Глава 5: Прогулка и Паника

Света во Внешнем Мире не было. Никогда. Две луны — большая, багровая, и маленькая, бледно-сиреневая — висели на одном и том же месте уже несколько тысяч лет, и никому не приходило в голову, что их можно заменить солнцем. Но дети проснулись. Не от света — от привычки. В их мире, в их городе, солнце вставало каждое утро, и даже после того, как они провалились в этот багровый кошмар, их тела продолжали верить, что где-то есть утро. Где-то есть день. Где-то есть жизнь, которая не пахнет серой и не дрожит от шипения, доносящегося из темноты. Первым открыл глаза Али. Львёнок лежал на спине, раскинув лапы, и смотрел в потолок убежища — каменный, неровный, с трещинами, напоминавшими карту незнакомой страны. Рядом, свернувшись калачиком, спал Бао. Его полосы в тусклом свете костра, который всё ещё тлел в углу, казались чёрными, как ночь. Дальше, прижавшись друг к другу, спали остальные. Двадцать семь детей, которые вчера сражались, боялись, плакали. А теперь просто спали. Как обычные дети. Как будто ничего не случилось. Али сел. Костер почти погас, только красные угли напоминали о том, что когда-то здесь был огонь. Взрослые спали у входа — Китана, прислонившись спиной к стене, с веерами на коленях, Лю Цзянь и Лю Кан — на циновках, которые кто-то принёс неизвестно откуда. Их лица были спокойными, но Али знал: они не спят. Они просто отдыхают. Притворяются. Потому что во Внешнем Мире никто не спит по-настоящему. — Может, сходим погуляем? — предложил Али, когда Бао открыл глаза. Тигрёнок потянулся, хрустнув суставами, и посмотрел на львёнка с таким выражением, будто тот только что предложил прогуляться по кладбищу в полночь. — Куда? — спросил Бао. — Нам нельзя выходить без взрослых. — Да всё равно, — ответил Али, и в его голосе прозвучало то самое мальчишеское «плевать», которое заставляет родителей седеть раньше времени. — Они спят. Мы быстро. — Быстро? — переспросил Бао. — А что значит «быстро» во Внешнем Мире? Здесь нет часов. Здесь нет времени. Здесь есть только смерть, которая ждёт за каждым углом. — Ты философом заделался? — усмехнулся Али. — Я просто не хочу умирать, — ответил Бао. — А кто хочет? — Али встал, отряхнул свой золотистый костюм, который за ночь покрылся пылью и какими-то чёрными разводами. — Но сидеть в этой норе, пока взрослые сопят, — тоже не вариант. Мы не для того сюда пришли. Мы пришли сражаться. — Мы пришли выживать, — поправил Бао. — Одно и то же, — отмахнулся Али. Они разбудили остальных. Шёпотом, жестами, тычками в бок. Дети поднимались, протирали глаза, оглядывались на спящих взрослых, но никто не проснулся. Китана даже не пошевелилась. Лю Цзянь что-то пробормотал во сне — может быть, молитву. Лю Кан перевернулся на другой бок. — Ладно, — сказал Али, когда все двадцать семь были на ногах. — Идём. — Идём, — эхом отозвались остальные. Они вышли. Камень, закрывавший вход, был тяжёлым, но вместе они сдвинули его — кряхтя, напрягаясь, но сдвинули. Снаружи воздух ударил в лицо — горячий, сухой, с привкусом пепла и чего-то кислого, как будто где-то рядом разлагалось мясо. Две луны висели на тех же местах, что и вчера. Багровый свет заливал джунгли, делая их похожими на декорации к фильму ужасов, в котором оператор забыл выставить баланс белого. Дети пошли. Сначала — по тропе, которая вилась между камнями. Потом — свернули в джунгли, потому что Али сказал: «На тропе нас заметят, а в джунглях можно спрятаться». Никто не спросил, от кого прятаться. Все и так знали. От Рептилии. От Нуб Сайбота. От Шан Цзуна. От всех, кто ходил на двух ногах или на четырёх, но в любом случае был опасен. Джунгли были странными. Деревья здесь росли не вверх, а в стороны, переплетаясь ветвями, как пальцы молящихся. Листья были не зелёными — серыми, как пепел, и когда дети задевали их, они рассыпались в прах. Земля под ногами пружинила — не как лесная подстилка, а как что-то живое, что чувствует каждый шаг и недовольно ворчит. Где-то капала вода. Или не вода — что-то более густое, более медленное. — Слишком мрачно, — сказал Жоржик, прижимаясь к Дэну. — И страшно. — Да, — согласилась Алиса, и её хвост, пушистый и белый, поджался к животу. — Я хочу домой. — Дома нет, — ответил Али. — Есть только здесь. Они брели дальше, не разбирая дороги. Кустарники цеплялись за костюмы, корни норовили поставить подножку, а из темноты между стволами кто-то смотрел. Не Рептилия — тот смотрел бы жёлтыми глазами. И не Нуб Сайбот — от того веяло холодом и чернотой. Кто-то другой. Мелкий, юркий, любопытный. Но дети не обращали внимания. Они просто шли. — А куда мы идём? — спросил Мук, когда они уже потеряли из виду вход в убежище и джунгли сомкнулись за их спинами, как пасть гигантского зверя. — Я не знаю, — ответил Али. Он не обернулся, и его голос прозвучал глухо, будто он говорил из-под воды. — То есть мы просто идём, — сказал Чавапа, и в его голосе зазвучали нотки, которые бывают у человека, который уже понял, что совершил глупость, но не хочет признаваться. — Просто идём, — подтвердил Али. — И что мы будем делать, когда взрослые проснутся и не найдут нас? — Они поймут, что мы пошли гулять. — Гулять? — переспросил Чавапа. — Во Внешнем Мире не гуляют. Во Внешнем Мире выживают. А гуляют только мертвецы. — Тогда мы будем выживать на ходу, — отрезал Али. Он ускорил шаг, и остальные двинулись за ним, потому что Али был их лидером. Даже когда вёл их в никуда. Даже когда рисковал их жизнями. Даже когда сам не знал, зачем всё это. Лес становился гуще. Деревья — выше. Тени — длиннее. Из темноты донёсся звук — похожий на вздох, но не человеческий. Слишком долгий. Слишком низкий. Слишком пустой. — Мне кажется, или за нами следят? — спросил Роберт, поправляя очки. — Не кажется, — ответил Бао, который вдруг стал невидимым. Его голос раздавался из пустоты, и это пугало ещё больше. — Вернись, — попросила Буся. — Когда ты невидимый, я не знаю, где ты. А я хочу знать, где ты. — Я здесь, — ответил Бао, становясь видимым. Он стоял в двух шагах от Бусы, и его глаза были шире обычного. — Ты тоже боишься? — спросила Буся. — Боюсь, — признался Бао. — Но я не показываю. — Молодец, — сказала Буся и взяла его за лапу. Они шли дальше, держась за лапы, потому что так было теплее. И безопаснее. Даже во Внешнем Мире. А впереди, между стволами, блеснули чьи-то глаза. Жёлтые. Горизонтальные. Рептильные. — Рептилия, — прошептал Жоржик, но Али поднял руку. — Нет, — сказал он, всматриваясь в темноту. — Не Рептилия. — А кто? — Не знаю, — ответил Али, и его голос дрогнул. — Но мы сейчас узнаем. Он шагнул вперёд, и дети двинулись за ним. Потому что отступать было некуда. Они увидели какой-то дворец. Он возвышался над джунглями, как чёрный зуб, торчащий из десны — огромный, угловатый, с башнями, похожими на копья, и стенами, покрытыми трещинами, напоминавшими морщины на лице древнего старика. Две луны висели прямо над шпилями, и их багровый свет облизывал черепичные крыши, делая их похожими на запёкшуюся кровь. Где-то внутри, за толстыми стенами, горели огни — не ровные, а пульсирующие, как сердцебиение испуганного зверя. — Ооо, — сказал Роберт, поправляя очки и щурясь, чтобы разглядеть детали. — Дворец. Настоящий дворец. — Пойдёмте туда? — предложил Али, уже делая шаг вперёд. — Нет! — Бао выскочил перед ним, раскинув лапы в стороны, как баррикада. Его полосы в багровом свете казались чёрными, а глаза — огромными и круглыми. — Мало ли что там есть. Вдруг там... ну, не знаю... драконы? Или хуже? — Ты просто боишься, — сказал Роберт, и в его голосе прозвучала та особая интонация, которая заставляет даже самых осторожных идти на риск. — Не боюсь, — буркнул Бао, но его хвост нервно дёрнулся. — Боишься, — повторил Роберт. — Но это нормально. Я тоже боюсь. Мы все боимся. Но если мы будем сидеть в норе, пока взрослые спят, мы никогда не узнаем, что там. — А надо ли нам это знать? — спросил Бао. — Надо, — ответил Али. — Если мы хотим выжить, мы должны знать, где враги. А враги, скорее всего, там. Во дворце. Он посмотрел на Бао в упор. — Ты со мной? Бао опустил лапы. Вздохнул. Кивнул. — Ладно. Идём. Но если меня убьют, я буду жаловаться. — Кому? — усмехнулся Али. — Не знаю. Будде. Или Рейдену. Кому получится. Они вошли. Внутри дворец оказался ещё более мрачным, чем снаружи. Коридоры были узкими, с низкими потолками, давившими на психику. Стены — из чёрного камня, с прожилками, напоминавшими вены, — были влажными на ощупь. Где-то капала вода. Или не вода — что-то более густое, более медленное, что стекало по стенам и собиралось в лужи на полу, отражая огонь факелов, которые горели в нишах через каждые несколько метров. Факелы были единственным источником света, и их пламя — жёлтое, с красными язычками — отбрасывало на стены длинные, искажённые тени, которые жили своей жизнью. Дети шли медленно, прижимаясь друг к другу. Лео то и дело оглядывался, и его когти цокали по каменным плитам, выдавая напряжение. Буся держала Мию за лапу так сильно, что та тихо постанывала, но не вырывалась. Жоржик шептал молитву — не знал какую, просто бормотал что-то, чтобы заглушить стук собственного сердца. — Тише, — сказал Али, останавливаясь перед массивной дверью в конце коридора. — Слышите? Они услышали. Голоса. Много голосов. Они доносились из-за двери — глухие, неразборчивые, но явно принадлежащие не одному и не двум существам. Дверь была приоткрыта, и из щели сочился свет — более яркий, чем от факелов, почти дневной. — Главный вход, — прошептал Роберт, показывая на дверь. — Там тронный зал. Я читал о таких. В старых книгах. — В старых книгах дворцы были безопасными, — заметил Чавапа. — Это не старые книги, — ответил Роберт. Они вошли внутрь и спрятались за колонной — массивной, каменной, с резьбой, изображавшей драконов и сражения. Отсюда был виден весь тронный зал. Он был огромным. Высокий потолок терялся в темноте, и только редкие факелы, прикреплённые к колоннам, давали понять, где заканчиваются стены и начинается небо. Пол был выложен чёрными и красными плитами, образующими узор, напоминающий череп. В центре зала, на возвышении, стоял трон — массивный, из чёрного металла, украшенный шипами и черепами. На троне сидел он. Шао Кан. Император Внешнего Мира был огромным — даже сидя, он возвышался над стоявшими рядом воинами. Его шлем с двумя загнутыми назад рогами делал его похожим на демона из древних легенд. Лицо скрывала маска, но глаза — красные, светящиеся, — горели из-под неё, как угли в костре. Он был облачён в чёрный доспех с золотыми вставками, а в руках держал молот — такой большой, что обычный человек не смог бы поднять его и одной рукой. Вокруг трона стояли бойцы. Дети узнали их. Шан Цзун — колдун в чёрных одеждах, с длинными волосами и бородкой, поглаживал свой амулет и улыбался тонкой, лживой улыбкой. Рядом с ним — Куан Чи, некромант в красных одеждах, с лицом, покрытым шрамами, и глазами, полными тьмы. Барака — таркатан с клинками, торчащими из предплечий, и пастью, полной игл, стоял чуть поодаль, переминаясь с ноги на ногу и скалясь. Шива — четырёхрукая женщина-шокан, с тёмно-красной кожей и золотыми браслетами на каждом запястье — застыла у подножия трона, как статуя. Джейд — высокая, зелёная, с копьём в руке и непроницаемым лицом — смотрела куда-то в сторону, но её глаза были напряжены. Милина — клон Китаны, с пастью таркатанки и безумным взглядом, стояла ближе всех к трону и водила пальцами по лезвию саи. И Синдел. Королева. Мать Китаны. С её бледной кожей, чёрными волосами и пустыми глазами, которые, казалось, смотрели сквозь всех присутствующих, никого не видя. В руках она держала секиру — тяжёлую, с длинной рукоятью и широким лезвием, украшенным рунами. — Я не хочу ждать 500 лет, чтобы начинать новый турнир, — сказал Шао Кан, и его голос прокатился по залу, как гром. — Мне нужно захватить Земное Царство и сделать его своим правлением. Я устал ждать. Я устал от правил. Я устал от богов, которые указывают мне, что делать. Я — император. Я сам устанавливаю законы. — Всему своё время, Император, — ответил Шан Цзун, и его голос был мягким, вкрадчивым, как шёлк. — Мы должны соблюдать правила турнира. Старшие боги следят за нами. Один неверный шаг — и они вмешаются. А мы не можем позволить себе их гнев. Не сейчас. — Ты слишком осторожен, колдун, — усмехнулся Шао Кан. — Но ты прав. 500 лет — не так много. Я подожду. Но когда придёт время, Земное Царство падёт. И никто — ни боги, ни воины, ни дети — не остановит меня. — 500 лет? — прошептал Роберт, и его голос дрогнул. — Он сказал 500 лет? Они... они могут жить столько? — Похоже на то, — так же шёпотом ответил Бао. — Он прожил уже тысячи. И ещё столько же проживёт. — То есть он может прожить ещё 500 лет? — спросил Жоржик, и его глаза расширились. — И больше, — ответил Али. — Гораздо больше. Все офигели от такой цифры. Дети переглядывались, и в их глазах застыл не страх — удивление. В их мире, в их городе, звери жили столько же, сколько люди — лет семьдесят, может быть, восемьдесят. А здесь, во Внешнем Мире, жили существа, которые помнили времена, когда их предки ещё не родились. Это было... неправильно. Неестественно. Страшно. — Тише, — прошипел Спайк. — Услышат. — Вас уже услышали, — раздался голос откуда-то сбоку. Дети обернулись. Из тени выступили стражники — высокие, в чёрных доспехах, с забралами, скрывавшими лица. В руках они держали копья с широкими наконечниками. Их было много. Десять. Двадцать. Может быть, больше. Они окружили детей, не оставляя путей к отступлению. — Бежим! — крикнул Али, но было поздно. Стражники схватили их — грубо, больно. Кто-то закричал, кто-то попытался вырваться, но железные пальцы сжимали плечи, заламывали лапы за спины. Спайк царапал одного из стражников когтями, но тот даже не пошевелился. Бао попытался стать невидимым, но чья-то рука схватила его за загривок и удержала. Али зарычал — и его рык был громким, настоящим, супергеройским, но стражники привыкли к таким звукам. Они тащили детей, не обращая внимания на крики и сопротивление. Их поставили на колени. Прямо перед троном. Прямо перед Шао Каном и всеми его приспешниками. — Так... — Император подался вперёд, и его красные глаза уставились на детей. — А вот и детишки. Он усмехнулся. Усмешка его была страшной — не потому, что он скалился, а потому, что в ней не было ни капли эмоций. Только пустота. И любопытство хищника, который уже решил, что делать с добычей, но хочет сначала поиграть. — Ну что... — сказал он. — Некому вас спасать. Взрослые далеко. Боги не слышат. А вы — одни. В моём дворце. На моей земле. — Что вы с нами сделаете? — спросила Яра. Её голос не дрожал, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Всего лишь казним, — ответил Шао Кан и откинулся на трон, заложив руки за голову. — Че? — выдохнул Али. — Ка… казним? — А что вы хотели? — усмехнулся Шан Цзун. — Похвалу? Медали? Вы шпионили за Императором. Наказание за шпионаж — смерть. Правила просты. Он посмотрел на Шао Кана. — С кого начнём, повелитель? Шао Кан медленно обвёл взглядом детей, выбирая. Его красные глаза остановились на Бао. Тигрёнок стоял на коленях, не опуская головы, и смотрел на Императора в упор. В его жёлтых глазах не было страха — только вызов. — Королева Синдел, — сказал Шао Кан. — Отдаю эту часть тебе. Синдел шагнула вперёд. Её лицо ничего не выражало — ни жестокости, ни жалости, ни даже осознания того, что она делает. Она подошла к Бао, остановилась в метре от него и подняла секиру. Лезвие блеснуло в свете факелов — широкое, острое, с зазубринами, которые оставляют рваные раны. — Нет! — крикнул Али, дёргаясь в руках стражников. — Не трогай его! Трогай меня! Я львиный принц! Я стою больше! — Стоишь больше? — Шао Кан усмехнулся. — Ты стоишь столько же, сколько и он. Ноль. Пыль под моими ногами. И вы все умрёте. Не сегодня — так завтра. Не завтра — так через неделю. Но вы умрёте. Это неизбежно. Синдел занесла секиру. Бао закрыл глаза. Не потому, что боялся — потому, что не хотел видеть лезвие, которое приближалось к его голове. — Прощайте, — прошептал он. — СТОЙТЕ! — раздался голос от входа. Все обернулись. В дверях стояла Китана. Её веера были раскрыты, лезвия блестели, и в её глазах горел такой огонь, которого дети не видели никогда. Не гнев — ярость. Холодная, белая, десятитысячелетняя ярость, которая не умеет прощать и не знает пощады. — Отойди от него, Синдел, — сказала Китана, и её голос был тихим, но в этом тихом голосе слышалась смерть. — Отойди, пока я не заставила тебя пожалеть о том, что ты воскресла. Синдел замерла. Её рука с секирой дрогнула. Пустые глаза на секунду ожили — в них мелькнуло что-то, похожее на узнавание. — Китана? — прошептала она. — Да, мама, — ответила Китана, делая шаг вперёд. — Я пришла забрать их. И если ты встанешь на моём пути, я убью тебя. Во второй раз. — Китана, не лезь, — сказала Джейд. Она выступила вперёд, загораживая проход к трону. Её копьё было опущено, но пальцы, сжимавшие древко, побелели от напряжения. Зелёная кожа, обычно блестящая и гладкая, сейчас казалась серой — отблески факелов падали на её лицо, и оно казалось старым. Усталым. — Не лезь, прошу. — Я ничего не хочу слушать, Джейд, — ответила Китана, и её веера в её руках дрожали — не от страха, от ярости, которую она сдерживала из последних сил. Голос её был тихим, но в этой тишине слышалось такое, что даже Шао Кан чуть приподнял бровь. — Ты предала меня. Ты знаешь это. Я знаю это. Не делай вид, что мы подруги. — Я не предавала, — Джейд опустила копьё, но не убрала. — Я выбрала свою сторону. Ты — свою. — Ты выбрала сторону убийц, — сказала Китана, и её голос дрогнул. Впервые за всё время. — Ты выбрала сторону тех, кто убил мою мать. Кто превратил её в марионетку. Кто забрал у неё душу, разум, волю. — Твоя мать, — Джейд посмотрела на Синдел, которая всё ещё стояла с занесённой секирой, не опуская её, но и не нанося удар, — твоя мать предала тебя первой. Не я. — Не смей говорить о ней, — Китана сделала шаг вперёд, и веера в её руках раскрылись с металлическим звоном. Лезвия блеснули, и Джейд невольно отступила. — Не смей, пока не узнала, каково это — смотреть в глаза матери, которая не помнит твоего имени. Она перевела взгляд на Синдел. Королева застыла, как статуя. Её рука с секирой не опускалась, но и не поднималась. Пустые глаза смотрели на дочь, и в них не было ничего — ни любви, ни ненависти, ни даже узнавания. Только пустота. Та пустота, которая остаётся после того, как душу вырвали с корнем и заменили магией. — Ты понимаешь, что они дети? — Китана обвела рукой детей, которые стояли на коленях, прижавшись друг к другу. — У них есть родители. Семьи. Дома. Вы о них подумали? — Они разрушат мои планы, — сказал Шао Кан, и его голос прозвучал так, будто он обсуждал погоду или цену на рис. — Я не могу этого допустить. — ДА БЛЯТЬ, ТЫ ДОЛБАЁБ! — заорала Китана. Зал замер. Даже факелы, казалось, перестали трещать. Даже Синдел опустила секиру — не потому, что испугалась, а потому, что человеческий крик, пусть даже прозвучавший из уст принцессы Эдении, заставил её что-то вспомнить. Что-то давно забытое. Что-то, что не имело отношения к приказам и повиновению. — ОНИ ДЕТИ!!! — Китана шагнула к трону, и Джейд, которая попыталась преградить ей путь, отшатнулась, потому что в глазах Китаны горело такое, против чего не помогло бы и копьё. — ОНИ НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЮТ! Они не воины. Не убийцы. Не шпионы. Они просто дети, которые потерялись и нашли ваш чёртов дворец! Она никогда не материлась в жизни. Никогда. Даже когда Шао Кан приказал ей убить отца, она не сказала ни одного грубого слова. Только заплакала. Тихо. Чтобы никто не слышал. Но сейчас, стоя на коленях перед теми, кто держал в страхе весь Внешний Мир, она вдруг поняла, что слова — это единственное оружие, которое у неё осталось. И она будет им пользоваться, даже если эти слова будут грязными. Даже если после неё осудят боги. Даже если её имя вычеркнут из всех хроник. — Вы мне жизнь испортили, — сказала Китана, и её голос вдруг стал тихим, почти шёпотом. Она уже не кричала. Она просто говорила. И в этой простоте было больше боли, чем в любом крике. — Все. Ты, Шао Кан, своими приказами. Ты, Шан Цзун, своими манипуляциями. Ты, Куан Чи, своей магией, которая превращает живых в рабов. Ты, мама, своим молчанием. Ты, Джейд, своим предательством. Она обвела взглядом каждого. — Даже ты, Рептилия, где бы ты ни был. Я знаю, ты здесь. Ты всегда здесь. Со своей кислотой и своим шипением. Вы все испортили мне жизнь. Сделали её такой, что я не могу смотреть в зеркало, не вспоминая лица тех, кого убила. Тех, кто был невиновен. Тех, кто просто стоял на пути. Она сделала шаг назад, к детям. — Но этих, — она указала на детей, — этих вы не тронете. Никогда. Потому что если тронете, я найду способ уничтожить вас всех. Не сегодня, так через год. Не через год, так через тысячу лет. Я буду ждать. Я умею ждать. Я дочь Императора и Императрицы. Терпение — в моей крови. Шао Кан молчал. Он смотрел на Китану, и в его красных глазах не было гнева. Только любопытство. Как у учёного, который наблюдает за подопытным кроликом, пытающимся выбраться из клетки. — Ты смелая, — сказал он наконец. — Или глупая. Ещё не решил. — Мне всё равно, — ответила Китана. — Дети пойдут со мной. — А если я скажу нет? — Шао Кан подался вперёд, и его тень упала на детей, накрывая их, как крыло хищной птицы. — Тогда ты убьёшь меня, — сказала Китана. — Но дети всё равно уйдут. Потому что за стенами этого зала их ждут те, кто будет искать их вечно. И когда они найдут вас, они не будут слушать. Не будут торговаться. Не будут предлагать сделки. Они просто убьют. Всех. До единого. Она повернулась к детям. — Уходим, — сказала она. — Быстро. И не оглядывайтесь. Дети поднялись с колен. Кто-то шатался, кто-то плакал, но они шли. Мимо Джейд, которая опустила копьё и смотрела в пол. Мимо Шан Цзуна, который улыбался своей тонкой, лживой улыбкой. Мимо Синдел, которая всё ещё стояла с секирой, но не подняла её. Мимо Шао Кана, который не сказал ни слова. Они вышли из тронного зала. Дверь закрылась за ними с глухим стуком. — Она права, — сказала Джейд, когда шаги затихли в коридоре. — Они не воины. Они дети. — Дети вырастают, — ответил Шао Кан, откидываясь на трон. — А когда вырастают, они становятся воинами. Или мясом. — А если они станут мясом? — спросил Шан Цзун. — Тогда мы их съедим, — усмехнулся Император. — Но не сегодня. Сегодня я добрый. Он поднял руку. — Разойдитесь. У меня есть дела. Бойцы начали расходиться. Последней ушла Синдел. Она шла медленно, волоча секиру по полу, и её пустые глаза смотрели в никуда. — Мама, — прошептала Китана, глядя ей вслед из-за угла коридора. — Я верну тебя. Обещаю. Но Синдел не услышала. Или услышала, но не обернулась. Они вернулись в дом. Не в убежище — в дом. Китана назвала его так, когда дети, переступая порог, спросили, куда они идут. «Дом», — ответила она, и это слово прозвучало так непривычно в её устах, что дети невольно переглянулись. Дом. Во Внешнем Мире. У принцессы-убийцы. Это было похоже на шутку, но никто не смеялся. Камень, закрывавший вход, был тяжёлым. Дети налегли на него все вместе, двадцать семь пар лап упёрлись в шершавую поверхность, и камень поддался — не сразу, с протяжным, скрежещущим стоном, но поддался. Свет факелов, горевших внутри, ударил в глаза, и дети, щурясь, ввалились внутрь, падая на колени, на четвереньки, кто куда. Руки дрожали. Ноги подкашивались. Кто-то плакал в голос, кто-то молча вытирал слёзы, стараясь, чтобы никто не видел. Китана вошла последней. Она не обернулась, даже когда камень за её спиной с глухим стуком закрыл вход, отсекая их от внешнего мира. Она прошла мимо детей, не глядя на них, села у дальней стены, положила веера на колени и закрыла глаза. — Взрослые ещё спят, — сказал вдруг Мук, который стоял у входа в комнату, где на циновках спали Лю Цзянь и Лю Кан. — Не проснулись. — И не надо, — ответила Китана, не открывая глаз. — Пусть спят. Им нужны силы. — А нам? — спросил Роберт, поправляя очки. Они запотели от слёз, и он вытирал их дрожащими лапами. — Вам нужна вода и тишина, — сказала Китана. — Идите. Мойтесь. Пейте. Спите, если получится. Завтра... завтра будет новый день. — Какой? — спросила Буся. — Здесь же нет дней. Только ночи. — Сегодня будет день, — ответила Китана, и в её голосе прозвучало что-то, чего дети не слышали раньше. Может быть, надежда. Может быть, усталость. — Я сказала. Значит, будет. Дети разбрелись по комнатам. Вода была в небольшом бассейне в глубине убежища — тёмная, прохладная, с лёгким запахом серы, но чистая. Кто-то пил, кто-то умывался, кто-то просто сидел на краю и смотрел на своё отражение в чёрной глади. Отражения были испуганными, чужими, но это были их отражения. И они были живы. Бао сидел в углу, обхватив колени, и смотрел в одну точку. Али — рядом, положив голову ему на плечо. Они не говорили. Им не нужно было слов. Те, кто вместе смотрел в лицо смерти, понимают друг друга без слов. — Она нас спасла, — сказал наконец Али. — Кто? — спросил Бао. — Китана. Она пришла. Одна. Против всех. С веерами. — Не одна, — ответил Бао. — С нами. Мы тоже были там. — Мы были на коленях, — напомнил Али. — Но мы не сломались, — ответил Бао. — Это важно. В комнату вошла Китана. Она стояла в проходе, высокая, тёмная, с веерами за спиной, и смотрела на детей. В её глазах не было жалости — только спокойствие. — Вы храбрые, — сказала она. — Глупые, но храбрые. Не делайте так больше. — Не будем, — ответил Али. — Обещаете? — Обещаем. — Хорошо, — Китана кивнула и развернулась, чтобы уйти, но остановилась. — Шао Кан... он не тронет вас. Пока. Но я не знаю, надолго ли его терпения. Так что будьте готовы. — К чему? — спросила Ния. — Ко всему, — ответила Китана и исчезла в темноте коридора. Дети остались одни. Двадцать семь. Сбившихся в кучу, как цыплята, пережившие бурю. Они не знали, что будет завтра. Они не знали, увидят ли когда-нибудь своих родителей. Они не знали, вернутся ли когда-нибудь домой. Но они знали одно: они живы. И этого было достаточно. Хотя бы на эту ночь. А утром — если оно наступит — они проснутся и увидят солнце. Китана обещала. А Китана не врала. По крайней мере, тем, кто был на её стороне. — Спите, — сказал Али, ложась на спину и глядя в потолок. — Завтра нас ждёт новый день. — А если его не будет? — спросил Жоржик. — Тогда мы будем спать вечно, — ответил Али. — И это будет не так страшно. Потому что мы будем вместе. Дети закрыли глаза. И тишина, настоящая, не нарушаемая ни шипением, ни шагами, ни криками, опустилась на убежище. А где-то в соседней комнате спали Лю Цзянь и Лю Кан. Не подозревая, что их подопечные уже успели побывать во дворце Шао Кана, встретиться со всей его армией и вернуться живыми. Когда проснутся — узнают. И, возможно, устроят детям взбучку. Но сейчас — тишина. И сон. И дом, в котором, как ни странно, было тепло. В это время, в Мире Животных, откуда двадцать семь детей исчезли три дня назад, время текло совсем иначе. Здесь было солнце, которое вставало и садилось по расписанию, и луна, которая сменяла его на ночном небосклоне, и дожди, которые поливали землю, и снег, который зимой укрывал крыши белым одеялом. Здесь была привычная, понятная жизнь, в которой не было места ни порталам, ни демонам, ни богам, играющим в свои жестокие игры. Но сейчас эта жизнь дала трещину. Родители детей сошли с ума. Не в переносном смысле — в самом прямом, медицинском, когда человек перестаёт контролировать себя, потому что контроль рушится под тяжестью того, что невозможно вынести. В доме Дэна и Мии, корги, которые жили в доме-магазине вместе с папой Марком, мамой Нонной и двумя детьми, уже три дня не зажигали свет . Марк сидел на кухне, уставившись в одну точку на стене, и машинально сжимал в лапах пустую кружку. Нонна не плакала — она не могла плакать, потому что слёзы кончились ещё в первый день. Она просто лежала на диване в комнате детей и вдыхала запах их шерсти, который остался на подушках. Запах Дэна — рыже-белого щенка, который вечно возился с гаджетами и подшучивал над сестрой, и Мии — её близняшки, которая была такой же эмоциональной и манерной, как её брат был спокойным и рассудительным . Дом молчал. Дом ждал. В доме Алисы и её брата Максика, бело-серой кошечки из ателье, которая увлекалась шитьём и музыкой , было не тише. Мать Алисы, высокая белая кошка с зелёными глазами, обзвонила всех, кого можно было обзвонить — полицию, больницы, морги, даже туристические бюро, хотя дети не могли уехать из города, потому что границы были закрыты на ремонт. Отец молчал. Он сидел на крыльце и смотрел на дорогу, ведущую к дому, надеясь, что сейчас из-за поворота покажется его дочь. Её белая шерсть, её хвост, её улыбка. Но дорога была пуста. Роберт, маленький серый котёнок в очках, всегда такой тихий и незаметный, жил с бабушкой. Родители его работали в другом городе и приезжали только на выходные. Бабушка, старая серая кошка с выцветшими глазами и дрожащими лапами, обошла всех соседей, обзвонила всех знакомых, написала заявление в полицию, но сама уже не верила, что Роберт вернётся. Она сидела у окна и смотрела на улицу, и её сердце билось так часто, что, казалось, вот-вот остановится. Буся, рыжая полосатая кошечка из дома-пекарни, была единственным ребёнком в семье . Её мать и отец, два пухлых кота в белых фартуках, уже третий день не открывали пекарню. Им было всё равно на пирожные и булочки. Им было всё равно на клиентов. Им было всё равно на деньги. Они просто сидели в зале, обнявшись, и молчали. В их голове крутился один и тот же вопрос: «Где наша Буся?». Буся, которая любила готовить и петь. Буся, которая была самой доброй и наивной из всех . Буся, которая никогда не причиняла никому вреда. Али, львёнок с красной гривой, был единственным львом в городе. Его семья — огромная, шумная, состоящая из дядей, тётей, кузенов и кузин, — съехалась со всех концов страны, когда узнала об исчезновении. Дом их был похож на военный штаб. Кто-то звонил, кто-то писал, кто-то просто кричал. Мать Али, львица с уставшими глазами, никого не слушала. Она смотрела на дверь и ждала. Ждала, когда её сын, который боялся темноты и высоты, но при этом первый бросался на защиту слабых, переступит порог и скажет: «Мама, я вернулся». Жоржик, щенок французского бульдога с фермы, пропал вместе с остальными . Его отец, крупный бело-серый пёс с мозолистыми лапами, объездил на своём тракторе все окрестности — поля, леса, соседние деревни — но не нашёл ни следа. Мать, маленькая пухлая бульдожка, раздала фотографии Жоржика всем прохожим. Она останавливала каждого — почтальона, продавца, просто случайного кота, который шёл по своим делам, — и говорила: «Вы не видели моего сына? Он такой... он такой хороший. Он никогда не убегал раньше». Ния, пантера в чёрном платье, которая умела притягивать металл, жила с отцом — старым, мудрым леопардом, который когда-то сам был воином . Он не плакал. Не кричал. Не метался по дому. Он просто сел на веранде, закрыл глаза и начал медитировать — как его когда-то учили в далёкой стране, откуда он родом. Но его лапы дрожали. И эта дрожь была страшнее любых слёз. Бао, тигрёнок с суперсилой маскировки, был сыном начальника местной полиции. Отец, огромный полосатый тигр в форме с золотыми погонами, уже третий день не снимал кителя. Он спал в нём, ел в нём, говорил по телефону с вышестоящим начальством в нём. Его подчинённые боялись к нему подходить — не потому, что он кричал, а потому, что он не кричал вообще. Молчал. Отдавал приказы коротко, жёстко, без единого лишнего слова. И в этом молчании было что-то такое, от чего мурашки бежали по коже даже у самых опытных полицейских. Чавапа и Мук, волк и медведь-путешественник, не были детьми. Они были взрослыми, которые согласились присматривать за ребятами. Но их родители — старый седой волк и огромный бурый медведь с добрыми глазами — приехали в город, как только узнали о пропаже. Они не обвиняли никого. Просто сидели в доме, где жили их сыновья, и ждали. Ждали, когда дверь откроется и они услышат знакомые голоса: «Папа, мама, это я». Лео, леопардёнок, и Тиг, тигрёнок, были лучшими друзьями и почти неразлучными . Их семьи — две большие, шумные, вечно соперничающие друг с другом — впервые за долгое время объединились. Отцы обзванивали старых знакомых, матери готовили еду для поисковых отрядов, а младшие сёстры и братья, которым было всего по три-четыре года, не понимали, почему взрослые плачут. Яра, рысь, была дочерью лесничего. Её отец знал каждый куст, каждое дерево, каждую тропинку в округе. Он ушёл в лес в первый же день и не вернулся до сих пор. Мать Яры, красивая рысь с пушистым хвостом, стояла у входа в их дом и смотрела в сторону леса, надеясь увидеть сначала мужа, потом дочь. Но лес молчал. Куба, кабан, был сыном самого сильного кабана в городе. Отец, грузный, с одним обломанным клыком (как и у его сына), мог разбить морду любому, кто косо посмотрит на его семью. Но сейчас он не мог ничего. Потому что враг был невидим. Неосязаем. Неуловим. Харзы, братья-куницы, которые вечно воровали и пакостили, жили в лесу на окраине города. Их мать, старая куница с хитрыми глазами, была единственной, кто не паниковал. Она была уверена, что её сыновья просто нашли очередное приключение и скоро вернутся, грязные, голодные, но живые. Но её лапы дрожали, когда она брала кружку с чаем. Викки, такса, была дочерью старых мастеров — отца-краснодеревщика и матери-часовщицы. В их доме всегда пахло деревом и маслом. Сейчас там пахло только страхом. Отец Викки не мог работать — его руки тряслись, когда он брал в них рубанок. Мать не могла чинить часы — она смотрела на стрелки и не понимала, как время может быть одновременно таким быстрым и таким медленным. Родители остальных детей — а их было много, двадцать семь, каждый со своей семьёй, своим домом, своей историей — собрались в центре города, у здания мэрии. Они пришли не поодиночке — пришли семьями. Кто-то с младшими детьми на руках, кто-то с пожилыми родителями, которые не могли оставаться дома одни. Они стояли на площади, прижимаясь друг к другу, и смотрели на здание полиции, откуда то и дело выходили офицеры с озабоченными лицами. — Поиски продолжаются, — сказал офицер Доберман. Он стоял на крыльце полицейского участка, высокий, в тёмно-синей форме и фуражке с козырьком. На груди у него блестел значок в виде лапы — символ шерифа, который был его другом и наставником . Офицер Доберман, или просто Доби, как его называли друзья, был смелым и ловким, он хорошо владел кунг-фу, и в его обязанности входило ловить преступников, которые смели нарушать закон . Сейчас он стоял перед толпой родителей и чувствовал себя самым беспомощным существом на свете. Потому что закон не мог помочь там, где не было преступника. Где не было следов. Где не было даже намёка на то, куда исчезли двадцать семь детей. — Мы обыскали каждый дом, каждый подвал, каждый чердак, — продолжил он, и его голос звучал устало, но твёрдо, как у человека, который не имеет права сдаваться. — Мы проверили каждую машину, выезжавшую из города за последние три дня. Мы опросили всех свидетелей. Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал. Дети исчезли, как... — он запнулся, подбирая слово, — как сквозь землю провалились. — Сквозь землю? — переспросила мать Бусы, и в её голосе послышалась надежда. — Может быть, они... ну, не знаю... под землёй? — Мы проверили подземные коммуникации, — ответил Доби. — Там никого нет. — А что говорит шериф? — спросил отец Али, его львиный голос звучал глухо. — Шериф Лабрадор. Он же лучший сыщик. Почему он не здесь? — Шериф... — Доби замялся. — Шериф занимается другим делом. Но он в курсе. И он поможет, как только сможет. Он не сказал им правду. Не мог сказать. Потому что правда была слишком странной. Слишком невероятной. Слишком страшной для тех, кто и так уже потерял рассудок. Шериф Лабрадор пропал вскоре после того, как к нему пришёл тот странный человек с квадратной головой и блестящим значком на груди . Они долго говорили о чём-то в кабинете, а потом шериф вышел, сел в машину и уехал. И не вернулся. Ни через день. Ни через два. Шериф, который никогда не уезжал надолго, потому что его долг был защищать город, вдруг исчез. И теперь у Доби не было ни начальника, ни союзников — только толпа обезумевших родителей, которые требовали ответов, которых у него не было. — Мы не остановимся, — сказал он, обводя взглядом толпу. — Клянусь. Мы будем искать до тех пор, пока не найдём. Живыми. Или... Он не договорил. Не смог. — Или? — переспросила мать Жоржика. — Или вы получите ответы, — твёрдо сказал Доби. — Какими бы они ни были. Родители молчали. Кто-то заплакал. Кто-то обнял соседа. Кто-то просто опустился на землю, потому что ноги больше не держали. — А что мы можем сделать? — спросила бабушка Роберта. — Мы хотим помочь. — Возвращайтесь домой, — ответил Доби. — Ждите. Молитесь, если во что-то верите. И не теряйте надежду. Это самое главное. Не теряйте надежду. Он повернулся и ушёл в участок. Дверь закрылась за ним с глухим стуком. Родители остались на площади. Они стояли и смотрели на дверь, за которой скрылся их последний шанс. А где-то далеко, за гранью миров, под багровым небом, двадцать семь детей играли в прятки со смертью. И никто не знал, чем это кончится. — Может, они у того монаха? — спросил офицер Доберман, понизив голос, будто боялся, что его услышат лишние уши. Толпа родителей замерла. Слово «монах» прозвучало так странно в этом городе, где не было ни храмов, ни священников, ни даже намёка на то, что кто-то может посвятить свою жизнь медитации и молитвам. — Какой ещё монах? — спросила мать Алисы, белая кошка в очках для шитья, которые она забыла снять после бессонной ночи. — Вы ещё не в курсе? — Доби оглядел толпу. В глазах родителей он увидел только пустоту и отчаяние. — Те, кто видел его, говорят, что он живёт в лесу. В большом здании с красными стенами. Ходит в странной одежде и ни с кем не разговаривает. — Мы ничего не знаем ни о каком монахе, — ответила мать Жоржика, и её голос дрожал. — Откуда у нас в городе монах? У нас нет религии. Мы не знаем, что это такое. — За мной, — сказал Доби и развернулся. Он зашагал прочь от полицейского участка, не оглядываясь, и родители двинулись за ним — кто-то пешком, кто-то на машинах, кто-то на велосипедах. Толпа, которая только что стояла на площади, превратилась в процессию — молчаливую, сосредоточенную, полную страха и надежды. Они шли через весь город. Мимо домов-магазинов, где когда-то жили их дети . Мимо школы, которая теперь стояла пустой. Мимо фонтана, в котором вода журчала так же беззаботно, как и три дня назад. Потом — за город, где дома стали реже, а лес — гуще. И наконец они его увидели. Монастырь стоял на поляне, окружённой соснами, которые, казалось, замерли в почтительном молчании. Он был не похож ни на одно здание в их городе. Его стены были тёмно-красными — цветом запёкшейся крови или глины, обожжённой на солнце. Крыши — покатыми, с загнутыми вверх краями, напоминавшими лодочные носы, перевёрнутые к небу. На каждом углу крыши сидела крошечная фигурка зверя — не из их мира, не из их сказок. Драконы с раскрытыми пастями, фениксы с расправленными крыльями, львы с горящими глазами. Вход в монастырь охраняли две каменные статуи. Они были выше человеческого роста, с мускулистыми телами, обнажёнными по пояс, и злобными лицами, которые, казалось, скалились на каждого, кто осмеливался приблизиться. В руках они держали мечи — длинные, изогнутые, с лезвиями, которые блестели даже в тусклом свете. Ворота были деревянными, массивными, окованными медью. На них висело кольцо в виде драконьей головы — с открытой пастью, из которой торчали острые зубы. Дёрнуть за это кольцо мог только тот, кто не боялся разбудить то, что спит внутри. Доби толкнул ворота. Они открылись с протяжным, жалобным скрипом, и перед родителями предстал двор монастыря. Он был вымощен серыми каменными плитами, между которыми пробивалась зелёная трава. По краям двора росли невысокие кусты самшита, аккуратно подстриженные, и старые сосны, чьи ветви свисали почти до земли. Где-то капала вода — может быть, из фонтана, может быть, из невидимого источника. Но внутри было пусто. Ни звука шагов, ни голосов, ни даже шороха одежды. Только ветер гулял по двору, поднимая сухие листья, и где-то вдалеке стучал дятел — живой, настоящий, из их мира. — Здесь никого нет, — сказал кто-то из родителей. — Осмотритесь, — приказал Доби. Родители разбрелись по двору. Кто-то заглянул в окна — узкие, высокие, с решётками. Кто-то попробовал открыть дверь в главный зал, но она не поддавалась. Кто-то просто стоял на месте, не в силах двинуться, глядя на это чужое, непонятное здание, которое не вписывалось в их мир. И тут одна из матерей — мать Викки, такса в чёрном платье, — подошла к статуе. Она стояла в центре двора, на небольшом каменном возвышении, покрытом мхом. Будда сидел в позе лотоса — ноги скрещены, стопы развёрнуты вверх, колени опущены. Его спина была прямой, как стрела, плечи — развёрнутыми. Левая рука лежала на колене ладонью вверх — жест даяния, как объяснил бы ей кто-то, кто знает. Правая рука касалась земли — жест, призывающий Землю в свидетели просветления. Лицо Будды было спокойным. Полузакрытые глаза смотрели не на мир, а сквозь мир, в бесконечность, которую не могли увидеть те, кто стоял перед ним. Лёгкая улыбка застыла на губах — не радость и не печаль, а полное принятие всего сущего. На лбу — маленькая родинка, похожая на третий глаз. Голова была покрыта тысячей мелких завитков волос, а на самой макушке — небольшая шишка, знак сверхмудрости. Вся статуя была сделана из тёмно-серого камня с золотистыми прожилками, которые мерцали в тусклом свете, проникавшем сквозь кроны сосен. Она была холодной на вид, но в этой холодности чувствовалась какая-то древняя, глубокая теплота — как у старого человека, который улыбается тебе, хотя сам уже почти ничего не чувствует. — Это кто? — спросила мать Викки, не отрывая взгляда от статуи. Её голос был тихим, почти шёпотом, будто она боялась разбудить того, кто сидел перед ней. Она смотрела на статую, и в её глазах застыло удивление — не страх, а именно удивление. Потому что она никогда не видела ничего подобного. В её городе не было статуй. Не было идолов. Не было символов, которым поклоняются. Только дома, магазины, деревья и дороги. — Почему я раньше не видела таких статуй? — спросила она, оборачиваясь к Доби. Офицер стоял в нескольких метрах, скрестив руки на груди, и смотрел на Будду с тем же выражением, что и она — смесь уважения и непонимания. — Потому что их не было раньше, — ответил он. — Этот монастырь появился недавно. Неделю назад. Или две. Никто точно не знает. — Как это — появился? — спросил отец Али, подходя ближе. — Здания не появляются из ниоткуда. Их строят. — Это здание построил кто-то, — ответил Доби. — Но кто? И зачем? Этого мы не знаем. Он посмотрел на статую, на её полузакрытые глаза, на её лёгкую улыбку. — И этот... кто бы он ни был, — добавил он, — он исчез вместе с детьми. Толпа родителей замерла. Слова Доби повисли в воздухе, как грозовые тучи. — Ты думаешь, он похитил их? — спросила бабушка Роберта, и её голос дрогнул. — Не знаю, — ответил Доби. — Но у меня есть приказ: найти этого человека и допросить. Если он причастен — он ответит. Если нет... Он замолчал. — Если нет, то мы продолжим поиски. Родители стояли вокруг статуи, и каждый из них чувствовал на себе этот каменный взгляд. Будда смотрел на них. И молчал. Как молчат все статуи. Как молчат все боги, когда им молятся. — Что это за место? — спросила мать Бусы, оглядываясь по сторонам. — Монастырь, — ответил Доби. — В других мирах так называют дома, где живут монахи. Те, кто посвятил свою жизнь молитве. — Молитве? — переспросила мать Бусы. — Кому? — Этому, — Доби кивнул в сторону статуи. Повисла тишина. Родители смотрели на Будду, и в их глазах застыл страх. Не перед статуей — перед тем, что они не понимали. Перед тем, что было чужим, непонятным, необъяснимым. — Мы найдём их, — сказал Доби, нарушая молчание. — Клянусь. Он повернулся и пошёл к выходу. Родители двинулись за ним, но кто-то — не известно, кто — остался. Остановился перед статуей. И прошептал: — Помоги нам. Будда молчал. И улыбался. Родители ещё не успели отойти от статуи Будды, как воздух в центре двора дрогнул. Сначала никто не понял, что происходит — просто лёгкая вибрация, как от проехавшей мимо машины, хотя машин в лесу не было. Потом вибрация усилилась, перешла в гул, а гул — в раскат грома, который ударил откуда-то сверху, хотя небо было чистым и безоблачным. И в следующую секунду из ниоткуда, из пустоты, из самого воздуха, шагнул Рейден. Он был высоким — выше любого из родителей, выше даже Доби, который и сам был не маленьким. На нём была тёмно-синяя мантия, расшитая серебряными молниями, которые, казалось, двигались сами по себе, перетекая с одного места на другое. Соломенная шляпа с широкими полями была надвинута на глаза, но из-под неё было видно, что глаза эти светятся — белым, ровным светом, в котором не было ни тепла, ни холода. Только сила. Древняя, как мир. За его спиной, в воздухе, ещё секунду искрились голубые разряды, потом погасли. — Чтооо? — выдохнула мать Викки, и её голос сорвался на высокой ноте. — Как он это сделал? Она попятилась, натыкаясь спиной на других родителей, которые тоже отступали, кто-то медленно, кто-то резко, инстинктивно. Только Доби остался на месте — его лапа легла на кобуру, но оружие он не достал. Пока. — А вы кто? — спросила мать Жоржика, прижимая к груди сумочку, в которой лежали фотографии её сына. — Я — Лорд Рейден, — ответил бог, и его голос прозвучал ровно, без пафоса, но так, что каждое слово отпечаталось в сознании, как удар молота. — Бог Грома и защитник Земного Царства. Родители переглянулись. Слова «бог», «гром», «защитник» не имели для них никакого смысла. В их мире не было богов. Не было мифов. Не было историй о высших силах. Только работа, семья, дом. И дети, которые исчезли. — Ваши дети, — сказал Рейден, и родители замерли, боясь дышать, — во Внешнем Мире. — Где? — переспросил офицер Доби, и его голос стал жёстким. Он сделал шаг вперёд, загораживая собой остальных. — Каком ещё «внешнем»? Мы не знаем никаких миров. Есть только наш мир. Наш город. Наши леса и поля. И больше ничего. — Ваш мир, — терпеливо сказал Рейден, — лишь один из многих. Существуют другие измерения. Другие реальности. Ваши дети попали в одно из них — во Внешний Мир, под властью Императора Шао Кана. — Императора? — мать Бусы побледнела. — Кого? Зачем они туда пошли? — Их туда отправил я, — сказал Рейден, и в его голосе не было ни тени сожаления. Тишина стала такой густой, что её можно было резать ножом. А потом родители заговорили все сразу — кричали, плакали, требовали ответов. Кто-то обвинял Рейдена в похищении, кто-то требовал вернуть детей сию же секунду, кто-то просто рухнул на колени, потому что ноги больше не держали. — С кем они? — перекричала всех мать Бусы. Её голос прорвался сквозь шум, и остальные замолчали. — С Лю Цзянем, — ответил Рейден. — Шаолиньским монахом. С его братом Лю Каном, чемпионом Смертельной Битвы. И с принцессой Китаной из Эдении. — С кем? — переспросил кто-то из родителей, но Рейден не повторил. Он стоял неподвижно, как статуя Будды за его спиной, и терпеливо ждал, когда эмоции утихнут. Но они не утихали. Офицер Доби сделал ещё один шаг вперёд, а потом — прыгнул. Он прыгнул так, как его учили в полицейской академии — низко, быстро, целясь в корпус, чтобы сбить с ног и обездвижить. В воздухе его тело вытянулось, лапы потянулись к плечам Рейдена, когти выпустились, чтобы схватить и не отпускать. Рейден даже не двинулся. Он просто поднял руку — и из его пальцев вырвалась молния. Голубая, тонкая, ровная, как нить. Она не убила Доби — только отбросила его назад, в толпу родителей, которые расступились, чтобы не быть сбитыми с ног. Доби приземлился на спину, проехал по траве несколько метров и замер, тяжело дыша. Его форма дымилась в том месте, куда попал разряд, но сам он был жив и, кажется, даже не ранен. — Не надо, — сказал Рейден, опуская руку. — Я не враг. — Ведите нас во Внешний Мир! — крикнул отец Бусы, выходя вперёд. Его пухлые коты-пекари, которые никогда в жизни ни с кем не дрались, сейчас были готовы на всё. — Сейчас же! Мы хотим видеть своих детей! — Не могу, — ответил Рейден, и его голос стал твёрдым, как сталь. — Это почему ещё? — спросила мать Бусы, и в её глазах загорелся тот огонь, который бывает только у родителей, готовых защищать своё дитя любой ценой. — Устав не разрешает, — сказал Рейден. — Старшие боги установили правила. Смертные не могут пересекать границы миров без разрешения. Исключение — воины, приглашённые на турнир. — А то есть нам нельзя, а детям можно? — спросил отец Али, и его львиный голос прозвучал глухо, как удар колокола. — Они под наблюдением взрослых, — ответил Рейден. — Лю Цзянь, Лю Кан и Китана — опытные воины. Они защитят детей. — А если не защитят? — спросила бабушка Роберта, и её голос дрожал. Рейден посмотрел на неё. Его светящиеся глаза на секунду потускнели — может быть, от усталости, может быть, от чего-то, похожего на жалость. — Если не защитят, — сказал он, — я лично спущусь во Внешний Мир и уничтожу всех, кто причинит им вред. Он повернулся и шагнул к порталу, который уже начинал открываться у него за спиной — голубое мерцающее кольцо, наполненное молниями. — Ждите, — сказал он, не оборачиваясь. — Молитесь. Вера — единственное, что может помочь сейчас. — Мы не умеем молиться, — сказала мать Викки. — У нас нет богов. — Научитесь, — ответил Рейден и исчез. Портал закрылся за ним с тихим хлопком, оставив родителей в пустом дворе монастыря, перед статуей Будды, который улыбался своей каменной улыбкой. Доби поднялся с земли, отряхнул форму и подошёл к остальным. — Что будем делать? — спросил он. — Ждать, — ответил отец Бусы. — И молиться. Хотя мы не знаем как. Они опустились на колени перед статуей. Не все — кто-то стоял, кто-то сидел на траве, но все смотрели на Будду. И впервые в их мире, где никогда не было религии, родители начали шептать слова, которых никто не учил. — Верните их, — шептала мать Алисы. — Защитите, — шептал отец Жоржика. — Приведите домой, — шептала бабушка Роберта. Будда молчал. Как молчат все статуи. Как молчат все боги. Но родителям казалось, что он слышит. И это было единственное, что давало им силы не сойти с ума. — А ты ещё кто? — спросил офицер Доби, обнажая клыки и хватаясь за кобуру. Лапа его замерла на ремне, не вынимая оружие — пока. Он не знал эту женщину, но чувствовал в ней опасность. Такую, от которой у полицейского инстинкты встают на дыбы. Из тени монастырских ворот выступила высокая стройная фигура. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь кроны сосен, её силуэт казался вырезанным из черного дерева — острые плечи, длинные руки, идеально прямая спина. Но когда она шагнула в полосу света, родители увидели её лицо. — Я Ли Мей, — сказала она, и её голос был твёрдым, как лезвие. — Меня Рейден отправил. Проследить за монастырём. На ней был боевой костюм — не такой, как у бойцов из их мира, а скорее похожий на доспехи древних воительниц. Тёмно-синяя туника с высоким воротником и длинными рукавами была плотно затянута на талии широким кожаным поясом с металлическими вставками. На плечах — лёгкие наплечники из потемневшей бронзы, покрытые царапинами. На ногах — высокие сапоги из мягкой кожи, подвязанные ремешками. Где-то на поясе висел короткий меч в простых ножнах — без украшений, без драгоценностей, только оружие. Но главным в её облике была не одежда. Главным было лицо — смуглое, обветренное, с острыми скулами и твёрдой линией подбородка. Чёрные волосы были стянуты в высокий хвост, открывая шею и уши. Глаза — тёмные, почти чёрные — смотрели на родителей и полицейских без страха, но и без злобы. Только усталость. — Сюда скоро придёт Бо Рай Чо, — продолжила она, не повышая голоса. — Так что... уходите. Родители зашевелились. Кто-то попятился, кто-то, наоборот, шагнул вперёд, сжимая кулаки. Мать Бусы открыла рот, чтобы что-то сказать, но Доби опередил её. — Мы не уйдём, — сказал он, выходя вперёд и вставая между Ли Мей и остальными. Его форма всё ещё дымилась в том месте, куда попала молния Рейдена, но он держался прямо. — Наши дети пропали. Мы имеем право знать, где они и когда вернутся. — Я понимаю, — Ли Мей чуть склонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на сочувствие. — Но ваше присутствие здесь не поможет. Только помешает. — Чем? — спросил отец Али, и его львиный голос прозвучал глухо, как удар колокола. — Тем, — ответила Ли Мей, — что Бо Рай Чо не любит посторонних. Особенно когда он пьян. А он почти всегда пьян. — Мы не боимся никаких пьяниц, — сказал Доби, не отступая. — Зря, — ответила Ли Мей и усмехнулась — уголком губ, едва заметно. — Он может показаться смешным. Толстым. Неуклюжим. Но это обманчивое впечатление. Он — величайший воин, которого я знаю. — Тем более мы не уйдём, — сказал Доби. — Нам нужны ответы. Ли Мей хмыкнула. Негромко, но так, что эхо разнеслось по двору монастыря, отражаясь от каменных стен. — Тогда мне придётся прогнать вас силой, — сказала она и сделала шаг вперёд. Её ноги встали на ширину плеч, корпус чуть наклонился вперёд, руки поднялись — левая на уровне груди, правая чуть ниже, открытые ладони. В этой позе не было ничего агрессивного — скорее, напоминавшей танцовщицу, замершую перед первым па. Но Доби знал: такие позы смертельно опасны. Он тоже встал в стойку — ноги шире, центр тяжести ниже, кулаки сжаты. Когти на задних лапах впились в землю, чтобы не скользить по мокрой траве. — Я не хочу с тобой драться, — сказала Ли Мей, и её голос звучал ровно, без вызова. — Я хочу, чтобы ты ушёл. — А я не хочу уходить, — ответил Доби. — Так что придётся. Ли Мей вздохнула. Глубоко, как человек, которому надоело уговаривать. — Твоё право, — сказала она и сделала ещё один шаг вперёд. Толпа родителей расступилась, освобождая место. Кто-то побежал к выходу из монастыря, кто-то, наоборот, остался, прячась за колоннами и статуями. Кто-то плакал. Кто-то молился статуе Будды, которая всё так же улыбалась, глядя на них своими полузакрытыми глазами. Доби атаковал первым. Он прыгнул — низко, быстро, целясь в корпус, чтобы сбить противницу с ног. В воздухе его тело вытянулось, лапы потянулись к плечам Ли Мей. Когти выпустились, готовые вцепиться в ткань и не отпускать. Ли Мей даже не двинулась. Она просто ушла в сторону — плавно, как вода, которая обтекает камень. Её тело качнулось влево, и Доби пролетел мимо, не задев её даже краем когтя. Он приземлился на четвереньки, развернулся — но Ли Мей уже стояла у него за спиной. — Ты медленный, — сказала она. Доби взревел и ударил снова. Теперь не прыжком — прямой атакой, серией коротких, резких выпадов. Кулак — локоток — колено — локоть. То, чему его учили в академии. Доби бил быстро, жёстко, без лишних движений. Но Ли Мей уклонялась. Её тело двигалось как маятник — влево, вправо, назад, вперёд. Она не блокировала удары — она их просто не получала. — Твоя техника хороша, — сказала она, уходя от очередного выпада. — Для полицейского. Но не для воина. — Я не воин, — ответил Доби, тяжело дыша. — Я страж закона. — Закон, — повторила Ли Мей, и в её голосе прозвучала горечь. — В моём мире законы не работают. Только сила. Она атаковала сама. Короткий шаг вперёд, разворот корпуса, удар ногой — не в голову, в плечо. Доби блокировал, но сила удара отбросила его на несколько метров. Он упал на спину, проехал по траве и замер, глядя в небо. — Вставай, — сказала Ли Мей. — Я не хочу тебя калечить. Доби поднялся. Его плечо болело, но он мог двигаться. — Ещё раз, — сказал он. — Хватит, — раздался голос от ворот. Все обернулись. На пороге монастыря стоял он. Толстый. Коротконогий. С круглым, добрым лицом, раскрасневшимся от выпитого вина. На нём была простая одежда — широкая куртка, подвязанная верёвкой, и мешковатые штаны. За поясом торчала фляга, из которой он время от времени отпивал. Бо Рай Чо. — Бо, — сказала Ли Мей, опуская руки. — Ты пришёл. — Я всегда прихожу вовремя, — ответил старый мастер, отхлебнув из фляги. — А иногда — даже раньше. Он посмотрел на родителей, на Доби, на статую Будды в центре двора. — Что здесь происходит? — Они хотят узнать о детях, — сказала Ли Мей. — А, дети, — Бо Рай Чо кивнул, как будто речь шла о погоде. — С ними всё в порядке. Пока. — Пока? — переспросила мать Бусы, и её голос дрогнул. — Пока, — повторил Бо Рай Чо. — А что будет дальше — зависит от них. И от тех, кто их защищает. Он подошёл к статуе Будды, поднял флягу и, не стесняясь родителей, сделал большой глоток. — Я оставлю здесь Ли Мей, — сказал он. — Она будет следить за монастырём. Если дети вернутся — вы узнаете первыми. — А если они не вернутся? — спросил отец Али. — Вернутся, — ответил Бо Рай Чо. — Я обещаю. Он повернулся и зашагал в сторону выхода, тяжело переваливаясь с ноги на ногу. — Бо, — окликнула его Ли Мей. — Да? — Ты им веришь? — Нет, — ответил Бо Рай Чо, не оборачиваясь. — Но Будде верю. А он не подведёт. Он вышел за ворота, и его фигура растаяла в сумерках, оставив родителей в пустом дворе монастыря с улыбающейся статуей. — И что теперь? — спросила мать Викки. — Теперь, — ответила Ли Мей, садясь на ступеньку и кладя руки на колени, — будем ждать. Она посмотрела на статую. — И молиться. — Ты тоже веришь в это? — спросил Доби, потирая ушибленное плечо. — Я верю в Бо, — ответила Ли Мей. — А Бо верит в Будду. Этого достаточно. Она замолчала. И в тишине, повисшей над монастырём, слышно было только, как ветер играет с листвой сосен и как где-то далеко, за гранью миров, двадцать семь детей готовятся к бою. А родители стояли и смотрели на статую. И впервые за долгое время им показалось, что каменное лицо чуть заметно улыбнулось. Или не показалось. Во Внешнем Мире прошло два часа. Не тех часов, к которым привыкли дети — с тиканьем стрелок и боем кукушек. Здесь время текло иначе. Оно было тягучим, как смола, и вязким, как болотная грязь. Две луны — большая, багровая, и маленькая, бледно-сиреневая — за это время почти не сдвинулись с места, только чуть наклонились вправо, как будто им надоело висеть неподвижно и они решили хотя бы немного размяться. Все уже проснулись. Дети — испуганные, но живые. Лю Цзянь и Лю Кан — уставшие, но бодрые. Даже Тиг, которому Рейден вправлял челюсть, сидел на циновке, морщился, но улыбался. Челюсть болела, но она была на месте. Он мог говорить. Мог есть. Мог жить. Это было главное. Китана стояла у входа в убежище, скрестив руки на груди, и смотрела на багровое небо. Её веера были за спиной, хвост — спокойно лежал на плече. Она думала. Впервые за долгое время не о том, как убить врага, и не о том, как спастись самой, а о том, куда деть двадцать семь детей, два монаха и одного бога, который появляется, когда его не ждут, и исчезает, когда он нужен. — Есть идея! — сказала Китана, поворачиваясь к остальным. Её голос прозвучал громко в тишине убежища, и все головы повернулись к ней — детские, взрослые, усталые, полные надежды. — Мы пойдём ко мне домой. В Эдению, — продолжила она, обводя взглядом своих слушателей. — Там сейчас всё равно нет никого из моих знакомых. Дворец пустует. Стражи — минимум. И мы сможем пожить там некоторое время. — А турнир? — спросил Лю Цзянь, поднимаясь с циновки и отряхивая штаны. — Мы не можем просто так уйти. Шао Кан ждёт. Шан Цзун ждёт. Правила есть правила. — Да что турнир? — сказала Китана, и в её голосе послышалось раздражение. — Ты видел, что там происходит? Они бросают детей против детей. Заставляют матерей убивать дочерей. Превращают живых людей в деревья. Это не турнир, это... это безумие. — Но если мы уйдём, нас объявят предателями, — заметил Лю Кан, потирая подбородок. — Меня уже объявили предательницей тысячу лет назад, — усмехнулась Китана. — Одним разом больше, одним меньше — какая разница? Она уже открыла рот, чтобы добавить что-то ещё, но воздух в центре убежища дрогнул. Дети, которые уже привыкли к этому знаку, отпрянули к стенам. Кто-то прижался к взрослым, кто-то зажмурился, кто-то, наоборот, распахнул глаза, чтобы ничего не пропустить. Сначала появились голубые искры. Они заплясали в воздухе, как светлячки в летнюю ночь, собираясь в кучу, сплетаясь в нити, а нити — в круг. Потом из этого круга ударила молния — не в потолок, в пол, прожигая каменные плиты и оставляя на них чёрные, дымящиеся трещины. А из молнии шагнул Рейден. На нём была та же мантия, расшитая серебряными молниями, и та же шляпа, надвинутая на глаза. Только сейчас он почему-то казался меньше, чем обычно. Может быть, устал. Может быть, просто не хотел пугать детей. — Ты как раз вовремя, Рейден, — сказала Китана, и в её голосе послышалось облегчение. — Открывай портал. В Эдению. — Зачем? — спросил Рейден, и его брови, скрытые под шляпой, чуть приподнялись. Китана объяснила. Быстро, коротко, без лишних слов. Про то, что дети не должны участвовать в турнире. Про то, что Эдения пустует. Про то, что там безопасно — насколько вообще может быть безопасно в мире, который уже однажды был завоёван Шао Каном. — Недолго, — сказала она в конце. — Пока мы не решим, что делать дальше. Рейден слушал, не перебивая. Его светящиеся глаза были устремлены на Китану, и в них не было ни сомнения, ни одобрения — только спокойствие, как у человека, который уже всё решил, но хочет услышать последний аргумент. — Ладно, — сказал он. — Что? — переспросила Китана, не веря своим ушам. — Ладно, — повторил Рейден. — Едем. Он поднял руку, и в воздухе перед ним начала открываться дверь. Не такая, как во Внешний Мир — багровая, пульсирующая, полная угрозы. Эта дверь была другой. Светлой. С золотистыми краями и нежно-голубым центром, в котором, казалось, можно было увидеть небо — настоящее, с облаками и солнцем. — Что это? — спросила Мила, глядя на портал. — Эдения, — ответила Китана, и в её голосе впервые за долгое время послышалась нежность. — Мой дом. Она шагнула в портал первой, не оглядываясь. — Идёмте, — сказал Лю Цзянь, беря за руку Тига, который всё ещё держался за челюсть. Дети двинулись за Китаной. Кто-то смело, кто-то на полусогнутых, кто-то оглядываясь на стены убежища, которое стало для них временным, но родным. Портал закрылся за последним ребёнком, и на каменных плитах, где только что стояли двадцать семь зверей, два монаха, один бог и одна принцесса, остались только чёрные, дымящиеся трещины. — Будь осторожна, Китана, — прошептал кто-то в пустоте. Но кто — осталось неизвестным. В это время, в том мире, откуда двадцать семь детей исчезли три дня назад, время текло совсем иначе. Здесь было солнце, которое вставало и садилось по расписанию, и птицы, которые пели по утрам, и ветер, который шевелил листву в парке, где когда-то так любили гулять дети. Здесь была привычная, понятная жизнь, в которой не было места ни порталам, ни демонам, ни богам, играющим в свои жестокие игры. Но сейчас этот мир, казалось, замер в ожидании — как будто сама природа чувствовала, что что-то пошло не так. В парке, на скамейке у фонтана с бронзовым слоном, из хобота которого всё так же текла тонкая струйка воды, сидел Рэй. Маленький львёнок, чья грива — ещё не до конца отросшая, рыжая и пушистая — топорщилась в разные стороны, придавая ему вид одуванчика, который вот-вот разлетится от первого порыва ветра. Его шерсть была золотисто-рыжей, с тёмными кончиками на ушах и хвосте. Глаза — большие, карие, с поволокой — смотрели на мир с надеждой, которая с каждым днём становилась всё слабее. Ему было столько же, сколько его друзьям — наверное, семь, а может быть, восемь. Он не считал. Он вообще перестал считать дни с тех пор, как они исчезли. Рэй гулял по парку уже третий час. Он обошёл все их любимые места — горку, где они играли в догонялки, старую иву, под которой прятались от дождя, фонтан, в котором ловили лягушек, несмотря на запреты взрослых. Он звал их — сначала шёпотом, потом громче, потом почти криком: — Лео??? Тиг??? Яра??? Мила??? Мартик??? Куба??? Имена падали в пустоту, не находя ответа. Только эхо отзывалось где-то в кустах, да птицы вспархивали с веток, испуганные его отчаянием. — Ну... ребята! — голос его сорвался на высокую, почти детскую ноту. — Не молчите! Я уже выздоровел! Честное слово! У меня температура была всего три дня, а теперь всё прошло! Даже горло не болит! Давайте играть! Я принёс новые наклейки! Мы не успели их посмотреть! Он покрутился на месте, оглядываясь по сторонам. Его лапы устали, хвост опустился, грива обвисла. Вокруг — ни души. Только старый барсук в шляпе, который сидел на другой скамейке и читал газету, поднял очки и посмотрел на львёнка с сочувствием. Только дворник-ёжик, который медленно, методично подметал дорожки, вздохнул и покачал головой. — Э... — Рэй опустился на скамейку. — Где все? Он посидел несколько секунд, смотря на фонтан. Вода журчала, лягушки квакали, солнце припекало. Всё было как обычно. И ничего не было как обычно. — Они обиделись на меня, что ли? — спросил он у себя самого, теребя край своей зелёной футболки с нарисованным на груди бамбуком. — Ну, подумаешь, я болел. Я же не специально. Я бы тоже с ними пошёл, если бы мог. Но мама сказала: «Рэй, ты заразишь всех, сиди дома». А я сидел. Честно. Три дня. Почти не выходил даже на балкон. А теперь прихожу — а их нет. Он замолчал. В голове крутились разные мысли — одна страшнее другой. Может быть, они нашли новых друзей? Может быть, им стало скучно с ним? Может быть, они вообще забыли, что он существует? — Нет, — сказал он вслух, отгоняя эти мысли. — Лео не такой. Тиг не такой. Яра... ну, Яра иногда бывает вредной, но она тоже не такая. Он сжал лапы в кулаки, посидел ещё немного — и не выдержал. Слёзы потекли из его глаз. Сначала медленно, по одной, как капли дождя на стекле. Потом быстрее, сильнее, и вот он уже плакал в голос, уткнувшись лицом в колени, обхватив голову лапами. — Ну где вы? — всхлипывал он. — Я так скучал. Я картинку нарисовал для Лео — там мы вместе стоим на горе. Для Тига — домик с гаражом, чтобы он мог чинить свои велосипеды. Для Яры — бантик розовый, она же любит бантики. Для Милы — кепку зелёную. Для Мартика — орехи, целый мешок орехов. Для Кубы — желуди. А они... они не пришли. И никто не придёт. Скамейка была тёплой от солнца. Фонтан журчал. Вода блестела, и в её блеске отражалось небо — голубое, с белыми облаками, которые плыли куда-то на восток, туда, где, наверное, было ещё теплее. — Может, они меня больше не любят, — прошептал Рэй. — Может, я им надоел. Я же маленький. И рычать громко не умею. И бегать быстро — тоже. Я только рисовать умею и наклейки клеить. Он шмыгнул носом, вытер слёзы тыльной стороной лапы и поднял голову. В парке было пусто. Барсук ушёл. Ёжик-дворник куда-то исчез. Даже лягушки в фонтане замолчали, как будто им стало стыдно за свою беззаботность. — Ладно, — сказал Рэй, вставая со скамейки. — Я сам их найду. Я не маленький. Я львиный принц! Ну, почти. Он посмотрел на дорогу, уходящую в сторону леса. Там, за деревьями, был их секретный штаб — старая беседка, где они собирались, чтобы обсуждать планы на день. Лео сказал как-то: «Если кто-то потеряется, мы встречаемся в штабе». И они все согласились. Даже Яра, хотя она ворчала, что это глупо. — Штаб, — сказал Рэй и шагнул вперёд. Он шёл по тропинке, раздвигая лапами кусты, перепрыгивая через корни и лужи. Лес встретил его привычными звуками — птицы, ветер, где-то вдалеке дятел. Но в этих звуках не было ничего угрожающего. Только спокойствие. — Лео! — крикнул он, продираясь сквозь заросли. — Тиг! Тишина. — Яра!!! Тишина. — Ребята, ну хватит прятаться! Я знаю, что вы здесь! Я вас вижу! Он вышел на поляну. Беседка стояла на своём месте — старая, деревянная, с облупившейся краской и покосившейся крышей. Внутри было пусто. Ни Лео, ни Тига, ни Яры, ни Милы, ни Мартика, ни Кубы. Даже паутины не было — будто кто-то недавно убирался. Рэй остановился на пороге. Его дыхание стало частым, сердце колотилось где-то в горле. — Они не придут, — сказал он, и слёзы снова потекли по щекам. — Они не придут никогда. Он сел на ступеньку, обхватил колени лапами и уставился в одну точку. В лесу было тихо. Так тихо, что слышно было, как падают иголки с сосен. А где-то далеко, за гранью миров, под багровым небом, двадцать семь детей готовились к новым испытаниям. И никто из них не знал, что в их родном городе, на скамейке у фонтана, маленький львёнок плачет и ждёт, когда они вернутся. Рэй просидел так до самого вечера. Он не пошёл домой, даже когда стемнело. Он сидел и смотрел на тропинку, ведущую к беседке, надеясь, что вот-вот из-за поворота покажется рыжая пятнистая шкура Лео или чёрные полосы Тига. Но тропинка была пуста. И лес молчал. — Я подожду, — прошептал Рэй. — Я буду ждать. Хоть год. Хоть два. Хоть десять. Вы придёте. Вы обязательно придёте. Потому что вы мои друзья. А друзья не бросают. И он ждал. А где-то в небе зажигались первые звёзды, и одна из них — самая яркая, золотая — вдруг мигнула, как будто кто-то подавал знак. Рэй поднял голову, посмотрел на эту звезду и улыбнулся сквозь слёзы. — Я знаю, — сказал он. — Вы живы. Я чувствую. — Они сто процентов с этими из «Супер Мяу», — сказал Рэй, вытирая слёзы тыльной стороной лапы. Его голос уже не дрожал — он стал каким-то жёстким, будто львёнок пытался убедить сам себя в том, что говорит. — Типо герои они. Пошли в школу супергероев — значит, они теперь герои. Он шмыгнул носом и откинулся на спинку скамейки, смотря на фонтан. Вода журчала, лягушки квакали — всё как обычно. Но ничего не было как обычно. — Ещё и эти кошки и собаки... — продолжил он, скрещивая лапы на груди. — Кошечки-собачки. Дэн, Жоржик, Викки, Алиса, Буся, Мия, Роберт, Антон. Все они туда же. В эту школу. В эту тупую школу. Он сказал слово «тупая» с такой силой, будто выплёвывал его. — Как хорошо, что меня туда не отдали, — добавил он тише, почти шёпотом. Но в этом шепоте не было радости. Только горечь. Он сидел на скамейке, скрестив лапы на груди, и смотрел в одну точку — туда, где дорожка уходила в глубь парка, теряясь между деревьями. Его грива, рыжая и пушистая, обвисла и теперь казалась не гривой, а мокрой тряпкой. Глаза — большие, карие — покраснели от слёз. Нос — мокрый, как у маленького котёнка, который потерял маму. — Лео, Тиг, Яра, Мила, Мартик, Куба, — перечислял он, загибая пальцы. — Все они теперь герои. Будут летать в плащах, спасать город, получать медали. А про меня забудут. Потому что я маленький. Потому что я не умею рычать. Потому что я только рисовать умею и наклейки клеить. Он замолчал. В парке было тихо. Даже лягушки в фонтане притихли, будто слушали его. Ветер шевелил листву, и это был единственный звук, который нарушал тишину. — Там ещё эти... Харзы, — продолжил он, и в его голосе появилась нотка злорадства. — Их в школу не взяли. Потому что они хулиганы. Вот им повезло. Они хоть не будут делать вид, что они герои. Они просто пакостят и всё. Честно. А эти... друзья мои... они теперь будут ходить с важными мордами, говорить «я спас мир», «я победил злодея». А я? Я буду сидеть на скамейке и ждать, когда они вспомнят, что я существую. Он скрестил лапы ещё крепче, поджал под себя хвост и уставился в землю. Трава была зелёной, сочной — такой же, как и всегда. Ничего не изменилось. Но для Рэя изменилось всё. — Я не пойду в эту школу, — сказал он твёрдо, хотя никто его не спрашивал. — Никогда. Лучше буду один. Буду рисовать. Буду смотреть на облака. Буду... буду ждать. Он шмыгнул носом и снова заплакал. Тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали. Слёзы капали на его зелёную футболку с нарисованным бамбуком, оставляя тёмные пятна. — Я не герой, — прошептал он. — Я никто. Просто... просто маленький львёнок, которого все бросили. Он сидел так долго. Солнце уже начало клониться к закату, и тени стали длинными, тягучими. В парк пришли другие дети — с родителями, с мороженым, с воздушными шариками. Они смеялись, бегали, играли. А Рэй сидел на скамейке и смотрел на них чужими глазами. — Они там, — сказал он, глядя на небо. — В другой школе. В другом мире. Им хорошо. А мне... а мне плохо. Он закрыл глаза и прислонился затылком к спинке скамейки. — Но я всё равно буду ждать, — сказал он, не открывая глаз. — Потому что вы мои друзья. А друзья не бросают. Даже если вы меня бросили. Я всё равно буду ждать. Ветер снова шевельнул листву, и с дерева сорвался жёлтый лист. Он покружился в воздухе и упал Рэю на колени. Львёнок открыл глаза, посмотрел на лист, потом на небо — чистое, голубое, с белыми облаками, которые плыли куда-то на запад. — Я подожду, — повторил он и улыбнулся сквозь слёзы. — Хоть год. Хоть два. Хоть десять. Вы вернётесь. Вы обязательно вернётесь. Он встал со скамейки, отряхнул штаны и пошёл домой. Не оглядываясь. Потому что знал: если оглянется — увидит пустоту. А пустоту он видел и так. Сзади, на скамейке, остался мокрый след от его слёз. И жёлтый лист, который принёс ветер. А где-то далеко, за гранью миров, под багровым небом, его друзья готовились к новым испытаниям. И никто из них не знал, что в их родном городе, в парке у фонтана, маленький львёнок плачет и ждёт их возвращения. Но Рэй знал. Он чувствовал. И этого было достаточно, чтобы не сойти с ума. Пошёл дождь. Сначала это были редкие, тяжёлые капли — одна, вторая, третья, которые оставляли на серой пыли тёмные округлые следы, похожие на маленькие кратеры. Потом капель стало больше, они забарабанили по листьям, по крышам, по скамейке, на которой сидел Рэй, по его голове, по плечам, по лапам, которые он положил на колени, сжав их в кулаки. — Блин... — прошептал он, поднимая голову к небу. — Моя шерсть... Дождь был холодным. Не таким, как в их городе — там дожди были тёплыми, почти ласковыми, пахли озоном и мокрой листвой. Здесь дождь пах иначе. Кислым. Горьким. Чем-то, что напоминало пепел и старые раны. Капли были крупными, как слезы великана, и падали на землю с такой силой, что отскакивали и били по лицу. Рэй задрожал. Сначала мелко, только плечи вздрагивали, будто он пытался стряхнуть с себя воду, как настоящий львёнок. Но дождь не прекращался, а становился всё сильнее, и вскоре его грива — рыжая, пушистая, которой он так гордился — обвисла мокрыми сосульками, прилипла к шее и щекам, залепила глаза. Вода текла по спине, по животу, по лапам, забираясь под зелёную футболку с бамбуком, делая её тяжёлой и липкой. — Блин... — повторил он, но теперь его голос дрожал не от холода — от отчаяния. — Моя шерсть... я только вчера мылся... Он заплакал. Слёзы смешались с дождём, и теперь невозможно было понять, что течёт по его щекам — вода с неба или вода из его глаз. Он плакал тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали, а из горла вырывались редкие, сдавленные всхлипы. — Они ушли, — прошептал он в пустоту. — Все ушли. И я один. Он сидел на скамейке под дождём, не пытаясь укрыться, не делая ни шага к выходу из парка. Ему было всё равно. На дождь. На холод. На то, что его шерсть испорчена. На то, что он может заболеть. На то, что мама будет ругаться. Всё это потеряло смысл, когда его друзья исчезли. — Лео... — позвал он, но голос сорвался. — Тиг... Яра... Мила... Мартик... Куба... Имена падали в шум дождя, тонули в барабанной дроби, исчезали, не находя ответа. — Где вы? Ветер усилился, капли стали косыми, больно хлестали по лицу, и Рэй зажмурился, вжав голову в плечи. Его лапы сжали край скамейки, когти скрежетали по мокрому дереву. Он хотел домой. Он хотел к маме. Он хотел в тёплую постель, под одеяло, где можно спрятаться от всего мира. Но он боялся уходить. Вдруг они вернутся, а его не будет? Вдруг они будут его искать, а он будет сидеть дома и даже не узнает? — Я подожду, — прошептал он, стирая слёзы лапой. — Я буду ждать, сколько нужно. Дождь лил уже минут двадцать. Рэй перестал чувствовать пальцы на лапах. Губы его посинели, зубы выбивали дробь — такую частую, что, казалось, они вот-вот рассыплются. Он дрожал всем телом — крупной, нервной дрожью, которую не мог унять. — Блин... — снова прошептал он, но это слово вышло каким-то слабым, почти не слышным. И вдруг он почувствовал тепло. Чьи-то руки — тёплые, сухие, сильные — обхватили его сзади, приподняли со скамейки. Рэй не сопротивлялся — он даже не понял, что происходит. Слишком замёрз. Слишком устал. Слишком разбит. — Пойдём со мной, малыш, — сказал голос. Голос был женским. Спокойным. Твёрдым. В нём не было слащавости, с которой взрослые обычно говорят с детьми, но была уверенность — такая, от которой хотелось верить, что всё будет хорошо. — Кто... кто вы? — прошептал Рэй, пытаясь повернуть голову. — Не важно, — ответил голос. — Сейчас важно, чтобы ты не замёрз. Его несли куда-то. Дождь продолжал идти, но теперь он не бил по лицу — чьё-то тело закрывало его от ветра и воды. Рэй прижался к этому теплу, как котёнок к маме, и закрыл глаза. Ему было всё равно, кто это. Ему было всё равно, куда его несут. Ему было всё равно, что будет дальше. Главное — тепло. Главное — кто-то рядом. Главное — он не один. Ли Мей — а это была она — шла быстро, не обращая внимания на дождь. Её тёмно-синяя туника промокла насквозь, волосы выбились из хвоста и прилипли к щекам, но она не чувствовала холода. Её лапы — точнее, её руки — были заняты маленьким львёнком, который дрожал в её объятиях как осиновый лист. Она вошла в монастырь. Дождь здесь был не слышен. Каменные стены, толстые, как крепостные, отсекали шум внешнего мира, оставляя только тишину — ту особую тишину, которая бывает только в старых зданиях, где каждый камень помнит сотни лет. Ли Мей опустила Рэя на циновку у стены, рядом с едва тлеющим костром. Огонь — Рейден позаботился, чтобы он никогда не гас, — давал тепло, сухое и ровное, которое быстро пробиралось под промокшую одежду. Рэй поёжился, но дрожь начала понемногу утихать. Она села рядом на корточки, откинула мокрые волосы с лица и посмотрела на львёнка. В её глазах не было жалости. Было что-то другое — понимание. Она сама когда-то была такой же. Потерянной. Замёрзшей. Одинокой. — Как тебя зовут, малыш? — спросила Ли Мей, и её голос, обычно твёрдый и резкий, стал мягче. Рэй поднял голову. Он смотрел на неё снизу вверх — на её смуглое лицо, на острые скулы, на чёрные глаза, которые, казалось, видели его насквозь. Он не знал, кто она. Не знал, зачем она его сюда принесла. Но в её взгляде не было угрозы. Только усталость. И, кажется, тепло. — Рэй, — ответил он, и его голос прозвучал тихо, почти шёпотом. — Рэй, — повторила Ли Мей, пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Сильное. Она поднялась, сходила к костру и принесла чашку — глиняную, шершавую на ощупь. В ней был травяной чай, тёмно-зелёный, с горьковатым запахом. — Пей, — сказала она, протягивая чашку. — Это согреет. Рэй взял чашку дрожащими лапами, поднёс к губам. Жидкость обожгла рот, но он не обжёгся — было слишком холодно внутри. Он сделал глоток. Потом ещё. Тепло разлилось по горлу, по груди, по животу, растеклось по лапам, заставляя пальцы оттаивать. — Спасибо, — прошептал он. Ли Мей не ответила. Она сидела рядом, глядя на огонь, и молчала. И это молчание было красноречивее любых слов. — Кто вы? — спросил Рэй, ставя пустую чашку на пол. — Меня зовут Ли Мей, — ответила она, не отрывая взгляда от пламени. — Я воин. — Воин? — переспросил Рэй. — Как в играх? — Почти, — усмехнулась Ли Мей. — Только в играх не бывает больно. А в жизни — бывает. Она повернулась к нему. — Ты потерял друзей, да? Рэй опустил голову. Его плечи снова дрогнули. — Они ушли, — сказал он. — В другую школу. В другой мир. И не вернулись. — Вернутся, — сказала Ли Мей. — Обязательно вернутся. — Откуда вы знаете? — Потому что настоящие друзья всегда возвращаются, — ответила она. — Я ждала своего учителя тысячу лет. Он вернулся. И твои вернутся. — Тысячу лет? — Рэй поднял голову, и в его глазах застыло удивление. — Вы шутите? — Не шучу, — ответила Ли Мей. — Но это долгая история. Не для сегодняшнего вечера. Она встала, подбросила в костёр несколько поленьев. Огонь взметнулся, осветил стены монастыря, и Рэй увидел статую Будды, которая сидела в центре зала. Он впервые видел такое — улыбающееся каменное лицо, полузакрытые глаза, руки, лежащие на коленях. — Это Будда, — сказала Ли Мей, заметив его взгляд. — Он защищает всех, кто ищет защиты. — И меня? — спросил Рэй. — И тебя. Рэй помолчал. Потом тихо спросил: — Можно я останусь здесь? Ненадолго? Пока дождь не кончится? Ли Мей посмотрела на него. На его мокрую гриву, на его замёрзшие лапы, на его глаза — красные от слёз, но уже не такие пустые. — Оставайся, сколько нужно, — сказала она и села у стены, скрестив ноги. — Здесь тепло. И безопасно. Рэй кивнул, завернулся в одеяло — откуда оно взялось в монастыре, он не знал, но не спрашивал — и закрыл глаза. Впервые за три дня он чувствовал себя в безопасности. А Ли Мей сидела рядом и смотрела на огонь, думая о том, что мир — жестокое место, но иногда даже в нём находится место для тепла. И для надежды. — Я друзей потерял, — сказал Рэй, и голос его дрогнул, как струна, которую слишком сильно натянули и вот-вот отпустят. Слова вырывались из горла с каким-то надрывом, будто каждое из них приходилось выталкивать наружу, преодолевая боль, которая засела где-то глубоко в груди, под рёбрами, и не отпускала. — Я их ищу, а их нету нигде. Ни в парке, ни в лесу, ни в штабе. Я кричал их имена, пока голос не сорвался. Я обошёл все места, где мы любили играть. Я даже спросил у барсука, который всегда сидит на скамейке с газетой — он сказал, что не видел их уже три дня. Три дня, понимаете? Он разревелся. Не как в первый раз — тихо, содрогаясь плечами и уткнувшись лицом в колени. Теперь он плакал навзрыд, взахлёб, не стесняясь, не пряча слёзы. Всё, что копилось в нём три дня — страх, отчаяние, одиночество, надежда, которая таяла с каждым часом, — всё это вырвалось наружу, заливая его щёки, капая на зелёную футболку с бамбуком, на лапы, которые он сжимал в кулаки. — Я думал, может, они ушли в лес и заблудились, — сквозь всхлипывания говорил он, задыхаясь, проглатывая слёзы вместе с воздухом. — Я пошёл в лес, я звал их, я искал под каждым кустом, за каждым деревом. Я даже в овраг залез — знаете, там темно и сыро, и корни торчат, обо что можно споткнуться. Их там не было. Никого не было. Только лягушки квакали, и ветер шумел, как будто смеялся надо мной. Он поднял голову, и Ли Мей увидела его лицо — мокрое, красное, с опухшими веками и дрожащими губами. Глаза его — большие, карие, с золотистыми искорками в глубине — смотрели на неё с такой надеждой и отчаянием одновременно, что у неё что-то сжалось внутри. Там, где обычно была броня, которой она обросла за годы скитаний и боёв. Там, где она прятала свои собственные слёзы, которые не плакала никогда. — Я думал, может, они ушли к реке, — продолжил Рэй, вытирая слёзы тыльной стороной лапы, но они всё текли и текли, как тот самый дождь, который только что заливал парк. — Мы любили пускать кораблики из коры. Лео умел делать такие, что не тонули. Тиг всегда их переворачивал, потому что дул слишком сильно. А Яра говорила, что мы ещё маленькие, но сама запускала свой кораблик — розовый, с парусом из листа, — и смотрела, как он плывёт, с таким лицом, будто это самый важный корабль во всём мире. Его голос снова сорвался, и он замолчал, уткнувшись лицом в ладони. Плечи его вздрагивали. Хвост, пушистый и рыжий, был поджат и дрожал мелкой дрожью. Ли Мей сидела рядом, не двигаясь, не прикасаясь к нему. Она знала: иногда прикосновения — это слишком много. Иногда человеку нужно просто побыть в тишине, чувствуя, что кто-то рядом, но не лезет в душу. — Они ушли, — наконец сказала она, и её голос был ровным, как поверхность озера в безветренный день. — Твои друзья. Но они не умерли. Ты понял меня? Рэй поднял голову. Его глаза расширились, зрачки сузились, и в них застыл ужас — такой чистый, такой детский, что Ли Мей почувствовала, как у неё заныло под ложечкой. — Что? — прошептал он. — Они умерли? Нет... нет, нет, нет!!! Он закричал. Не так, как плачут — а так, как кричат, когда рушится мир. Крик вырвался из его горла, как у раненого зверька, и эхом разнёсся по монастырю, отражаясь от каменных стен, возвращаясь, множась, превращаясь в жуткую какофонию, от которой даже статуя Будды, казалось, нахмурилась. — НЕЕЕЕТ! — заорал он, откидываясь назад, вжимаясь спиной в стену, будто пытался спрятаться от правды, которая его настигла. — ОНИ НЕ МОГЛИ! ОНИ НЕ МОГЛИ УМЕРЕТЬ! ЛЕО ОБЕЩАЛ, ЧТО МЫ ПОЙДЁМ К РЕКЕ КОГДА Я ВЫЗДОРОВЛЕЮ! ТИГ ОБЕЩАЛ НАУЧИТЬ МЕНЯ РАЗВОДИТЬ КОСТЁР! ЯРА ОБЕЩАЛА... ОНА ОБЕЩАЛА... — Он зашёлся в рыданиях, не в силах закончить фразу. Ли Мей резко схватила его за плечи. Её руки — сильные, жилистые, покрытые шрамами от старых ран — сжались на его плечах с такой силой, что Рэй вздрогнул и замолчал. — Послушай меня, — сказала она, и её голос стал жёстким, как лезвие. — Послушай внимательно. Твои друзья не умерли. Рэй замер. Даже дышать перестал. Только слёзы продолжали течь по щекам, но он уже не всхлипывал. — Не умерли? — переспросил он, и в его голосе прозвучала робкая, осторожная надежда, как первый лучик солнца после долгой бури. — А где они? — Они живы, — повторила Ли Мей, отпуская его плечи и откидываясь назад. — Не беспокойся. Они во Внешнем Мире. — В каком? — не понял Рэй. — В другом мире, — ответила Ли Мей, глядя на огонь. — Там, куда не добираются ни птицы, ни ветер, ни даже солнце. Там два багровых месяца висят в небе, и никогда не наступает рассвет. Там есть леса, которые говорят и двигаются, и реки, которые текут не водой, а кислотой. И там сейчас твои друзья. — Они в другом мире, — повторил Рэй, как будто пробуя слова на вкус. — Они живы? — Живы, — твёрдо сказала Ли Мей. — Я не вру детям. Рэй облегчённо выдохнул. Дрожь его утихла, только плечи ещё мелко подрагивали, как после долгой болезни. — А они вернутся? — спросил он тихо. — Вернутся, — ответила Ли Мей. — Все вернутся. Когда придёт время. Она посмотрела на него — на его мокрую гриву, на его красные глаза, на его лапы, которые он сжимал в кулаки, словно готовясь к новому удару. — А пока, — добавила она, — тебе нужно согреться, поесть и поспать. Завтра будет новый день. — Завтра они не вернутся, — с горечью сказал Рэй. — Не завтра, — согласилась Ли Мей. — Но они вернутся. Обязательно. Она протянула ему чашку — новую, с горячим чаем, который она успела заварить, пока он плакал. Рэй взял чашку, подул, сделал глоток. Чай обжёг горло, но он не почувствовал — внутри было слишком холодно. — А вы были в этом... как его... — спросил он, закутываясь в одеяло. — Во Внешнем Мире? — Ли Мей усмехнулась. — Была. Я там родилась. Рэй поднял на неё глаза. В них застыло удивление. — Вы оттуда? — Да, — ответила Ли Мей. — Но это долгая история. Лучше пей чай и ложись спать. Твоя грива ещё не высохла, а ты уже задаёшь вопросы, на которые я не хочу отвечать сегодня. Рэй послушно сделал ещё глоток. Чай был горьким, но в этой горечи чувствовалась какая-то уютная сила — как от тёплого одеяла в холодную ночь. Он отставил чашку, лёг на циновку, подтянул колени к животу и закрыл глаза. Одеяло пахло дымом, сухой травой и чем-то ещё — может быть, тем самым монастырём, который стоял здесь всего неделю, но уже успел впитать в себя запахи многих миров. — Ли Мей, — позвал он, не открывая глаз. — Да? — Спасибо, что не дали мне замёрзнуть. — Не за что, — ответила воительница, подбрасывая в костёр ещё одно полено. Огонь взметнулся, осветил стены, и тени заплясали по каменным плитам, как призраки давно ушедших людей. Рэй заснул почти сразу. Сон его был неспокойным — он ворочался, что-то бормотал во сне, сжимал одеяло в кулаки и звал друзей по именам. Но он спал. И это было главное. Ли Мей сидела рядом, положив руки на колени, и смотрела на пламя. Она думала о том, что мир жесток, но иногда даже в нём находится место для тепла. И для надежды. А статуя Будды улыбалась им обоим — воительнице, которая искала свой путь, и львёнку, который ждал своих друзей. И, казалось, в этой улыбке было обещание. Не громкое, не явное — но настоящее. Такое, на которое можно положиться. — Я подумал, что друзья с «Супер Мяу», — сказал Рэй, отставляя пустую чашку. Его голос уже не дрожал, но в нём всё ещё была та хрупкая, надломленная интонация, которая бывает у детей, когда они говорят о самом болезненном. — Типо герои они. Спасают мир, имеют способности. Летают там, стреляют, переворачивают автобусы одной лапой. Я видел их в новостях. Али там, Ния, Бао, Вася, Соня. Все они. Крутые. Настоящие. Он замолчал, теребя край одеяла, которым его укутала Ли Мей. Одеяло было грубым, шершавым, пахло дымом и травой, но оно было тёплым. А Рэю сейчас так не хватало тепла. — А потом и мои друзья туда поступили, — продолжил он, и голос его стал ещё тише, почти шёпотом. — Лео, Тиг, Яра, Мила, Мартик, Куба... Все они. Их взяли. Потому что они сильные. У них есть суперспособности. А у меня... у меня ничего нет. Я только рисую умею. И наклейки клею. Он шмыгнул носом. — Я думал, они вместе забыли про меня. Как только попали в эту школу, сразу стали героями. А я... я остался в парке. Один. С карандашами и наклейками. Он замолчал. В голове его крутились мысли — одна горше другой. Он прокручивал их снова и снова, как заезженную пластинку: «Они меня бросили. Они меня забыли. Я им больше не нужен». — Я ревнивый, — признался он, опуская голову. — Знаю. Мама говорила, что это плохо. Что ревновать — это значит не доверять друзьям. А я им доверял. Я им верил. Я думал, они меня не бросят. А они бросили. Ушли в свою школу. Стали героями. А я... я даже не знал, что это происходит. Он замолчал, и в тишине монастыря было слышно, как потрескивают поленья в костре и как где-то далеко, за стенами, продолжает шуметь дождь. — Они недавно поступили в ту академию, — сказал Рэй, поднимая голову и глядя на Ли Мей покрасневшими глазами. — Уже прошла неделя, как они там. Неделя. Я считал дни. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут. Я их считал. Я сидел дома и считал, когда они вернутся. Мама говорила: «Рэй, они вернутся, просто у них тренировки». Я верил. Ждал. А они не возвращались. — Потом я заболел, — продолжил он, и в его голосе появилась та горечь, которая бывает у людей, когда они жалеют себя, но не хотят этого показывать. — Температура поднялась, горло болело, я целыми днями лежал под одеялом и смотрел в потолок. Мама давала мне лекарства, поила чаем с малиной, говорила: «Поправишься — и они вернутся». Я поправился. Через три дня. Выздоровел. Пришёл в парк. А их нет. Он сжал одеяло в кулаках. — Я думал, они меня нашли, — сказал он тихо. — Думал, они хотят со мной дружить. А они... они просто играли. Он замолчал. Слёзы снова навернулись на глаза, но он сдержался — вытер их тыльной стороной лапы, шмыгнул носом и продолжил: — Потом я услышал, что школа сгорела. Там, где они учились. Вся дотла. А учителя... Леон и Грейс... они пропали без вести. Их до сих пор ищут. Полиция обыскивает лес, проверяет все дома, допрашивает свидетелей. А их нет. Как сквозь землю провалились. Он посмотрел на статую Будды — на её каменное лицо, на полузакрытые глаза, на лёгкую улыбку. — Я не знаю, что с ними случилось, — сказал он. — С моими друзьями. Может быть, они тоже погибли. Может быть, их похитили. Может быть, они сами ушли и не хотят возвращаться. Я не знаю. Я ничего не знаю. Он замолчал. Тишина снова заполнила монастырь, тяжёлая и густая, как мёд. — Я просто хочу, чтобы они вернулись, — прошептал Рэй. — Хотя бы сказать, что они живы. Хотя бы попрощаться. Хотя бы... Он не договорил. Слова застряли в горле, и он уткнулся лицом в колени, обхватив их лапами. Ли Мей сидела рядом, не двигаясь, не прикасаясь к нему. Она смотрела на огонь и думала о том, что дети — самые жестокие существа на свете. Не потому, что они хотят делать больно, а потому, что они не понимают, что делают больно. И эта непонимающая жестокость ранит глубже любого удара. — Думаю, тебе рано о таком думать, малыш, — сказала Ли Мей, и в её голосе не было той жёсткости, с которой она обычно говорила с врагами. Не было и той холодной отстранённости, с которой она держалась с союзниками. Было что-то другое — может быть, усталость. А может быть, сожаление. Сожаление о том, что дети вообще вынуждены думать о таких вещах. О предательстве. О потере. Одиночестве. Рэй поднял на неё глаза. Красные, опухшие, с длинными мокрыми дорожками от слёз, которые всё ещё текли по щекам, хотя он уже почти перестал всхлипывать. В них застыла такая боль, что Ли Мей на секунду отвернулась — не выдержала. — Они предали меня, — сказал Рэй, вытирая слёзы лапой. Лапа была мокрой, и слёзы не вытирались — только размазывались по щекам, смешиваясь с грязью и дождевой водой, которая ещё не высохла на его шерсти. — Ушли. Не сказали ни слова. Даже не попрощались. Просто взяли и исчезли. Все. Лео, Тиг, Яра, Мила, Мартик, Куба. Даже те, кого я не знал — эти, из «Супер Мяу», из «Кошечек-собачек». Все они ушли. А я остался. Один. — Ты ещё не знаешь, что такое предательство, малыш, — тихо сказала Ли Мей. Она хотела добавить что-то ещё — про то, что настоящие друзья не бросают, что рано или поздно они возвращаются, что время лечит любые раны, даже самые глубокие. Но слова застряли в горле. Потому что она знала: такие слова не помогают. Они пустые. Как скорлупа ореха, из которого вынули ядро. Рэй ничего не ответил. Он только посмотрел на неё — долгим, недетским взглядом, в котором было что-то от старика, прожившего долгую и трудную жизнь. И Ли Мей вдруг поняла, что этот маленький львёнок уже знает о предательстве больше, чем многие взрослые. Просто он не называет это слово. Потому что слишком больно. — Всё, — сказала она, вставая и отряхивая штаны. — Пора спать. Рэй кивнул. Не спорил. Не просил рассказать ещё что-то. Просто лёг на циновку, подтянул колени к животу и закрыл глаза. Одеяло, грубое и шершавое, пахло дымом и травой, и этот запах казался ему странно успокаивающим. Может быть, потому, что он был настоящим. Не таким, как в его городе, где всё пахло пирожными и бензином, а таким, от которого хотелось верить, что есть ещё какой-то другой мир — тёмный, но честный. Ли Мей села у стены, скрестив ноги, и положила руки на колени. Она не спала. Она никогда не спала, когда рядом был кто-то, кто нуждался в защите. В монастыре было тихо. Очень тихо. Только потрескивание дров в костре нарушало эту тишину — сухое, ритмичное, убаюкивающее. А за окном — узким, высоким, с решёткой — уже была ночь. Не та ночь, к которой привык Рэй. В его городе ночи были тёплыми, звёздными, с лёгким ветерком, который шевелил листву и приносил запах реки. Здесь ночь была другой. Чёрной, густой, как чернила, которые пролили на лист бумаги и не успели вытереть. Звёзд не было. Луны — тоже. Только темнота. Бесконечная, всепоглощающая, которая, казалось, давила на стены монастыря, пытаясь пробраться внутрь, затушить костёр и проглотить всё живое. Где-то далеко — или, может быть, совсем близко — ухнула сова. Не так, как ухают совы в лесах их города — мягко, убаюкивающе. А зловеще, протяжно, как будто она знала то, чего не знали люди, и хотела предупредить, но не могла найти слов. Уханье повисло в воздухе, отразилось от стен, покатилось по двору и замерло где-то у ворот, потерявшись в шуме дождя, который всё ещё шёл, но уже не так сильно, как вечером. — Угу, — раздалось снова. Рэй вздрогнул во сне, но не проснулся. Его лапы дёрнулись, хвост поджался, и он что-то прошептал — неразборчиво, сонно. Может быть, имя. Может быть, просто молитву. Ветер дул. Он завывал в щелях между камнями, свистел в решётках окон, шевелил сухие листья, которые нанесло ветром в угол двора. Ветер был холодным, пронизывающим, с запахом дождя и сырой земли, но внутри монастыря, у костра, его почти не чувствовали. Только лёгкое дуновение, когда дверь чуть приоткрывалась, давала понять, что снаружи — стихия. Ли Мей сидела неподвижно, как статуя, и смотрела на огонь. Она думала о том, что жизнь — странная штука. Только что она была во Внешнем Мире, готовилась к битве, сжимала в руках меч, смотрела в глаза смерти. А теперь сидит в заброшенном монастыре неизвестно где и убаюкивает чужого ребёнка, который плачет из-за того, что его друзья бросили. — Угу, — в третий раз ухнула сова, и этот звук был уже почти человеческим. Рэй спал. Его дыхание стало ровным, плечи перестали вздрагивать, грива — рыжая, пушистая — начала понемногу сохнуть и снова топорщиться в разные стороны. В свете костра он казался ещё меньше, чем был на самом деле. Маленький, беззащитный, весь во власти снов, которые, наверное, были не лучше его яви. Ли Мей поднялась, подошла к окну и посмотрела наружу. Ничего не было видно. Только темнота, которая, казалось, смотрела на неё в ответ. — Будь осторожен, малыш, — прошептала она, хотя Рэй не мог её слышать. — Мир — опасное место. Но ты найдёшь своих друзей. Я помогу. Обещаю. Она вернулась на место, села и закрыла глаза. Не спать — просто отдохнуть. Прислушаться к тому, что происходит вокруг. К дыханию ребёнка. К треску костра. К шуму дождя за стеной. Сова замолчала. Ветер стих. Только дождь всё шёл — ровный, монотонный, убаюкивающий. И в этом дожде было что-то от очищения. Как будто он смывал с этого мира всю грязь, всю боль, все слёзы, которые пролили дети. Но он не смывал надежду. Она оставалась. Тлела, как уголёк в костре, который никто не тушил. И Рэй, даже во сне, чувствовал это. Потому что его лапы больше не дрожали. А губы шептали не имена — а что-то другое. — Я найду вас, — шептал он. — Я найду. Обязательно. И Ли Мей улыбнулась — первый раз за этот долгий, трудный вечер. Улыбнулась и закрыла глаза. Им обоим нужно было отдохнуть. А завтра начнётся новый день. Новый поиск. Новая надежда. Кто знает, может быть, завтра они увидят солнце.