прозвучал неубедительно даже для него самого. — Правда, — спокойно ответил Лю Цзянь. — Но не вся. Он ещё и трус. Боится темноты, боится высоты, боится собственной тени, если она отбрасывается под неожиданным углом. Но при этом... — Лю Цзянь сделал паузу, глядя на львёнка, и в его глазах промелькнуло что-то тёплое. — При этом он первый, кто заслоняет собой остальных, если кто-то из его стаи в опасности. Не потому, что он смелый. Потому что он не может иначе. Али опустил глаза. Его грива, которая до этого стояла дыбом, пригладилась. — У него суперрык, — сказал Лю Цзянь, возвращаясь к теме. — Он кричит — и всё, что стоит перед ним, либо отлетает на десять метров, либо ломается пополам. Звуковая волна. Очень мощная. Очень громкая. Он повернулся к Китане. Та сидела на скамейке, положив руки на колени, и слушала с непроницаемым лицом. Но её уши — острые, чуть вытянутые, — казалось, чуть подались вперёд, внимая каждому слову. — Почти то же самое, что и у твоей мамы, — закончил Лю Цзянь. — Только та не рычит, а кричит. — Ну да, — тихо сказала Китана. Её голос был ровным, почти безразличным, но в этом безразличии сквозило что-то, чего Лю Цзянь не мог определить. Может быть, память. Может быть, боль, которую она носила в себе так долго, что разучилась её узнавать. Она чуть приподняла подбородок, и её глаза, тёмные, как ночное небо без звёзд, посмотрели куда-то в сторону — на статую Будды, на небо, на что-то, что видели только они. — У неё суперкрик, — сказала Китана. — Такой, что сдирает кожу с костей. Такой, что разрывает тела на части. Она может убить одним звуком. Не оглушить. Не отбросить. Убить. Она замолчала. Её пальцы, лежавшие на коленях, чуть сжались. — Я знаю, — ответил Лю Цзянь. — Откуда? — спросила Китана, и в её голосе прозвучала нотка, похожая на вызов. — Потому что я видел её, — сказал Лю Цзянь. — Не в вашем мире. В другом. В одном из тех, что Рейден мне показывал. Она стояла на вершине башни и кричала так, что земля дрожала. Китана не ответила. Только чуть кивнула — себе, не ему. — Но Али, — продолжил Лю Цзянь, возвращаясь к прерванной нити, — Али не умеет убивать своим криком. Он даже крысу не смог бы убить, если бы она не умирала сама. Его суперрык — это оружие защиты, а не нападения. Он сбивает с ног, оглушает, отбрасывает. Но не сдирает кожу. Не разрывает на части. Потому что он... — Лю Цзянь запнулся, подбирая слово, — ...потому что он добрый. Даже когда пытается казаться злым. — А зачем ему казаться злым? — спросила Китана. — Чтобы его боялись, — ответил Лю Цзянь. — Он думает, что если его боятся, то не тронут. — Бояться и уважать — разные вещи, — сказала Китана. — Я ему говорил, — вздохнул Лю Цзянь. — Он не слушает. Али, который до этого слушал и краснел (насколько может краснеть красный лев), вдруг развернулся и зашагал прочь, пряча лицо. Его хвост волочился по земле. — Убежал, — констатировал Лю Кан, который до этого молча сидел на ступеньках и чинил сандалию. — Сейчас прибежит обратно. Любит, когда про него говорят, даже если это правда. — Знаю, — сказал Лю Цзянь. — Он всегда возвращается. Китана проводила Али взглядом. Её лицо ничего не выражало, но в нём чувствовалось напряжение — как у человека, который видит что-то знакомое в чужой боли. — Следующий, — сказала она. — Следующий, — кивнул Лю Цзянь. — Следующий, — сказала Китана, и в её голосе не было вопроса — только требование продолжать. Лю Цзянь кивнул и перевёл взгляд на тигрёнка, который стоял чуть поодаль, скрестив лапы на груди и делая вид, что его совершенно не волнует, что о нём говорят. Бао. Тигр. Маленький, полосатый, с жёлтыми глазами, которые смотрели на мир с подозрением, будто ожидали от него подвоха. И этот подвох обычно случался. — Бао, — сказал Лю Цзянь, и тигрёнок дёрнул ухом, но не повернулся. — Тигр. Суперсила — маскировка. Может становиться невидимым. — Полезно, — заметила Китана. — Очень, — согласился Лю Цзянь. — Особенно когда хочешь стырить чужую лапшу из котелка, а потом сделать вид, что это не ты. Бао фыркнул, но промолчал. Его хвост нервно дёрнулся. — Он не просто невидимый, — продолжил Лю Цзянь, вставая с травы и отряхивая штаны. — Он может сливаться с окружающей средой. Стены, деревья, пол — любой фон становится его кожей. Он как хамелеон, только более... хмурый. Китана чуть приподняла бровь. Сейчас, при дневном свете, её лицо казалось вырезанным из слоновой кости — гладкое, белое, с острыми скулами и тонкими губами, которые редко растягивались в улыбку. Лучи солнца падали на её тёмные волосы, и в них вспыхивали синие отблески — от ленты, которая стягивала хвост, от ткани костюма, от чего-то неуловимого, что было в ней самой. — И часто он ворует чужую лапшу? — спросила она. — Раньше — постоянно, — ответил Лю Цзянь. — Сейчас реже. Не потому, что исправился, а потому, что я начал готовить на всех сразу. Незачем воровать, если и так дают. Бао наконец повернулся. Его жёлтые глаза сузились, полосы на лбу собрались в складки. — Я не воровал, — сказал он. — Я брал. Разница есть. — Какая? — спросила Китана. — Когда воруешь — делаешь тайно. А я не прятался. Я просто был невидимым. Китана усмехнулась. Негромко, одними уголками губ, но усмехнулась. — Софистика, — сказала она. — Учили тебя плохо. — Учителя и не учили, — буркнул Бао и снова отвернулся. Лю Цзянь вздохнул. Он подошёл к тигрёнку и положил руку ему на плечо — тот дёрнулся, но не сбросил. — Бао не просто невидимка, — сказал Лю Цзянь, обращаясь к Китане, но глядя на тигрёнка. — Он ещё и защитник. Самый тихий из всех. Самый незаметный. Но когда кто-то из его стаи в опасности, он появляется из ниоткуда и бьёт первым. Не потому, что он смелый. А потому, что он не может иначе. Он как тень — всегда рядом, но никто не замечает. И ему, знаешь, обидно. — Обидно? — переспросила Китана. — Обидно, — подтвердил Лю Цзянь. — Все видят Али — он громкий, он рычит, он в центре внимания. Все видят Нию — она красивая, она сильная, она притягивает металл и взгляды. А Бао... Бао как воздух. Он есть, но его нет. И он старается, он делает всё, чтобы его заметили. Даже если для этого нужно стать невидимым и стырить чужую лапшу. Бао дёрнул плечом, сбрасывая руку Лю Цзяня. — Хватит, — сказал он. — Не надо меня жалеть. Я не маленький. — Знаю, — ответил Лю Цзянь. — Я не жалею. Я объясняю. Он вернулся на своё место, сел на траву и посмотрел на Китану. Та сидела неподвижно, как статуя, и слушала. Её дыхание было ровным, но в глазах — тёмных, глубоких — что-то менялось. Как будто она узнавала в этих детях кого-то, кого знала давно, но забыла. — Он ещё и лидер в тени, — продолжил Лю Цзянь. — Когда Али кричит и ничего не решает, Бао берёт управление на себя. Он не командует, не приказывает — он просто делает. И другие видят это и следуют за ним. Он не хочет быть в центре, но когда центр пуст — он его заполняет. — Знакомая история, — тихо сказала Китана. — Да? — спросил Лю Цзянь. — Да, — ответила Китана и отвела взгляд. — В Эдении... были такие. Те, кто не хотел власти, но брал её, когда власть пустовала. Они погибали первыми. В её голосе не было эмоций. Только факты. Но эти факты звучали так, будто она перебирала старые раны, которые никогда не заживут. — Бао не погибнет, — сказал Лю Цзянь. — Я не дам. — Ты не можешь обещать такого, — ответила Китана. — Могу, — сказал Лю Цзянь. — Я буддист. Я верю в карму. Если я сделаю всё, чтобы защитить его, карма меня не накажет. — Карма не защищает от мечей, — заметила Китана. — Мечи — от мечей защищает умение уклоняться, — усмехнулся Лю Цзянь. — А карма защищает от глупости. Китана покачала головой, но спорить не стала. — Понятно, — сказала она. — Можешь дальше не продолжать. Она поднялась со скамейки, поправила веера за поясом и посмотрела на детей, которые сидели на траве, на ступеньках, на корточках, и смотрели на неё с опаской и любопытством. В её взгляде не было того ледяного презрения, с которым она вошла. Там была... усталость. И что-то ещё, что Лю Цзянь не мог разобрать. — Если ты хотел меня разжалобить, — сказала она, — у тебя почти получилось. — Я не хотел тебя разжалобить, — ответил Лю Цзянь. — Я хотел, чтобы ты поняла: они не просто дети. Они — личности. Каждый со своим страхом, своей болью, своей историей. И если ты соберёшься их обидеть... — Я не собираюсь их обижать, — перебила Китана. — Я пришла не за этим. — А за чем? Китана не успела ответить. Дверь монастыря открылась снова, и на пороге появился Рейден. Бог грома был без шляпы — впервые за всё время, что Лю Цзянь его знал. Его светлые волосы, обычно скрытые под соломой, падали на плечи прямыми прядями. Лицо было бледным, глаза — белыми, как молния, но в них не было грозы. Только спокойствие и какая-то тяжёлая, вселенская усталость. — У меня новости, — сказал он, спускаясь по ступенькам. — Скоро опять турнир. — Опять? — выдохнул Лю Кан, откладывая сандалию и вставая. — Да ёмаё! Он провёл рукой по лицу, будто стирая с него сон, хотя спать ему не хотелось уже давно. — Какой турнир? — спросил он, хотя ответ знал заранее. — Mortal Kombat, — ответил Рейден. — Очередной. — ДЕСЯТЫЙ же был финальный! — воскликнул Лю Цзянь, поднимаясь с травы. — Мы победили! Шао Кан проиграл! Вторжения не случилось! Зачем новый турнир? Рейден подошёл к статуе Будды, остановился перед ней и посмотрел в её каменные глаза. Будда улыбался, как всегда. — Временные линии сдвинулись, — сказал Рейден. — Кроника мёртва, но её наследие осталось. Шао Кан не единственный, кто хочет захватить Земное Царство. Появились новые игроки. Новые угрозы. И единственный способ их остановить — турнир. — А дети куда? — спросила Китана, и в её голосе впервые за всё время прозвучало что-то, похожее на тревогу. Рейден повернулся к ней. — С собой на турнир возьмём, — сказал он. — Это опасно! — выпалила Китана, и её рука сама собой легла на рукоять веера. — Чем же? — спросил Рейден, и в его голосе не было иронии — только холодная констатация факта. Лю Цзянь посмотрел на него, потом на детей, которые замерли, услышав слово «турнир». В их глазах был страх. Не тот, который заставляет бежать, а тот, который заставляет замереть и ждать. — Одиннадцатый турнир, — сказал Лю Цзянь, и его голос сел. — Десятый же был финальный! Десять турниров — и Шао Кан проиграл. Правила были просты: десять побед подряд — и Земное Царство пало. А мы победили на десятом. Всё должно было кончиться. Он шагнул к Рейдену, сжимая посох так, что костяшки пальцев побелели. — И что теперь? Зачем одиннадцатый? Кто его объявил? Какие правила? Что поставлено на кон? Рейден поднял руку, и Лю Цзянь замолчал, хотя внутри него всё клокотало. — Временные линии, — повторил бог. — Они сдвинулись. Новые силы, старые враги, неожиданные союзы. Игроков больше нет — только фигуры, которые двигаются по доске, которую никто не контролирует. Турнир будет. Это неизбежно. Вопрос не в том, будет он или нет, а в том, кто на нём сражается — и кого мы потеряем. — Их же избить могут, — сказал Лю Цзянь, кивнув в сторону детей. — Или убить. — Могут, — согласился Рейден. — Но если они останутся здесь, без защиты, без тренировок, без подготовки — их убьют точно. Только не на турнире, а в их собственном мире. Потому что угроза не ждёт, пока дети вырастут. Она уже здесь. Китана сделала шаг вперёд, и её веера звякнули, ударившись друг о друга. — Ты бог, — сказала она, глядя на Рейдена. — Ты можешь защитить их. Без турнира. Без крови. — Могу, — ответил Рейден. — Но не везде. Не всегда. Не от всего. Я бог, Китана, но я не всемогущ. Даже боги умирают. Ты знаешь. Китана замолчала. Её губы сжались в тонкую линию, а в глазах вспыхнуло что-то, что она пыталась скрыть — но не смогла. — Я пойду с ними, — сказала она. — На турнир. Я буду их защищать. Рейден посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. — Это не твоя война, — сказал он. — Это война всех, кто не хочет, чтобы дети умирали, — ответила Китана. — Так что да. Моя. Она повернулась к Лю Цзяню. — Ты расскажешь мне про остальных, — сказала она. — Не сегодня. Завтра. А сегодня... готовьтесь. Она развернулась и зашагала к выходу со двора, её веера мерно покачивались в такт шагам. — Куда ты? — крикнул ей вслед Лю Кан. — Готовиться, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. Ворота закрылись за ней с глухим стуком, и во дворе снова повисла тишина. Только ветер шевелил листву, только дети переглядывались, не зная, что сказать, только статуя Будды улыбалась своим каменным ртом, глядя на всё это с высоты своего спокойствия. — Одиннадцатый турнир, — сказал Лю Кан, опускаясь обратно на ступеньку. — Никогда не слышал об одиннадцатом. — Никто не слышал, — ответил Рейден. — Потому что его никогда не было. До сих пор. Он поднял голову к небу, где собирались тучи — не дождевые, не грозовые, какие-то другие, серые, тяжёлые, как свинец. — Всё меняется, — сказал он. — Даже правила. Даже судьба. Лю Цзянь стоял, глядя на закрытые ворота, и думал о том, что только что обещал защищать тех, кого ещё не знает. И что теперь его слов хватит, чтобы не умереть. А дети сидели на траве и слушали. И в их глазах страх сменялся чем-то другим — может быть, решимостью. — Рейден телепортировал всех во Внешний Мир, — сказал бог, и его голос прозвучал глухо, как удар колокола в пустом храме. — Теперь будете сражаться здесь. Мир вокруг них дрогнул, сложился, как бумажный лист, и развернулся заново. Дети зажмурились — кто-то от страха, кто-то от яркой вспышки багрового света, которая ударила из ниоткуда и обожгла сетчатку. А когда открыли глаза, поняли: они больше не в монастыре. Не в Китае. Не в своём городе. Вокруг простиралась пустыня. Красная, как запёкшаяся кровь, земля уходила к горизонту, где небо — тёмно-фиолетовое, почти чёрное — смыкалось с ней в неровной, дрожащей линии. Ни облаков, ни солнца, ни луны. Только две луны — да, две, висящие низко над головой, одна побольше, багровая, как глаз дракона, другая поменьше, бледно-сиреневая, словно синяк на чужом теле. От них исходил тусклый, болезненный свет, который не согревал, не освещал — только подчёркивал пустоту, делая её ещё более осязаемой. Воздух был тяжёлым. Не таким, как в горах, где дышится легко и свободно, а таким, который приходится продавливать грудью, как воду. Пахло серой, горелым металлом и чем-то сладковато-гнилостным — может быть, цветами, которые растут на пепле, может быть, чем-то худшим. — Как-то страшно, — сказала Мила. Её голос прозвучал тонко, почти по-детски, и эхо подхватило его, размножило, разнесло по пустыне. Она прижалась плечом к Яре, которая стояла рядом и сжимала лук так сильно, что костяшки пальцев побелели. Мила была маленькой лаской, быстрой и ловкой в родном лесу, но здесь, среди этой красно-чёрной бесконечности, она чувствовала себя букашкой, которую вот-вот раздавят. — Ну, ты же супергероиня, — сказала Китана. Она стояла чуть в стороне, заложив руки за спину, и смотрела на горизонт с таким видом, будто этот пейзаж был ей знаком, будничен, почти скучен. Ветер трепал синие ленты, свисавшие с её пояса, и они хлестали её по ногам, как живые. Её веера за спиной мерно покачивались в такт дыханию. — Ты не должна бояться, — добавила она, не глядя на Милу. В её голосе не было утешения. Не было и насмешки. Только констатация факта — такая же ровная, как линия горизонта. Мила хотела ответить, но осеклась. Потому что в этот момент Китана повернулась к детям, и в её тёмных глазах что-то мелькнуло. Не страх. Предупреждение. — Остерегайтесь мою сестру, — сказала она. — Какую ещё сестру? — спросил Вася. Вася стоял чуть поодаль, уперев лапы в бока. Барс. Маленький, коренастый, с пятнистой шерстью и огромными глазами, которые смотрели на мир с весёлым любопытством, но сейчас в них застыла серьёзность. Его суперсила — увеличение. Может становиться огромным, как гора. И сейчас он как раз примерялся — не пора ли превратиться в гору, чтобы чувствовать себя увереннее? — Сестру? — переспросил он, на всякий случай делая шаг назад. — У тебя есть сестра? Такая же... как ты? — Нет, — ответила Китана, и в её голосе появились металлические нотки. — Не такая. Она помолчала, собираясь с мыслями — или с силами. Потом заговорила. — Её зовут Милина, — сказала она, и имя прозвучало как проклятие. — Она мой клон. Тёмная копия. Создана Шан Цзуном в его грязных лабораториях из моей крови и крови тактанов — дикой расы, у которой вместо человеческих лиц пасти с иглами и зубами в три ряда. Китана подняла руку и провела пальцами по своей щеке — гладкой, безупречной. — Лицом она похожа на меня, — продолжила она. — Но только пока не улыбнётся. Когда она улыбается... или кричит... или просто открывает рот, чтобы вдохнуть, вы видите это. Её настоящую сущность. Пасть. Полную игл, которые могут прокусить сталь. Она опустила руку. — Она безумна. Не в переносном смысле — в прямом. Её разум сломан с рождения. Она ненавидит меня, потому что я — то, чем она никогда не сможет стать. Настоящая. Цельная. Живая. Вася слушал, затаив дыхание. Его хвост, обычно весёлый и подвижный, застыл, как сосулька. — И она здесь? — спросил он. — На турнире? — Всегда, — ответила Китана. — Она не пропускает ни одного случая, чтобы попытаться меня убить. И если вы встанете у неё на пути, она не раздумывая ни секунды. Она будет убивать вас с улыбкой — той самой, которую вы никогда не забудете, если увидите. Она повернулась к Рейдену, который стоял поодаль, скрестив руки на груди, и смотрел на горизонт с тем же выражением, что и она — будто видел это уже миллион раз и не ждал ничего нового. — Ты привёл их сюда, — сказала она. — Ты отвечаешь за них. — Я знаю, — ответил Рейден. — Я тоже буду отвечать, — сказала Китана. — Но моя ответственность — держать Милину подальше от них. Всё остальное — твоё. Она развернулась и пошла прочь, в сторону темнеющих скал, видневшихся на горизонте. Веера за её спиной глухо звякнули, ударившись друг о друга. — Куда ты? — крикнул ей вслед Лю Кан. — Разведать, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — На турнире разведывать нечего, — сказал Рейден, и в его голосе впервые прозвучали нотки раздражения. — Там только сражаются. — Я знаю, — ответила Китана. — Поэтому я иду разведать. Пока вы не начали сражаться. Она скрылась за ближайшим барханом, и её фигура растаяла в багровых сумерках, как призрак. А Лю Кан повернулся к детям. Осмотрел их всех — от Али до Роберта, от Бусы до Спайка — и остановил взгляд на Васе. Барс стоял, прижав уши, и старался казаться маленьким, что было трудно, потому что он и так был невелик. — Ты слишком жирный для турнира, — сказал Лю Кан. — Что?! — возмутился Вася. — Я не жирный! Я в меру упитанный! Это мускулы! — Это не мускулы, — покачал головой Лю Кан. — Это запасы на зиму. Ты медведь, а не барс. — Я барс! — заорал Вася. — Барс! Полосатый! Быстрый! — Да, да, — усмехнулся Лю Кан, хлопнув его по плечу. — Мы потом проверим. Когда ты увеличишься до размеров слона и начнёшь давить всех подряд. Вася хотел ответить, но осекся, потому что вдали послышался звук. Тяжёлый. Мерный. Как шаги гиганта. Земля под ногами дрожала, и песок сыпался с барханов мелкими ручейками. Дети прижались друг к другу, и в их глазах застыл страх. — Начинается, — сказал Рейден. — Приготовьтесь. Это не тренировка. Это не игра. Это настоящий бой. Настоящая смерть. И вы — её часть. — Мы готовы, — сказал Али, выходя вперёд. Его львиная грива стояла дыбом, и в глазах горел огонь. — Посмотрим, — ответил Рейден. И шаги стали ближе. Кинтаро вошёл не как обычный воин — он ворвался в реальность, как стихийное бедствие, которому плевать на стены и на тех, кто за ними прячется. Земля под ногами задрожала. Дети, которые до этого стояли относительно уверенно, вдруг почувствовали, как мелкие камешки подпрыгивают на поверхности, как воздух становится тяжелее, как где-то глубоко под землёй просыпается что-то огромное и голодное. А потом из темноты багрового горизонта возникла фигура, от которой даже Китана, принцесса Эдении, убийца с десятитысячелетним стажем, чуть прищурилась — не от страха, от уважения. Или от того и другого вместе. Кинтаро. Он был огромным — почти три метра ростом, если считать до макушки, хотя его сутулая, звериная осанка скрадывала истинные размеры . Четыре руки. Две пары могучих конечностей, перекачанных до такой степени, что вены вздувались под кожей, как змеи, готовые ужалить. Нижняя пара рук была сжата в кулаки — каждый размером с голову взрослого человека. Верхняя — расслаблена, пальцы шевелились, как щупальца, предвкушая хруст костей. Тело Кинтаро покрывали тигриные полосы — оранжево-рыжие на спине, переходящие в бледно-жёлтые на груди и руках . Это был не просто рисунок — это была его кожа, его сущность, его принадлежность к древнему роду шоканов-тигров, которые отличались от своих сородичей с леопардовыми пятнами. Драко, элитный клан Горо, смотрели на тигров свысока, называли их «зверолюдьми». Но Кинтаро плевать было на чужое мнение. Он был генералом армии Шао Кана. Он был тем, кто заменил павшего Горо. И он был жив, в отличие от многих, кто вставал на его пути. Лицо Кинтаро было... неправильным. Для человека — слишком вытянутое, с широкими скулами и массивной нижней челюстью, которая выступала вперёд, как у хищника. Для тигра — слишком человеческое, с плоским носом и глазами, которые смотрели на мир жёлтым, немигающим взглядом. Пасть его была приоткрыта, и из неё торчали клыки — длинные, острые, как кинжалы, покрытые тонкой плёнкой слюны . Когда он дышал — а дышал он тяжело, будто кузнечные мехи, — из его ноздрей вырывались струйки пара, хотя вокруг было жарко, как в печи. Лапы его заканчивались когтями — не когтями даже, а серпами, загнутыми внутрь, чтобы удобнее было рвать плоть. Ступни были не человеческими — кошачьими, с мягкими подушечками, которые позволяли ему двигаться бесшумно, когда он хотел . Но сейчас он не хотел. Сейчас он хотел, чтобы его услышали. Чтобы боялись. Чтобы знали — смерть пришла. — О, ещё один тигр, — сказал Тиг. В его голосе не было страха. Даже намёка на осторожность. Только радостное, мальчишеское узнавание — как будто он увидел дальнего родственника на семейном празднике. Тиг выскочил вперёд, его рыжая шерсть с тёмными полосами развевалась на ветру, и он бежал к Кинтаро, раскинув лапы для объятий. — Привет, друг! — крикнул Тиг, не сбавляя скорости. — ОТОЙДИ ОТ НЕГО! — заорали бойцы хором. Лю Цзянь рванул к Тигу, но расстояние было слишком большим. Лю Кан выбросил руку вперёд, пытаясь поймать тигрёнка магией, но тот был слишком быстр, слишком уверен, слишком глуп. Китана только вздохнула — тяжело, с каким-то вековым утомлением, — и не стала даже вынимать веера. Рейден поднял руку, но молния, готовая сорваться с пальцев, замерла — потому что было уже поздно. Тиг подбежал к Кинтаро и остановился в двух метрах от него. Задрал голову вверх — потому что даже стоя на задних лапах, он едва доставал монстру до колена — и улыбнулся. — Привет, — сказал он. — А ты большой. Прямо как мой дядя. Тоже тигр, только тот дядя с двумя руками, а у тебя четыре. Это удобно? Наверное, можно одновременно и чесаться, и лапшу есть. Кинтаро смотрел на него сверху вниз. Его жёлтые глаза не выражали ничего — ни гнева, ни удивления, ни даже презрения. Только пустота. Та пустота, которая бывает у существ, для которых жизнь — это только битва, а битва — это только смерть. — Идиот... — прошептал Лю Цзянь, но звук застрял в горле, потому что в следующую секунду всё произошло слишком быстро, чтобы успевать говорить. Кинтаро ударил. Не размахнулся — просто двинул. Кулак его — не самый большой, не самый сильный, просто ближайший из четырёх — описал короткую дугу и встретился с головой Тига. Звук был глухим, мокрым, каким-то неприличным — как будто кто-то раздавил арбуз, но арбуз оказался полон не соком, а костями. Тиг отлетел. Не назад — вверх и назад, по высокой, пологой дуге, которая подняла его метров на пять над землёй и швырнула в стену ближайшей скалы. Стена была старой, чёрной, покрытой трещинами, и Тиг влетел в неё с такой силой, что камень крякнул, и из трещин посыпалась пыль. Он сполз вниз, оставляя на камне кровавый след, и замер у подножия, свернувшись в комок. — Идиот... — на этот раз сказала Китана. Она даже не смотрела на Тига. Она смотрела на Кинтаро, и в её глазах не было страха — только усталость и, кажется, жалость. Не к Тигу. К Кинтаро. К существу, для которого приветствие стало поводом для убийства, а убийство — единственным способом общения. — Идиот, — повторила она, и слово повисло в воздухе, как приговор. Тиг не шевелился. И тишина стала такой густой, что казалось, её можно жевать. — Жив, — сказал Рейден, опускаясь на корточки рядом с неподвижным телом Тига. Его голос был спокойным, как поверхность мёртвого озера, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение — будто он сдерживал что-то, что рвалось наружу. Он положил руку на шею тигрёнка, проверяя пульс, провёл пальцами по грудной клетке, считая рёбра, замер у виска, где кровь пульсировала под тонкой кожей. — Правая челюсть сломана, — сказал он, отнимая руку. — И рёбра. Три, кажется. Может быть, четыре. Пока не встанет, не поймём. Тиг лежал на боку, поджав хвост, и дышал мелко, часто — как загнанный зверь, который не понимает, что его уже не преследуют. Его рыжая шерсть, обычно блестящая и ухоженная, сейчас была серой от пыли и тёмной от крови, которая всё ещё сочилась из разбитой губы. Глаза его были закрыты, но веки подрагивали — сон или обморок, непонятно. Лю Кан подошёл ближе, сел на корточки с другой стороны и осторожно приподнял веко Тига. Зрачок сузился, потом расширился — нормально. Сотрясение есть, но не смертельное. — На хер ты полез к нему? — спросил Лю Кан, и в его голосе не было злости — только глухое, бессильное недоумение. Как будто он спрашивал у дождя, почему он мочит, или у огня, почему он жжёт. — Он же в три раза больше тебя. У него четыре руки. Он генерал Шао Кана. А ты... ты просто тигрёнок, который решил с ним поздороваться. Тиг не ответил. Он вообще не мог ответить — челюсть сломана. Только простонал что-то невнятное, и изо рта вытекла струйка слюны, перемешанной с кровью. — Придётся вправить, — сказал Лю Цзянь, подходя к братьям. — Челюсть. Иначе срастётся криво. Он потом не сможет ни есть, ни говорить. — Не надо, — сказала Китана. Она стояла в трёх метрах, скрестив руки на груди, и смотрела на Тига сверху вниз. В её глазах не было жалости — только усталость и, кажется, раздражение. — Если он не может есть и говорить, он хотя бы не полезет к следующему генералу здороваться, — добавила она. — Может, это ему будет уроком. — Китана, — сказал Рейден, поднимаясь. — Это дети. Они не воины. Они не знают правил. Не требуй от них того, чего они не умеют. — Если они здесь, на турнире, — ответила Китана, — они должны уметь всё. Или хотя бы знать, что четырёхрукого тигра не обнимают при первой встрече. — Придётся, — сказал Рейден, игнорируя её. Он снова опустился на корточки и положил руки на голову Тига. Пальцы его — длинные, с идеальными ногтями, которые никогда не знали тяжёлой работы — скользнули по щекам тигрёнка, нащупывая смещённые кости. — Держите его, — сказал Рейден. Лю Кан взял Тига за плечи, прижал к земле. Лю Цзянь — за задние лапы, которые начали дёргаться, будто предчувствуя боль. — Не дёргайся, — сказал Лю Цзянь. — Сейчас. Быстро. — Как быстро? — успел спросить Лю Кан, но Рейден уже не слушал. Он нажал. Пальцы сомкнулись на челюсти Тига — правой рукой снизу, левой сверху, — и с силой, которая могла сломать камень, двинул кости на место. Хруст был громким, влажным, как будто кто-то раздавил коробку с сухими ветками. Тиг заорал. Это был не крик человека, не рык зверя — это была смесь того и другого, умноженная на боль. Он завопил так, что дети, стоявшие в отдалении, зажали уши лапами. Буся отвернулась, уткнувшись в плечо Мии. Роберт закрыл глаза и сжал их так сильно, что в темноте заплясали искры. Спайк и его братья-куницы попятились, наступая друг другу на лапы. Тиг забился. Его задние лапы, которые держал Лю Цзянь, задрыгали с такой силой, что монах едва удерживал их. Когти — длинные, острые, впились в землю, оставляя глубокие борозды. Хвост хлестал из стороны в сторону, как плеть. Изо рта полетели слюна и кровь, капли повисли в воздухе и медленно осели на камни. — Всё, — сказал Рейден, отпуская челюсть. — Всё, кончено. Тиг затих. Только всхлипывал — часто, судорожно, как ребёнок, который ударился коленкой и не может остановиться. Слёзы текли из его закрытых глаз, смешиваясь с кровью и пылью. Он был полосатым, рыжим, с четырьмя лапами и хвостом, но сейчас в нём не было ничего звериного — только боль. — Челюсть встала на место, — сказал Рейден, поднимаясь. — Рёбра заживут сами. Но несколько дней он не сможет есть твёрдую пищу. Только бульон. И жидкую кашу. — И говорить? — спросил Лю Кан. — И говорить, — кивнул Рейден. — Тоже не сможет. Челюсть должна срастись. Если будет напрягать — снова сломается. — А толку от него на турнире тогда? — спросила Китана. — С открытым ртом он хоть кусаться мог. А со сломанным... — Заткнись, — сказал Лю Цзянь. Китана подняла бровь, но промолчала. Только её пальцы чуть сжались на рукоятях вееров. — Заткнись, — повторил Лю Цзянь, не повышая голоса. — Ты не знаешь его. Ты не знаешь, что он пережил. Ты не знаешь, почему он побежал к этому монстру. Ты вообще ничего о них не знаешь. Так что закрой рот и не мешай. Китана смотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом развернулась и отошла к скалам, где её фигура растворилась в багровых сумерках, оставив детей наедине с болью и тишиной. Тиг всё ещё всхлипывал. Лю Кан погладил его по голове, и тигрёнок затих — не от того, что боль прошла, а от того, что кто-то был рядом. — Ничего, — сказал Лю Кан. — Прорвёмся. Рейден стоял над ними, глядя на красное небо, и думал о том, что турнир только начался. А они уже потеряли одного бойца. Не убитого, нет. Но сломленного. И это было только начало. — Идём, — сказала Китана, разворачиваясь и делая первый шаг в сторону скалистого гребня, где багровое небо смыкалось с чёрной землёй. Дети потянулись за ней — кто-то уверенно, кто-то оглядываясь на Тига, которого Лю Кан и Лю Цзянь осторожно поднимали с земли. Бао, который с самого начала держался ближе всех к принцессе Эдении, вдруг оказался у её локтя — не потому, что хотел защиты, а потому, что его распирало любопытство. — А какие ты знаешь боевые искусства? — спросил тигрёнок, задирая голову, чтобы видеть лицо Китаны. — И какими ты обладаешь? Китана шла молча несколько секунд, и Бао уже подумал, что она не ответит — слишком горда, слишком холодна, слишком занята своими мыслями о сестре, о турнире, о том, что ждёт их за следующим барханом. Но потом она заговорила, и голос её звучал ровно, будто она читала лекцию в академии для воинов — если такая вообще существовала в Эдении. — В Эдении, — начала она, — и во Внешнем Мире, куда ты так боязливо сунулся, знают и практикуют множество стилей. Но моё оружие — веера. И искусство владения ими старо как сам Китай. Бао навострил уши. Ему нравилось, когда говорили о Китае — эта страна была его, новой родиной, и каждый раз, когда он слышал её название, в груди разливалось тепло. — Веер — это не просто способ охладиться в жаркий день, — продолжила Китана, не глядя на него. — В умелых руках он становится продолжением тела. Лезвием, щитом, крюком, метательным снарядом. В Китае его называют «тешань» — железный веер. В Японии — «гусэн» или «тэссэн». Техника веера существует уже много веков. Она сделала паузу, и в этой паузе Бао услышал, как позади них, где дети обсуждали случившееся с Тигом, кто-то спросил: «А она правда принцесса?» — и не получил ответа. — Я владею несколькими школами, — сказала Китана. — Первая — классическое фехтование веерами. Два веера, по одному в каждой руке. Лезвия в раскрытом положении позволяют резать, парировать, отбивать стрелы и дротики. В закрытом — колоть и наносить точечные удары по уязвимым местам. Бао посмотрел на веера за её спиной. Теперь они казались ему не просто красивым украшением, а смертоносным оружием, которое в любой момент может превратить принцессу в палача. — Вторая школа — техника одного веера, — продолжила Китана. — Это для дуэлей, когда пространство ограничено. Здесь больше акробатики, больше вращений, больше обманных движений. Веер раскрывается и закрывается с такой скоростью, что противник не успевает понять, откуда придёт удар. Она чуть приподняла правую руку, и веер за её спиной, казалось, дёрнулся, будто живой — Бао поклялся бы, что слышал металлический звон. — Третья школа — метательная. Веер брошенный, вращаясь, может пролететь десятки метров, не теряя остроты лезвия. Я могу срезать ветку с дерева на расстоянии пятидесяти шагов или перерубить горло врагу, который думает, что он в безопасности. Бао сглотнул. В горле пересохло. — Ещё я знаю технику парных вееров с цепями, — добавила Китана, и в её голосе появились нотки, которых тигрёнок раньше не слышал — возможно, гордости, возможно, грусти. — Но это уже высший пилотаж. Там веер становится не только оружием, но и средством контроля пространства. Им можно обездвижить, запутать, сбить с ног. — А... а ты умеешь? — спросил Бао, и голос его сел от восхищения. — Умела, — ответила Китана. — Когда-то. Теперь редко. Цепи тяжёлые, а годы лёгкости не прибавляют. Она замолчала. И в этой тишине Чавапа, который шёл чуть позади, переглянулся с Муком и сделал шаг вперёд. — А у вас что... — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, но всё равно выходило с хрипотцой — страх, перемешанный с любопытством. — В Эдении и Внешнем Мире все живут по-азиатски? Китана повернула голову. Её тёмные глаза посмотрели на волка — не зло, но так, что Чавапа вдруг пожалел о своём вопросе. — Ну, тип того, — сказала она, и в её голосе появилась лёгкая, едва заметная насмешка. — Влияние Китая, Японии, Кореи, Индии, Вьетнама, Таиланда, Монголии — всё это смешалось здесь, в Эдении, в нашу собственную культуру. — И во Внешнем Мире тоже? — спросил Мук, подходя ближе. — И там, — кивнула Китана. — Империя Шао Кана впитала в себя всё. Его воины носят доспехи, похожие на китайские латы, его архитектура — смесь монгольских шатров и индийских храмов, его магия — нечто среднее между даосскими ритуалами и тантрическими практиками. Когда империя разрастается, она впитывает культуры побеждённых народов. А Шао Кан победил многих. — А в Эдении? — не унимался Чавапа. — У вас тоже так? — В Эдении — нет, — ответила Китана, и её голос стал холоднее. — В Эдении мы сохранили свою культуру. Даже когда нас завоевали. Даже когда нас насильно сделали частью Внешнего Мира. Мы не впитывали чужое — мы спрятали своё глубоко внутри, чтобы враги не нашли и не уничтожили. Она снова замолчала, и Бао вдруг понял, что сейчас, в этот момент, он видит не принцессу и не воительницу — а человека (ну, почти человека), который потерял свою родину и до сих пор носит её в себе, как носят старую рану, которая не болит, но и не заживает. — А твои веера, — сказал Бао тихо, — они из Эдении? — Нет, — ответила Китана. — Из Китая. Я привезла их оттуда сто лет назад. Или двести. Я забыла. Она усмехнулась — уголками губ, едва заметно — и ускорила шаг, оставляя детей позади. — Идёмте, — бросила она через плечо. — До турнирной арены ещё полчаса ходьбы. А я не хочу пропустить начало. Бао переглянулся с Чавапой и Муком. В их глазах читалось одно и то же: «Мы влипли». Но они пошли дальше. Потому что выбора не было. А вдалеке, где красное небо встречалось с чёрной землёй, уже вспыхивали первые огни — сигнал того, что турнир начинается. Смертельный. Беспощадный. И не спрашивающий ни у кого разрешения. — Если на нас нападут, — сказал Бао, поднимая указательный палец вверх, как учитель перед классом, — то мы будем решать словами. Он оглянулся на остальных детей, ища поддержки. И они закивали. Али — важно, сцепив лапы на груди. Ния — с лёгкой улыбкой, которая делала её похожей на старшую сестру, которая всё знает, но не говорит. Соня — поправив часы на запястье. Даже Спайк, который обычно перечил всему, что исходило от кого-то умного, кивнул — неохотно, но кивнул. Все двадцать семь детей, собравшихся в этом багровом аду, вдруг почувствовали себя единым целым. Армией миротворцев, которая пришла во Внешний Мир с единственным оружием — словами. — Да забудьте о словах, — сказала Китана, не оборачиваясь. Она шла впереди, и её веера мерно покачивались за спиной, как маятники, отсчитывающие время до первой смерти. — Вас никто не послушает. Здесь, во Внешнем Мире, слова — это пустой звук. Шёпот в урагане. Плевок в океан. Здесь только силы и драки решают исход. Словами вы ничего не докажете. Ничего. Словами вы не остановите удар. Не отобьёте меч. Не защитите того, кто стоит за вашей спиной. Так что придётся драться. Она остановилась, повернулась к детям и посмотрела на каждого — по очереди, задерживая взгляд ровно на секунду. Ничего личного. Только факты. — Вы хотите решать словами? Решайте. На том свете. Там, куда уходят те, кто думает, что враг выслушает их аргументы. Бао опустил палец. Его жёлтые глаза, полные решимости ещё секунду назад, вдруг стали меньше, глубже, наполненными тем самым страхом, который он так старательно прятал. — Но мы не умеем драться, — сказал он тихо. — Научитесь, — ответила Китана и снова повернулась к дороге. Они дошли до Живого Леса через час. Лес начался неожиданно — не с опушки, не с редких деревьев, которые постепенно сгущаются в чащу. Он просто возник. Сначала один ствол — огромный, чёрный, покрытый корой, которая напоминала морщинистую кожу старика. Потом второй, третий, десятый — и вот они уже стояли посреди леса, который дышал. Буквально. Дышал. Деревья были огромными — метров двадцать в высоту, не меньше, с раскидистыми кронами, которые сплетались в плотный шатёр, почти не пропускавший багровый свет двух лун. Стволы были изогнутыми, узловатыми, с наростами, напоминавшими суставы пальцев. На некоторых из этих наростов висели обрывки одежды — чьей, невозможно было сказать. А потом они увидели лица. Лица на деревьях. Не вырезанные, не нарисованные — живые. Искажённые гримасами, которые могли быть и болью, и гневом, и голодом. Рты, открытые в беззвучных криках — или, может быть, в ожидании, когда кто-то подойдёт достаточно близко. Глаза — пустые, без зрачков, но при этом они следили за каждым движением детей. Веки медленно моргали. Раз в минуту. Раз в десять секунд. Неравномерно, непредсказуемо, и каждый раз, когда веки опускались, казалось, что дерево примеряется, не пора ли ствол наклониться и проглотить очередную жертву. Одно из деревьев издало звук. Низкий, горловой, похожий на рык, который рождался где-то глубоко в корнях и поднимался вверх, сотрясая ствол. Ветки задрожали, листья посыпались на землю — серые, сухие, как пепел. — Они рычат, — сказал Мук, пятясь назад. — Они не просто рычат, — ответила Китана. — Они говорят. На языке, который вы не поймёте. И не хотите понимать. Она подошла к ближайшему дереву. Оно было выше остальных — или просто казалось таким из-за того, что стояло чуть в стороне от тропы. На его стволе, на высоте человеческого роста, застыло лицо. Оно было моложе других — без морщин, без трещин, почти человеческое. Почти. Глаза его были закрыты, и это делало его похожим на спящего, но сон этот был не мирным — тревожным, полным кошмаров. — Это было когда-то воином, — сказала Китана, и в её голосе впервые за всё время прозвучало что-то, похожее на уважение. — Он проиграл битву тысячу лет назад. И теперь он — часть леса. Как и все, кто сюда попадает. — Его можно... спасти? — спросил Роберт, который до этого молчал, прижав уши к голове. — Нет, — ответила Китана. — Никто не спасёт того, кто стал деревом в этом лесу. Лес переваривает души медленно. Столетиями. Тысячелетиями. Когда дерево проглатывает человека, тот не умирает. Он чувствует всё — как корни прорастают сквозь его тело, как кости трескаются под корой, как листья вытягивают из него жизнь. Но он не может кричать. Потому что рот — это часть ствола. И он открывается только тогда, когда лес голоден. — Зачем ты это говоришь? — спросил Лю Цзянь, подходя к ней. — Они дети. Им не нужно знать такие вещи. — Нужно, — ответила Китана. — Потому что на турнире, если они проиграют, их могут сбросить сюда. Не убить. Не ранить. Сбросить. В Живой Лес. И тогда их последним воспоминанием будет ствол, который раскрывается, чтобы их проглотить. Дети замолчали. Даже ветер, который до этого шелестел в кронах, стих, будто прислушивался к их страху. — Деревья рычат, — тихо сказала Мила, прижимаясь к Яре. — Они рычат, потому что голодны? — Потому что злы, — ответила Китана. — Лес зол на всех, кто ещё ходит на двух ногах. И когда-нибудь он сожрёт весь Внешний Мир. И Эдению. И Земное Царство. Всё. Если ему позволить. — А кто ему позволит? — спросил Лю Кан. — Никто, — ответила Китана. — Поэтому мы на турнире. Чтобы убивать друг друга, а не кормить деревья. Она двинулась дальше по тропе, которая вилась между стволами, и дети потянулись за ней, стараясь не смотреть на лица, которые теперь открывали глаза и провожали их взглядами. Вдалеке, где тропа расширялась, виднелась арена. Круглая, с колоннами из чёрного камня, с кострами по краям, с чем-то, что напоминало трон — или виселицу. — Добро пожаловать на турнир, — сказала Китана. — Теперь вы не гости. Вы участники. И отсюда живыми уйдут не все. Она шагнула в круг света, отбрасываемого кострами, и дети, замешкавшись, двинулись за ней. А лес рычал им вслед. — Ай! — крикнул Бао, схватившись за щеку и отступая назад. Ничего не было. Пустота. Багровый свет двух лун заливал тропу, костры у арены мерцали вдали, деревья Живого Леса рычали где-то за спиной — но перед ним не было никого. В воздухе висела только тишина. И эта тишина была страшнее любого крика. — Кто?.. — начал было Лю Цзянь, поворачивая голову, но не успел. Второй удар пришёлся Бао в плечо. Тигрёнка развернуло на месте, он упал на одно колено, и его лапы заскребли по земле, пытаясь найти опору. — Невидимка! — крикнул Лю Кан, выходя в боевую стойку. Его глаза быстро сканировали пространство, ища хоть какую-то тень, хоть намёк на присутствие. Китана уже стояла спиной к детям, вытянув в стороны веера. Лезвия тихо звенели, готовые в любой момент раскрыться и разрезать воздух. — Тихо, — сказала она, не оборачиваясь. — Слушайте. Невидимка не может быть бесшумным вечно. Дети замерли. Даже Спайк, обычно неспособный стоять на месте дольше пяти секунд, прижал уши и затаил дыхание. Слышно было только, как ветер шелестит в кронах Живого Леса и как где-то далеко рычат деревья. А потом воздух дрогнул. Сначала появилась тень — зелёная, расплывчатая, похожая на отражение в грязной воде. Потом из этой тени начали проступать очертания. Плечи. Руки. Длинные пальцы с когтями, которые сжимались и разжимались, как будто их обладатель не мог дождаться, когда они вцепятся в чью-то плоть. Голова. Вытянутая, с гребнем, напоминавшим корону из шипов. Глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками, как у ящерицы, которая замерла перед броском. Рептилия стоял в двух метрах от Бао, опустив руки и чуть наклонив голову. Его чешуйчатая кожа переливалась в свете багровых лун — зелёная, с тёмными пятнами, как болотная тина. На теле был облегающий зелёный костюм ассасина — с поясом, на котором висели метательные ножи, с наплечниками и высокими сапогами. Его руки были покрыты костяными наростами — шипами, которые могли распороть сталь при ударе. Из-под маски — тёмной, скрывавшей нижнюю часть лица — торчали два длинных клыка, желтоватых, с капельками слюны. — Это кто? — спросил Мук, пятясь назад и прикрывая собой Милу. Его медвежьи глаза округлились — не от страха, от удивления. Он видел много странных существ в своих путешествиях, но такого — никогда. — Рептилия, — ответила Китана, и в её голосе не было ни страха, ни уважения — только усталость. — Личная тень Шан Цзуна. Наёмный убийца. Шпион. И последний представитель расы заурианцев — ящеролюдей, которых Шао Кан истребил до единого. Рептилия чуть повернул голову в её сторону. Его жёлтые глаза сузились. Он узнал её. Конечно, узнал. — Принцесса, — сказал он, и голос его был шипящим, как у змеи, которая только что проглотила добычу. — Давно не виделись. Ты всё так же прекрасна. И всё так же далека от дома. — Заткнись, — ответила Китана, не опуская вееров. — Что тебе нужно? — Мне ничего, — Рептилия медленно, почти лениво повернулся к детям. — Но мой хозяин... Шан Цзун... он хочет поприветствовать новых участников турнира. — Поприветствовать? — переспросил Бао, потирая ушибленную щеку. — Он поприветствовал меня кулаком? Рептилия усмехнулся. Усмешка его была жуткой — рот приоткрылся, и оттуда пахнуло чем-то кислым, едким. — Ты выжил, — сказал он. — Значит, достоин. Тех, кто не выживает после первого удара, Шан Цзун не замечает. Он сделал шаг в сторону, обходя детей по дуге. Двадцать семь пар глаз следили за ним, двадцать семь тел были напряжены, как тетива. — Вы думаете, что пришли на турнир сражаться, — продолжил Рептилия, его шипящий голос звучал почти убаюкивающе, как у змеи, которая усыпляет жертву перед броском. — Но вы пришли умирать. Или убивать. Третьего не дано. — Мы не собираемся никого убивать, — сказала Ния, выходя вперёд и вставая между Рептилией и остальными. В её глазах горел огонь. — Мы пришли защищать. — Защищать? — Рептилия остановился, чуть склонил голову и уставился на неё своими жёлтыми глазами. — Смешно. В этом мире защиты нет. Есть только сила. Ты защитишь кого-то, кто слабее, только если ты сильнее того, кто на него напал. А ты? Ты сильнее? — Он оглядел её с ног до головы. — Ты — пантера. Быстрая. Ловкая. Но твои когти тоньше, чем мой кинжал. — Зато их четыре, — ответила Ния, и её браслеты засветились металлическим блеском. — А у тебя только два. Рептилия замер. — Угрожаешь? — спросил он тихо. — Предупреждаю, — ответила Ния. — Хватит, — сказал Лю Цзянь, выходя вперёд и вставая между Нией и Рептилией. — Мы не здесь для того, чтобы драться до того, как начнётся турнир. — Турнир уже начался, монах, — ответил Рептилия. — С той минуты, как вы ступили на эту землю. Он повернулся и медленно, как хозяин, обходящий свои владения, направился к арене. Его зелёная чешуя блестела в свете костров, и каждый его шаг был плавным, бесшумным — как будто он не шёл, а скользил по земле. — Шан Цзун ждёт вас, — сказал он, не оборачиваясь. — Не заставляйте его ждать слишком долго. Он не любит, когда его заставляют ждать. А тех, кого он не любит... Он исчез. Просто растворился в воздухе, как будто его и не было. Последним, что видели дети, был его жёлтый глаз, который сверкнул из пустоты и погас. — Вот же... — начал было Лю Кан, но не закончил. — Мерзавец, — закончила Китана, убирая веера за пояс. — Он всегда таким был. Даже когда мы были детьми. — Ты знала его раньше? — спросил Бао. — Все знали его раньше, — ответила Китана. — Рептилия был слугой Шан Цзуна ещё до того, как я родилась. Он видел смерть моего отца. Смерть моей матери. Смерть всего, что я любила. И он ничего не сделал — только стоял в стороне и смотрел. — Почему? — Потому что он слуга. А слуги не вмешиваются. Они только наблюдают. И убивают по приказу. Китана шагнула в сторону арены. — Идёмте, — сказала она. — Шан Цзун ждёт. И я хочу знать, зачем он послал свою тень, чтобы нас приветствовать. Дети двинулись за ней. А позади, в пустоте, кто-то тихо рассмеялся. Шипящим, змеиным смехом. Голос шептал что-то. Тихий, шипящий, как угли, которые тлеют под слоем пепла и ждут только ветра, чтобы вспыхнуть снова. Он не исходил ниоткуда — он исходил отовсюду. Из воздуха, из земли, из красного неба, которое нависало над Живым Лесом, как крышка гроба. Дети замерли. Даже те, кто до этого шушукались и переглядывались, вдруг замолчали, потому что голос был таким, что хотелось прижать уши к голове и зажмуриться. «Предательница Шао Кана и бывший личный убийца ходит с жителями Земного Царства. Какая ирония». Слова падали медленно, как капли дёгтя, оставляя в воздухе чёрные следы. Голос принадлежал не одному человеку — тысячам. Или одному, но тому, кто научился говорить так, чтобы его слышали все, кто когда-либо дышал. — Что это значит? — спросила Алиса, и в её голосе не было страха — только недоумение, смешанное с тревогой. Она оглядывалась по сторонам, пытаясь понять, откуда исходит звук. — Не важно, — ответила Китана, и её голос был жёстким, как лезвие веера. Она даже не повернула головы. Смотрела прямо перед собой, в пустоту между деревьями, где багровый свет двух лун почти не пробивался через густые кроны. Но её рука — та, что была ближе к веерам, — чуть дёрнулась. Пальцы сжались и разжались, будто она хотела что-то схватить, но передумала. — Не важно, — повторила она. И в этот момент земля под их ногами дрогнула. Сначала никто не понял, что происходит. Просто лёгкая вибрация, как от проехавшего мимо поезда, — только поездов здесь не было. Никогда не было. Потом вибрация усилилась, перешла в дрожь, а дрожь — в сотрясение. Камни на тропе подпрыгнули и застучали друг о друга. Дети расставили ноги шире, чтобы не упасть. Спайк ухватился за брата. Буся прижалась к Мие. Из-под земли начала сочиться чёрная жижа. Она вытекала из трещин, которые расходились по поверхности, как паутина, — медленно, вязко, неохотно. Жижа была густой, как смола, и блестела в свете костров, отражая их пламя, но не становясь от этого светлее. Она пахла... ничем. Не гнилью, не серой, не гарью. Просто — отсутствием запаха. Как будто этот звук, это вещество, этот кто-то, кто выползал из земли, не имел права на запах, потому что запах — это часть жизни, а у него её не было. Из жижи, как из кокона, начала формироваться фигура. Сначала просто сгусток тьмы, более плотный, чем окружающая её чернота. Потом — очертания. Плечи. Руки. Голова. Тело, облачённое в облегающий чёрный костюм, который не отражал свет, а поглощал его, делая силуэт ещё более жутким. Из-за спины свисал какой-то странный плащ — или это были не плащ, а крылья? Или просто куски материи, которые колыхались сами по себе, без ветра. Лица не было. Только маска — чёрная, гладкая, без единой черты, кроме двух белых прорезей на месте глаз. Эти прорези горели холодным, мёртвым светом, и в них не было ни зрачков, ни радужки — только пустота. Белая пустота, которая смотрела на детей, на Китану, на братьев, на весь этот багровый мир с таким выражением, будто видела его насквозь и не находила в нём ничего, заслуживающего внимания. — Кто это? — спросил Али, и его львиный голос, обычно громкий и уверенный, сейчас прозвучал тонко, почти по-детски. Китана не ответила. Она смотрела на фигуру, и в её глазах застыло то, что Лю Цзянь не видел в ней раньше. Не страх — уважение. Не уважение — ненависть. Смесь всего сразу, такая густая, что её можно было жевать. — Нуб Сайбот, — наконец сказала она, и имя прозвучало как проклятие. — Демон. Призрак. Тень того, кто когда-то был человеком. Чёрная фигура чуть наклонила голову, и в этом движении было что-то почти человеческое — любопытство, смешанное с презрением. — Принцесса, — сказал Нуб Сайбот, и его голос был тем самым голосом, который шептал из ниоткуда — шипящим, многоголосым, будто говорили не одни уста, а тысячи. — Ты далеко от дома. Или от того, что осталось от твоего дома после того, как ты его предала. — Мой дом был уничтожен Шао Каном, — ответила Китана, и её голос не дрогнул. — Не мной. — Удобное оправдание, — Нуб Сайбот сделал шаг вперёд, и его тело, казалось, не шло, а плыло над землёй, не касаясь её. — Ты служила ему верой и правдой сотни лет. Убивала по его приказу. Улыбалась, глядя в глаза жертвам. А потом узнала правду — и вдруг стала героем? — Я стала тем, кем всегда должна была быть, — ответила Китана. — Ты стала предательницей, — поправил Нуб Сайбот. Он остановился в трёх метрах от неё. Дети, которые стояли позади Китаны, попятились, не сговариваясь. Даже Лю Кан сделал шаг назад, хотя сам не понял, зачем. — И теперь ты ходишь с жителями Земного Царства, — продолжил демон, и его белые глаза скользнули по лицам детей, по Лю Цзяню, по Лю Кану. — Как будто ты одна из них. Как будто твои руки не обагрены кровью. — Мои руки обагрены кровью тех, кто заслужил смерть, — сказала Китана. — О, — Нуб Сайбот чуть приподнял руку, и в его ладони начал формироваться шар тьмы — пульсирующий, чёрный, с белыми прожилками, как глаз мертвеца. — Ты так уверена? А что насчёт тех, кто просто стоял на пути Шао Кана? Тех, кто был невиновен, но умер, потому что ты выполняла приказ? Ты помнишь их лица? Китана молчала. Её рука легла на рукоять веера. — Не надо, — сказал Лю Цзянь, выступая вперёд. — Не лезь, монах, — бросила Китана, не глядя на него. — Это не твоя война. — Теперь моя, — ответил Лю Цзянь. — Ты с нами. А мы не бросаем своих. Нуб Сайбот замер. Его белые глаза уставились на Лю Цзяня, и в них, кажется, мелькнуло что-то, похожее на удивление. — У тебя есть друзья, Китана? — спросил он. — У тебя? После всего, что ты сделала? Удивительно. — Заткнись, — сказал Лю Цзянь. Он поднял посох и направил его на демона. Драконья голова на навершии сверкнула красным камнем, и внутри неё вспыхнул огонь — маленький, но жаркий, как сердце вулкана. — Ты пришёл сюда не для разговоров, — сказал Лю Цзянь. — Говори, что тебе нужно, или убирайся. Нуб Сайбот смотрел на него несколько секунд. Потом его голова чуть повернулась, и белые глаза остановились на детях. — Мне нужно, — сказал он, — чтобы вы знали. Турнир начинается. Правила просты: побеждайте или умрите. Тех, кто проиграет, скормят Живому Лесу. Его деревья голодны. Они всегда голодны. Он развернулся, и его тело начало таять, растворяться в воздухе, превращаться в ту самую чёрную жижу, из которой появился. — Удачи, — прошептал его голос, уже не из этого мира. — Она вам понадобится. И он исчез. Тишина. Дети стояли, не двигаясь. Кто-то плакал — тихо, чтобы никто не слышал. Кто-то сжимал кулаки. — Нам пиздец, — сказал Спайк, и впервые в его голосе не было привычной наглости — только правда. — Заткнись, — сказал Али, хотя сам думал то же самое. Китана убрала руку с веера. — Идём, — сказала она. — Куда? — спросила Мила. — На арену, — ответила Китана. — Раз уж мы здесь, будем играть по их правилам. Она шагнула вперёд, и дети, не сговариваясь, двинулись за ней. А позади, в пустоте, где только что стоял Нуб Сайбот, осталась висеть тишина. И в этой тишине кто-то снова зашептал — неразборчиво, страшно, как будто сам воздух говорил с ними на языке, который они не хотели понимать. На Арене было шумно. Не той толпой, которая кричит и свистит, радуясь зрелищу, — здесь не было зрителей. Здесь были участники. Бойцы со всех уголков Внешнего Мира и Земного Царства стояли по краям огромной каменной площадки, круглой, как дно кратера, и смотрели друг на друга с тем выражением, которое бывает у людей, знающих, что сегодня кто-то отсюда уйдёт, а кто-то останется навсегда. Кострища по краям арены горели ровным, тревожным пламенем, отбрасывая длинные, искажённые тени. Красное небо нависало низко, как потолок в подземелье, а две луны, большая и маленькая, смотрели на происходящее с равнодушием палачей, которые видели всё и уже ничему не удивлялись. Дети вжались друг в друга. Двадцать семь зверей в суперкостюмах, которые ещё утром пили чай в монастыре и слушали истории про Будду, сейчас стояли на арене, где смерть была не метафорой, а реальностью. Той самой, от которой не спрятаться за улыбкой учителя или за спиной родителей. — Так... — сказала Китана, оглядываясь. Она стояла чуть в стороне от детей, но достаточно близко, чтобы в любой момент выхватить веера. Её глаза скользили по лицам бойцов, оценивая, запоминая, прикидывая, кто опасен, а кто просто пытается казаться опасным. — Начинаем, — сказала она. Негромко, но так, что услышали все. С другой стороны арены, на возвышении, обитом чёрным деревом и костями, сидел Шан Цзун. Колдун выглядел так же, как и тысячу лет назад — высокий, худой, с длинными чёрными волосами, собранными в хвост, и жидкой бородкой, которую он время от времени поглаживал длинными пальцами. Его одежды были расшиты золотыми драконами, а на груди висел амулет в виде черепа — такой старый, что даже сам Шан Цзун забыл, когда и у кого его украл. Он улыбался. Улыбка его была тонкой, как лезвие бритвы, и не касалась глаз — маленьких, чёрных, полных древней, всепожирающей мудрости. — Отлично... — протянул он, и его голос, мягкий и вкрадчивый, разнёсся по арене, не встречая препятствий. — Пусть этот выйдет. Он указал на Бао. Тигрёнок замер. Его жёлтые глаза расширились, шерсть на загривке встала дыбом, а хвост, обычно такой подвижный, вдруг стал тяжёлым, как бревно. — Я? — спросил он, оборачиваясь к своим. — Он на меня показал? — На тебя, — сказал Лю Цзянь. Его голос был ровным, но внутри у него всё сжалось. Он знал, что турнир не будет лёгким, но не думал, что они бросят детей в бой с первого же раза. Шан Цзун поднял руку и указал на другого бойца. — Против него, — сказал он, и его палец остановился на Али. Львёнок, который до этого стоял, расправив плечи и пытаясь выглядеть старше, вдруг стал маленьким. Очень маленьким. Его грива, которой он так гордился, казалась теперь не признаком силы, а детской шапочкой, которая съехала на глаза. — Вы будете сражаться, — сказал Шан Цзун, и в его голосе не было ни капли сомнения. Только приказ. Холодный, окончательный, как смертный приговор. Он поднял руку. Воздух над ареной задрожал. — Давайте!! — крикнул Шан Цзун, и его голос разнёсся эхом, ударившись в невидимые стены. — БОЙ! Колдун опустил руку, и в этот момент всё вокруг замерло. Кострища перестали трещать, две луны застыли на небе, а бойцы, стоящие по краям, перестали дышать. Только два ребёнка на арене — тигрёнок и львёнок — остались в движении. Бао смотрел на Али. Али смотрел на Бао. — Я не буду драться с тобой, — сказал Али. — Я тоже, — ответил Бао. — Это не обсуждается, — раздался голос Шан Цзуна, мягкий, как шёлк, и твёрдый, как сталь. — Вы вышли на арену. Правила просты: победитель живёт. Проигравший — умирает. Или, если я буду в хорошем настроении, его скормят деревьям. Он усмехнулся и откинулся на трон, заложив ногу на ногу. — Приступайте. Али и Бао стояли друг напротив друга. Между ними было десять метров каменной площадки, покрытой трещинами и тёмными пятнами — въевшейся кровью, которую не смыли ни дожди, ни годы. — Что будем делать? — спросил Бао. — Не знаю, — ответил Али. — Я не хочу тебя бить. — А я не хочу, чтобы ты меня бил. — Тогда притворимся? — Чем? — Дракой. Будем махать лапами, но не попадать. Бао кивнул. Он поднял лапы и сделал шаг вперёд. Али тоже поднял лапы и тоже сделал шаг вперёд. — Вы что, издеваетесь? — раздался голос Шан Цзуна. В нём больше не было мягкости — только раздражение, как у учителя, который устал от глупых учеников. — Это не танец. Это бой. Деритесь. Или я заставлю вас драться. — Как? — спросил Али, не опуская лап. Шан Цзун щёлкнул пальцами. Из ниоткуда появились два скелета — не человеческих, не звериных, какие-то другие, с длинными когтями и пустыми глазницами, из которых сочился зелёный дым. Они двинулись к детям, медленно, неумолимо, и каждый их шаг сопровождался скрежетом костей. — Если вы не будете драться, — сказал Шан Цзун, — они будут драться с вами. А они не умеют притворяться. Они умеют только убивать. Бао посмотрел на скелетов, потом на Али. — Придётся, — сказал он. — Придётся, — кивнул Али. Они ударили одновременно. Али — рыком. Из его пасти вырвалась звуковая волна, невидимая, но такая плотная, что воздух перед ним замерцал, как над костром. Бао — исчезновением. Он стал невидимым, и в следующую секунду его кулак врезался в плечо Али. Львёнок отшатнулся, но не упал. — Хорошо, — сказал Шан Цзун, наблюдая за ними с лёгкой улыбкой. — Продолжайте. И они продолжили. Не потому, что хотели. А потому, что выбора не было. — Али ударил Бао в челюсть. Звук был глухим, влажным, как удар мокрой тряпкой о камень. Челюсть тигрёнка дёрнулась в сторону, из уголка губ брызнула слюна и кровь, но Бао не упал. Он только мотнул головой, прищурился и в ответ врезал Али в дыхалку. Кулак пришёлся точно в солнечное сплетение — туда, где кончается грудина и начинается живот. Али хрюкнул — не крикнул, именно хрюкнул, как поросёнок, которому наступили на хвост. Воздух вырвался из лёгких со свистом, глаза расширились, и львёнок, который ещё секунду назад стоял на ногах, сложился пополам и рухнул на колени. — Ах! — выдохнул он, хватаясь за живот. Дыхание перехватило, из горла вырвался сиплый хрип — такой, который бывает у стариков в последние минуты. Он попытался подняться, но ноги не слушались. Только дрожали, упираясь в каменные плиты, и не могли найти опору. Али упал на спину, глядя в багровое небо, и замер. Только грудь его вздымалась часто-часто, как у загнанного зверя, но руки уже не могли сжаться в кулаки. Он проиграл. На трибуне, там, где сидел Шан Цзун, раздался смех. Тихий, сухой, как треск костей в костре. — ПРИКОНЧИ ЕГО!!! — заорал колдун, и его голос разнёсся над ареной, ударив в невидимые стены и вернувшись эхом, умножившись в десять раз. Он поднялся с трона, его длинные пальцы вцепились в подлокотники, чёрные глаза впились в Бао. Бао замер. Он смотрел на Али, который лежал у его ног, на его разбитую губу, на его глаза, полные слёз, на его гриву, которая рассыпалась по камням, как рыжая солома. — Что? — сказал Бао, и его голос сел. Он не понял. Или понял, но не хотел верить. — УБЕЙ ЕГО, — повторил Шан Цзун, и в его голосе теперь не было даже намёка на шутку. Только приказ. Холодный, беспощадный, как сталь. — Убей, или я заставлю вас обоих умереть. Ты понял, тигрёнок? Это турнир. Здесь нет друзей. Нет товарищей. Есть только победитель и труп. Бао опустил кулаки. Его руки дрожали, но он их опустил. — Нет, — сказал он. — Я не буду. — Что же... — Шан Цзун откинулся на трон и усмехнулся. Усмешка его была кривой, недоброй, и в ней чувствовалось разочарование. — Ладно. Он перевёл взгляд на детей, стоявших у края арены, и его палец медленно, почти лениво двинулся в их сторону, перебирая лица, как перебирают карты перед игрой. — Теперь... — сказал он, и его палец остановился. — Китана против него. Он указал на Жоржика. Щенок французского бульдога, бело-серый, с большими висячими ушами и круглыми глазами, стоял в первом ряду, прижавшись к Дэну. Он был самым мирным из всех — тот, кто возился с трактором и помогал на ферме, кто никогда ни с кем не дрался, кто даже на харзов не огрызался, когда те тырили его завтрак. — Я? — спросил Жоржик, и его голос сорвался на высокую, почти бабью ноту. — Я не могу. Я не умею. — Ничего, — сказал Шан Цзун. — Научишься. Или умрёшь. Третьего не дано. Китана посмотрела на Жоржика. Её лицо ничего не выражало — ни жалости, ни злости, ни даже усталости. Только пустота. — Не надо, — сказал Лю Цзянь, шагнув вперёд. — Она убьёт его. — Знаю, — ответил Шан Цзун, и его усмешка стала шире. Жоржик, не дожидаясь команды, побежал. Он бежал не так, как бегают воины — низко, пригнувшись, выставив плечо вперёд, готовые к удару. Он бежал как щенок, который впервые увидел кошку и решил, что это игра. Прямо, по прямой, с открытыми глазами и разинутым ртом, из которого вырывалось прерывистое дыхание. — Стой! — крикнул Дэн, но Жоржик не слышал. Китана вздохнула. Не глубоко, а так — поверхностно, как вздыхают перед скучной работой, которую нужно сделать, потому что никто другой её не сделает. Она даже не вынула веера. Когда Жоржик подбежал на расстояние удара, она просто шагнула в сторону — плавно, как танцовщица, — и встретила его открытой ладонью. Ладонь пришлась ему в лоб, и щенок, который летел на неё с разгону, вдруг остановился, как вкопанный. Его ноги продолжали перебирать по воздуху, но тело не двигалось с места. А потом Китана ударила. Не сильно. Всего лишь тычком в грудь — коротким, резким, почти небрежным. Но Жоржик отлетел назад, кувыркнувшись в воздухе, и приземлился на спину, подняв облако пыли. — Вставай, — сказала Китана. — Я не хочу тебя калечить. Жоржик не встал. Он лежал на спине, глядя в небо, и из его глаз текли слёзы — не от боли, от обиды. — Не могу, — прошептал он. — Я не умею драться. — Тогда ты умрёшь, — ответила Китана и подошла ближе. Она занесла ногу для удара — но не ударила. Замерла, глядя на щенка, и её нога медленно опустилась на землю. — Не могу, — сказала она. — Что? — спросил Шан Цзун, и в его голосе послышалось недовольство. — Ты тоже отказываешься? — Я отказываюсь, — ответила Китана, поворачиваясь к нему. — Потому что это не бой. Это издевательство. Я не буду драться с ребёнком. — Ты будешь драться с тем, кого я укажу, — сказал Шан Цзун, и его голос стал холодным, как лёд. — Или ты хочешь разделить участь тех, кто отказывается? — Лучше умереть, чем стать убийцей детей, — ответила Китана. Она убрала руку с веера и встала над Жоржиком, закрывая его собой. — Бей, — сказала она. — Если сможешь. — Так всё! — Китана выпрямилась, отряхнула руки — жест, который она делала всегда после того, как убивала кого-то, невидимого и далёкого, но сейчас этот жест казался почти пародией на саму себя. — Я отказываюсь. Её голос прозвучал негромко, но в тишине, повисшей над ареной, его услышали все. Даже Шан Цзун, который развалился на троне с видом паука, ожидающего, когда муха запутается в паутине, чуть приподнял бровь. Нижнюю. Левую. Ту, которую приподнимал только тогда, когда происходило нечто, чего он не ожидал. — Отказываешься? — переспросил колдун, и в его голосе послышались нотки, похожие на удивление. — Ты? Китана? Бывшая личная убийца Шао Кана, принцесса Эдении, женщина, которая перерезала горло собственному отцу, потому что он стоял на пути императора, — отказывается? — Я сказала, — Китана повернулась к нему лицом, и в её глазах не было страха — только усталость, такая глубокая, что, казалось, она шла из самых недр её десятитысячелетней души. — Я. Отказываюсь. Можешь убить меня. Можешь скормить деревьям. Можешь заточить в темнице на вечность. Мне всё равно. Но я больше не буду драться с детьми. Она развернулась и пошла к выходу с арены. Её веера мерно покачивались за спиной, синие ленты свисали с пояса, и в этом движении было столько достоинства, что Шан Цзун на секунду замер, забыв даже усмехаться. Но замер он только на секунду. — Ты не уйдёшь, — сказал он, и его голос, мягкий и вкрадчивый, как шёлк, вдруг стал твёрдым, как сталь. — Никто не уходит с турнира живым. Ты знаешь правила. Или ты забыла за тысячу лет? Китана остановилась. Не обернулась. — Я не забыла, — сказала она. — Я просто решила, что смерть лучше, чем быть твоей марионеткой. — Марионеткой? — Шан Цзун усмехнулся, и усмешка его была такой же холодной, как воздух над могилой. — Ты всегда была марионеткой, Китана. Просто раньше нитки были в руках Шао Кана. А сейчас — в моих. Разница не так велика, как тебе кажется. — Ошибаешься, — Китана повернулась. — Раньше я хотя бы не знала, что я марионетка. А теперь знаю. И знание делает меня свободной. Она сделала ещё один шаг к выходу. — Куда? — крикнул ей вслед Лю Цзянь. Он стоял у края арены, сжимая посох так, что костяшки пальцев побелели. В его голосе не было злости — только растерянность. Как у человека, который привык, что мир устроен просто: есть добро, есть зло, есть правильные решения и неправильные. А здесь, на этой арене, под багровым небом, все правила, которые он знал, рассыпались в прах. — Домой, — бросила Китана через плечо. — В Эдению. Или в ад. Куда получится. — А мы? — спросил Бао, поднимаясь с колен. Его голос был тихим, но в этом тихом голосе слышалась такая сила, что Китана замерла на полшага. Она обернулась. Посмотрела на детей — на Бусю, которая плакала, уткнувшись в плечо Мии, на Роберта, который сжал лапы в кулаки, на Али, который всё ещё лежал на спине, глядя в небо, на Жоржика, которого Дэн поднимал с земли. На всех двадцать семь — испуганных, растерянных, но не сломленных. — А вы, — сказала Китана, и её голос дрогнул впервые за всё время. — Вы... вы сами решайте. Я больше не могу решать за других. Она развернулась и пошла. Её веера зазвенели, и этот звон был похож на прощание. Шан Цзун смотрел ей вслед, и на его лице застыла странная улыбка — не злая, не добрая, а какая-то... понимающая. Как будто он знал то, чего не знали другие. — Она вернётся, — сказал он негромко, обращаясь то ли к себе, то ли к детям. — Всегда возвращаются. Куда они денутся? — Заткнись, — сказал Лю Цзянь. Он шагнул вперёд и встал между детьми и троном. — Не говори с ним так, монах, — усмехнулся Шан Цзун. — Я могу быть добрым. Но могу быть и злым. Всё зависит от настроения. — А какое у тебя настроение сегодня? — спросил Лю Цзянь. — Пока — терпимое, — ответил Шан Цзун. — Но оно может измениться в любую секунду. Он поднялся с трона и подошёл к краю своего возвышения. Теперь, когда он стоял, его фигура казалась ещё более высокой и худой — как жердь, обмотанная шёлком. — Продолжим, — сказал он. — Кто следующий? Дети сжались. Лю Кан шагнул вперёд, вставая рядом с братом. — Следующий — я, — сказал он. — Вызывай. Любого. Хоть себя. Шан Цзун рассмеялся. — Храбрый, — сказал он. — Глупый, но храбрый. Я люблю таких. Они умирают весело. Он поднял руку. — Тогда... — начал он, но не закончил. Потому что сзади, со стороны выхода, послышались шаги. Тяжёлые. Мерные. Такие, от которых земля дрожит. Китана возвращалась. Она шла медленно, но в её походке не было нерешительности — только усталость, смешанная с яростью. — Я передумала, — сказала она, подходя к детям. — Не из-за тебя. Из-за них. Она кивнула в сторону детей. — Они не заслуживают того, чтобы их бросали. — Добро пожаловать обратно, — усмехнулся Шан Цзун. — Иди в ад, — ответила Китана, доставая веера. Лезвия блеснули в свете костров. — Уже была, — сказал Шан Цзун. — Не понравилось. — Что же... — Шан Цзун откинулся на трон, заложил ногу на ногу и сложил пальцы домиком перед лицом. Его чёрные глаза, узкие и блестящие, как угольки в потухшем костре, скользнули по детям — не с угрозой, а с чем-то, что при желании можно было принять за снисхождение. — Я сегодня добрый. Дети переглянулись. Спайк дёрнул ухом. Буся прижалась к Мие. Никто не поверил. Доброта Шан Цзуна была как солнце в аду — может, и светит, но греет плохо и может обжечь, если подойти слишком близко. — Дети выбывают с турнира, — сказал колдун, и в его голосе не было разочарования — только лёгкая, едва уловимая скука, как у человека, который только что отказался от десерта, потому что зубы болят. — Пусть ходят тут. Он сделал паузу и помахал рукой в сторону выхода — туда, где за ареной начиналась темнота, полная шорохов, рычания и неразличимых теней. — Но осторожно, — добавил он, и его голос вдруг стал серьёзным, почти отцовским. — И чтобы в конфликты не вступали. И лучше держались от битв подальше. — Почему? — спросила Ния, чуть выступая вперёд. Её серебристая чешуя блестела в свете костров, делая её похожей на статую, которая вдруг ожила и заговорила. — Потому что, — Шан Цзун поднял указательный палец, длинный и бледный, как корень мёртвого дерева, — я могу быть добрым один раз. Второго не будет. Если кто-то из вас ввяжется в бой — я не стану его останавливать. И никто не станет. Вы будете драться до смерти. Или до победы. Как повезёт. Он опустил палец и чуть наклонился вперёд, так что его лицо оказалось в тени, а глаза засветились красным — там, где обычно у людей бывают белки, у него были красные прожилки, как у пьяницы, который пил не вино, а чужую кровь. — А так, — продолжил он, — они могут находиться на турнире. Смотреть. Учиться. Дышать тем же воздухом, что и настоящие воины. Может быть, когда-нибудь, когда вырастут, они тоже станут участниками. Но не сегодня. — И я дам вам совет, — Шан Цзун откинулся обратно, и его лицо снова стало нормальным — бледным, с чёрными глазами, без красных прожилок. — Ходите аккуратнее по джунглям и лесам. — А что там? — спросила Ния. Её голос был спокойным, но лапы чуть дрожали — не от страха, от напряжения. Она не привыкла получать советы от врагов. — Там есть змеи, — ответил Шан Цзун, и его губы растянулись в тонкой, почти ласковой улыбке. — И... Рептилия. При упоминании этого имени Китана чуть прищурилась, но промолчала. — Рептилия плюётся кислотой, — продолжил колдун, и в его голосе зазвучали нотки лектора, который читает лекцию студентам, не надеясь, что они что-то запомнят. — Его слюна разъедает металл, камень и плоть. Если он попадёт в тебя — ты не умрёшь сразу. Ты будешь кричать несколько минут, пока кислота доберётся до костей. А кости он любит больше всего. Они хрустят так вкусно, когда их пережёвываешь. Дети сжались. Кто-то отступил на шаг. Кто-то, наоборот, шагнул вперёд, как будто хотел защитить остальных. — И Нуб Сайбот, — добавил Шан Цзун, будто вспомнив о чём-то незначительном. — Тот, который из чёрной жижи вылез. Он создаёт клона. Тень своей тени. Беспощадного, безжалостного, не знающего страха и усталости. Он — братство Теней в одном лице. Если он вас найдёт — не бегите. Бесполезно. Он быстрее. Он везде. Он всегда. — А что делать? — спросил Роберт, и его голос дрогнул. — Молиться, — ответил Шан Цзун. — Но я не знаю, кому. Боги сюда не заглядывают. Он хлопнул в ладоши — один раз, громко, так, что эхо ударилось в стены и покатилось по арене, разбиваясь на тысячи маленьких звуков. — А лучше ходите с Китаной, — сказал он, и его взгляд остановился на принцессе. — Или с кем-то из взрослых. Один взрослый — не армия, конечно. Но лучше, чем ничего. Китана промолчала. Только её пальцы сильнее сжали веера. — Или с монахами, — добавил Шан Цзун, кивнув в сторону Лю Цзяня и Лю Кана. — Они дерутся неплохо. Для смертных. — Заткнись, — сказал Лю Кан. — Вежливости тебя не учили? — усмехнулся Шан Цзун. — В Шаолине, насколько я помню, учат уважать старших. Я старше тебя на несколько тысяч лет. — Старшие бывают разные, — ответил Лю Кан. — Некоторые заслуживают уважения. А некоторые — только плевка. Шан Цзун рассмеялся. Смех его был сухим, скрипучим, как половицы в старом доме. — Остроумно, — сказал он. — Но остроумие не спасёт, когда Рептилия будет выедать тебе глаза. Он поднялся с трона и потянулся — медленно, как кот после долгого сна. — А теперь идите, — сказал он. — Я устал от вас. Сегодня я добрый. Завтра, возможно, буду злым. Не испытывайте моё терпение. Он махнул рукой, и ворота арены распахнулись с глухим стоном, открывая путь в темноту. — Идите, — повторил он. — Пока я не передумал. Китана не стала ждать. Она шагнула вперёд, и дети двинулись за ней, как цыплята за наседкой. Лю Цзянь и Лю Кан замыкали шествие, посматривая по сторонам и держа руки на оружии. — Он нас отпустил? — спросил Бао, когда они вышли за ворота. — Отпустил, — ответила Китана. — Пока. — А что значит «пока»? — Это значит, — Китана остановилась и обернулась, глядя на арену, где огни костров уже гасли, превращаясь в красные точки, — что мы теперь в его игре. И он может в любой момент передумать. Она повернулась и зашагала дальше, в темноту. — Так что будьте начеку. И не отходите от меня ни на шаг. Дети молча двинулись за ней, и только ветер — чужой, неземной — свистел в ушах, напоминая, что они здесь не гости. Они — добыча. А где-то в джунглях, в темноте между деревьями, что-то зашипело. Что-то зелёное. Что-то с жёлтыми глазами. — Да где этот Кун Лао, когда нужен? — Лю Кан провёл рукой по лицу, стирая невидимую усталость. В его голосе не было злости — только глухое раздражение человека, который привык полагаться на кого-то, а теперь вынужден тащить всё на своих плечах. Они шли по каменистой тропе, которая вилась между чёрными скалами. Вокруг — ни души, только ветер, который выл в расщелинах, как голодный зверь. Дети жались к взрослым, но Лю Кан видел в их глазах не только страх — ещё и надежду. И эта надежда была тяжелее любой ноши. — Его, наверное, не пригласили, — ответила Китана. Она шла чуть впереди, и её веера мерно покачивались за спиной. В её голосе не было иронии — только констатация факта. Такая же ровная, как линия горизонта в этом багровом аду. — Шан Цзун знает, кого звать, а кого нет. Кун Лао — опасен. Не как боец — как символ. Потомок того, кто победил самого Шан Цзуна пятьсот лет назад. Колдун не хочет, чтобы на турнире был кто-то, кто напоминает ему о поражении. — Кун Лао хоть и может раздражать и бесить, — сказал Лю Цзянь, шагая рядом с братом, — но он преданный. Лю Кан усмехнулся. Усмешка вышла кривой, невесёлой. — Преданный? Это ты мягко сказал. Он упрямый, как баран. Когда ему что-то в голову вобьётся — не вытащишь. Помнишь, как он доказывал, что его шляпа лучше моего посоха? Три дня. Три дня, брат. Мы чуть не передрались. — И кто победил? — спросил Бао, который шёл рядом и навострил уши. — Никто, — ответил Лю Кан. — Рейден разнял. Сказал, что если мы не прекратим, он отправит нас обоих во Внешний Мир на год. Без права возвращения. — И вы прекратили? — спросил Бао. — Прекратили, — кивнул Лю Кан. — Но спорить не перестали. Просто начали делать это тише. Лю Цзянь покачал головой, но в его глазах мелькнула тёплая искра. — Он хороший воин, — сказал он. — Лучший из нас троих, если честно. Я — монах, который учится. Лю Кан — чемпион, который уже победил. А Кун Лао — тот, кто всегда был рядом. Кто прикрывал спину. Кто не задавал лишних вопросов, а просто делал. — Почему же его не позвали? — спросила Ния. — Потому что он мёртв, — ответила Китана, не оборачиваясь. — В одной из временных линий. Шан Цзун убил его. Или Куан Чи. Я уже не помню. — Но он жив, — сказал Лю Цзянь, и его голос был твёрдым, как камень. — В нашей линии — жив. И если мы выберемся отсюда, я найду его. И спрошу, почему он не пришёл. — Может, он просто не знает? — предположил Бао. — Может, — ответил Лю Цзянь. — А может, у него свои дела. Он тоже защищает Земное Царство. Не только на турнирах. Везде. Лю Кан вздохнул. — Ладно, — сказал он. — Хватит нытья. Кун Лао нет, и не будет. Значит, будем рассчитывать на себя. — Как всегда, — добавил Лю Цзянь. — Как всегда, — согласился брат. Они пошли дальше — в темноту, где за каждым камнем могла прятаться смерть, где каждый шорох был предупреждением, а каждая тень — угрозой. Двадцать семь детей, два монаха, принцесса-убийца. И ни одного шанса. Но когда-то их было двое. А теперь — целая армия. Пусть неопытная, пусть испуганная, но своя. И это уже было победой. Маленькой. Хрупкой. Как рассвет в этом мире, где рассвета никогда не бывало. — Идём, — сказал Лю Кан. — Надо найти место для ночлега. Заката здесь нет, но темнеет всё равно. А в темноте Внешний Мир становится ещё опаснее. — Почему? — спросила Мила. — Потому что в темноте выходят те, кто боится света, — ответила Китана. — И они очень голодны. Дети прижались друг к другу, и их шаги стали быстрее, но тише. Только шорох лап по камню нарушал тишину. А где-то позади, в джунглях, кто-то зашипел. И этот шипящий смех был похож на приветствие. — Что это шипит? — спросил Лео, навострив уши. Он остановился, замер, и его пятнистая шерсть встала дыбом — от затылка до кончика хвоста. Все дети замерли следом, вслушиваясь в темноту, которая сгущалась вокруг них, как чернила в воде. Тропа, по которой они шли, сужалась, превращаясь в едва заметную нитку между стволами древних деревьев. Кроны смыкались над головой, почти не пропуская багровый свет двух лун. Внизу, под ногами, хрустели сухие ветки и шуршала опавшая листва — серая, пепельная, как будто лес горел когда-то давно и так и не смог оправиться от пожара. А где-то в этой листве, среди корней и камней, кто-то ползал. — Змеи, наверное, — сказал Лю Кан, не сбавляя шага. Он шёл впереди, освещая путь посохом, на навершии которого горел маленький, ровный огонёк. — Во Внешнем Мире их полно. Некоторые — обычные. А некоторые — как тот, который копит слюну, чтобы плюнуть кислотой в лицо. — Неее, — протянул Лео, и его голос дрогнул. — Я змей боюсь. Китана, которая шла чуть сзади, усмехнулась — не зло, а скорее устало. — Боишься? Здесь, во Внешнем Мире, бояться можно многого. Змеи — не самое страшное. — Я всё равно боюсь, — упрямо повторил Лео. Он огляделся по сторонам, ища, куда бы забраться. Деревья стояли рядом — старые, корявые, с низко опущенными ветками, которые касались земли. Лео разбежался и прыгнул. Когти — острые, загнутые, как серпы — вонзились в кору, и леопардёнок начал карабкаться вверх, перебирая лапами с такой скоростью, будто за ним гналась стая голодных волков. — Лео! — крикнул Тиг, бросаясь к дереву. — Ты чего? Слезай! — Не слезу! — ответил Лео, устроившись на толстом суку на высоте трёх метров. — Тут безопасно. Там, внизу, змеи. А на дереве змей нет. — На дереве тоже есть змеи, — спокойно сказала Китана, не поднимая головы. Лео замер. Его глаза расширились. — Какие? — Древесные. Они сворачиваются в клубки на ветках и ждут, когда какая-нибудь глупая жертва заберётся к ним прямо в пасть. — Зачем ты это говоришь?! — простонал Лео, вжимаясь спиной в ствол. — Чтобы ты знал, — ответила Китана. — Информация спасает жизнь. — А ты меня не спасаешь! — Я тебя не знаю, — пожала плечами Китана. — Спасают тех, кого знают. Или тех, кто не лезет на деревья от одного только шипения. Лю Цзянь вздохнул, подошёл к дереву и протянул Лео руку. — Слезай, — сказал он. — Я пойду рядом. Если нападёт змея — я её сожгу. Договорились? — Сожжёшь? — Лео посмотрел на него с сомнением. — Обещаешь? — Обещаю, — ответил Лю Цзянь. Лео нехотя спустился, цепляясь когтями за кору, и спрыгнул на землю рядом с монахом. Его хвост, пушистый и длинный, поджался к животу. — Не бойся, — сказал Лю Цзянь. — Здесь боятся не змей. Здесь боятся тех, кто змеями управляет. — А кто ими управляет? — спросил Лео. — Рептилия, — ответил Лю Цзянь. — Тот самый зелёный ассасин, которого мы видели. Он — последний из своей расы. Его предки были ящерами-заурианами, и они умели разговаривать со змеями. Не приказывать — разговаривать. Как с равными. — И что, он сейчас может приказать змеям на нас напасть? — спросил Лео. — Может, — кивнул Лю Цзянь. — Но не будет. Зачем ему тратить змей, когда он сам с нами справится? Рептилия гордый. Он не пользуется чужой силой, когда есть своя. — Глупый, — буркнул Лео. — Гордый, — поправил Лю Цзянь. Они пошли дальше. Лео теперь не отходил от монаха ни на шаг, и его глаза шарили по земле, выискивая извивающиеся тени среди камней и корней. Где-то впереди, в темноте, снова зашипело. — Это не змея, — сказал вдруг Мук, который до этого молчал, прислушиваясь. — Это не змея. Я слышал змей в Индии. У них шипение тише. И короче. А это... это длинное шипение. Как будто кто-то смеётся. — Рептилия смеётся, — сказала Китана. — Он любит пугать. Ему нравится, когда жертва боится до того, как он её тронет. Это делает охоту... интереснее. — Мы не его жертвы, — сказал Али, но в его голосе не было уверенности. — Посмотрим, — ответила Китана. Она вынула веера. Лезвия блеснули в темноте — короткой, холодной вспышкой. — Если он нападёт, — сказала она, — я первая встречу его. У меня с ним старые счёты. — Какие? — спросил Бао. — Он убил мою мать, — ответила Китана, и её голос стал таким же холодным, как её веера. — Не сам. Он был оружием. Но оружие тоже отвечает за свои удары. Дети замолчали. Даже Лео перестал оглядываться. Они шли дальше, в темноту, а шипение то приближалось, то удалялось — как будто кто-то невидимый кружил вокруг них, выбирая момент. Но момент не наступал. И это было страшнее любой атаки. — Идём быстрее, — сказал Лю Кан. Они ускорили шаг, и их тени, длинные и искажённые, побежали по земле, как живые. А где-то вверху, на ветке старого дерева, два жёлтых глаза следили за ними. И в этих глазах не было ни злобы, ни голода. Только любопытство. И терпение. — А где нам жить? — спросила Мила, и в её голосе прозвучала та особая усталость, которая бывает у детей, когда день был слишком длинным, а ночь обещает быть слишком тёмной. Она шла, прижимаясь плечом к Бус, и её лапы почти волочились по земле. Супергеройский костюм — лёгкая туника, которая когда-то казалась ей красивой и удобной, — сейчас натирал под мышками и сковывал движения. Она хотела домой. Не в монастырь — в свой дом. С мамой. С папой. С обычной кроватью и обычным завтраком. — У меня тут есть убежище, — ответила Китана, не оборачиваясь. — Старое. Ещё с тех времён, когда я работала на Шао Кана и нуждалась в месте, где можно было спрятаться от его гнева. Её голос звучал ровно, без эмоций, но слова были тяжёлыми, как камни. — Оно не роскошное, но там сухо. И безопасно. Насколько вообще может быть безопасно во Внешнем Мире. — А далеко? — спросил Жоржик, потирая ушибленную грудь. — Полчаса, — ответила Китана. — Если не нападёт кто-нибудь. — А если нападёт? — не унимался Жоржик. — Тогда — дольше. Или никогда. Дети переглянулись, но никто не заплакал. Они уже поняли: слёзы здесь бесполезны. Их можно тратить только на то, что действительно стоит переживать. А смерть, которая поджидала за каждым поворотом, тратить слёзы на себя не разрешала. Они прошли ещё немного в тишине, нарушаемой только шорохом лап по камню и далёким, приглушённым шипением, которое то появлялось, то исчезало, как будто кто-то проверял их нервы на прочность. Лео, который так и не отошёл от Лю Цзяня, то и дело вскидывал голову, прислушиваясь, но больше не лез на деревья. — Слушайте, — сказал Лю Кан, нарушая молчание. Его голос прозвучал негромко, но в тишине, повисшей между стволами древних деревьев, его услышали все. Дети остановились, обернулись. Китана тоже замедлила шаг, но не обернулась — только чуть повернула голову, показывая, что слушает. Лю Кан посмотрел на детей — на Бусю, которая держала Мию за лапу, на Роберта, который поправил очки, на Али, который всё ещё потирал ушибленный живот, на Бао, который опустил кулаки и смотрел куда-то в сторону. На всех двадцать семь — испуганных, усталых, чужих в этом мире, но живых. Пока живых. — А ваши родители в курсе, что вы тут? — спросил Лю Кан. Тишина стала ещё плотнее. Дети опустили глаза. Кто-то начал теребить край суперкостюма, кто-то — ковырять носком сандалии трещину в камне. Ответа не было — и это было страшнее любого шипения. — В курсе? — переспросил Лю Кан, хотя уже знал ответ. — Нет, — тихо сказал Али. — Мы не успели сказать. Всё случилось слишком быстро. — А если бы успели? — спросил Лю Кан. — Если бы успели, они бы нас не пустили, — ответила Ния, и в её голосе не было обиды — только спокойная, взрослая уверенность. — Они считают, что мы ещё слишком маленькие для таких приключений. — Вы и есть маленькие, — сказал Лю Кан. — Маленькие, но мы здесь, — ответил Бао, поднимая голову. Его жёлтые глаза, обычно полные страха, сейчас смотрели на Лю Кана с вызовом. — И мы не собираемся умирать. Мы будем драться. Не потому, что нам нравится драться. А потому, что выбора нет. Лю Кан хотел сказать что-то ещё, но не успел. — Не надо, — сказал Лю Цзянь, кладя руку на плечо брата. — Они не виноваты. Мы все не виноваты. Просто так сложилось. — Виноваты? — переспросил Лю Кан. — Я никого не виню. Я просто хочу понять. — Понять что? — Понять, почему дети должны спасать мир, который не могут спасти взрослые. — Потому что взрослые заняты, — ответила Китана, наконец оборачиваясь. — Они строят империи, развязывают войны, заключают союзы. А умирать за них приходится детям. Она замолчала, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на старое, забытое сожаление. — Так было всегда. И всегда будет. — Не будет, — сказал Лю Цзянь. — Я не позволю. — Ты один, — ответила Китана. — А их много. — Тогда я найду других, — сказал Лю Цзянь. — Таких, как я. Которые не позволят. — Идиот, — усмехнулась Китана, но в её усмешке не было злости — только усталость. — Ты такой же глупый, как Кун Лао. — Спасибо, — сказал Лю Цзянь. — Это лучший комплимент, который я слышал сегодня. Она покачала головой и снова повернулась к тропе. — Идём, — сказала она. — Убежище уже близко. Двинулись дальше, и теперь шаги детей были увереннее. Не потому, что они перестали бояться. А потому, что кто-то сказал: «Я не позволю». И они поверили. Хотя бы на эту ночь. А утром — кто знает. Может быть, они проснутся в своём мире, в своих кроватях, под одеялами, которые пахнут домом. А может быть, не проснутся вообще. Но сейчас они шли. Двадцать семь детей, два монаха и принцесса-убийца. И это было всё, что у них было. — А вы? — спросила вдруг Мила, глядя на Лю Кана. — Вы сказали родителям? Лю Кан замер. Его лицо стало непроницаемым, как у статуи. — У меня нет родителей, — сказал он. — Они умерли, когда я был маленьким. Их убили. — Кто? — спросил Али. — Шан Цзун, — ответил Лю Кан. — Он приходил в нашу деревню, когда я был ещё совсем ребёнком. Искал воинов для турнира. Тех, кто отказался — убивал. — А ты? — А я спрятался. Под кроватью. Слышал, как кричала мать, как отец пытался защитить её, как хрустели кости под ногами солдат. А потом всё стихло. Он замолчал. Никто не нарушал молчания. — Потом меня нашёл монах из Шаолиня, — продолжил Лю Кан. — Он забрал меня в храм. Я вырос там. Стал воином. Победил Шан Цзуна на турнире. Но родителей это не вернуло. Дети смотрели на него, и в их глазах не было жалости — только понимание. — А ты? — спросил Бао, глядя на Лю Цзяня. — А я жил в деревне, — ответил Лю Цзянь. — У меня была мать и отец. Они тоже умерли. Но не от рук Шан Цзуна. От старости. — А ты успел попрощаться? — Да, — ответил Лю Цзянь. — Я был с ними. Держал за руки. Когда отец умер, я закрыл ему глаза. Когда мать — поцеловал в лоб. Потом вернулся в монастырь. — Жестоко, — сказал Бао. — Это жизнь, — ответил Лю Цзянь. Они шли дальше, и темнота вокруг сгущалась. А где-то впереди, между камнями, виднелся слабый свет — вход в убежище, которое Китана построила, когда была ещё убийцей. — Пришли, — сказала она. Остановилась и отодвинула камень, закрывавший проход. — Заходите. Дети по одному начали исчезать в темноте, а за ними — взрослые. Последним вошёл Лю Кан. Он обернулся, посмотрел на красное небо, на две луны, на чёрные силуэты деревьев, которые тянули к нему свои ветви, как руки, и прошептал: — Мы вернёмся. — Знаю, — ответил Лю Цзянь из темноты. Камень закрыл вход, и снаружи стало тихо. Только шипение. Только смех где-то вдали. И жёлтые глаза, которые продолжали следить. Но теперь — снаружи.