Глава 6: Изгнание и Лин Куэй

Дети проснулись в Эдении. Свет падал с потолка — мягкий, золотистый, какого не было ни в их мире, где солнце светило по расписанию, ни во Внешнем Мире, где две багровые луны висели на одном месте уже несколько тысячелетий. Свет был живым — он струился откуда-то сверху, из невидимых источников, и разливался по залу, заставляя тени танцевать на стенах. Воздух пах цветами — не теми, которые растут в парках их города, с приторным, почти искусственным ароматом, а настоящими, дикими, с горьковатым оттенком, от которого щипало в носу. — Всё-таки красивое место, — сказал Али, потягиваясь и хрустя суставами. Он сидел на широкой каменной плите, покрытой мягкими шкурами, и осматривался по сторонам. Зал был огромным — высокие колонны из белого мрамора уходили вверх, теряясь в золотистом свечении, пол был выложен мозаикой из мелких разноцветных камней, складывающихся в узоры, напоминавшие цветы и листья. На стенах висели гобелены — выцветшие, но всё ещё красивые, с изображениями сражений и праздников, охот и коронаций. — Это точно, — ответила Ния, поправляя своё чёрное платье. Она стояла у окна — широкого, арочного, без стёкол, только с лёгкой занавеской из прозрачной ткани, которая колыхалась от ветра. — Я думала, Эдения — это как Внешний Мир. Красное небо, чёрная земля, запах серы. А здесь... здесь как в сказке. — В Эдении всегда так было, — раздался голос Китаны. Дети обернулись. Принцесса сидела за столом в дальнем конце зала. Стол был массивным, из тёмного дерева, покрытого резьбой — драконы, фениксы, цветы лотоса. На столе лежали свитки, чернильница, несколько тонких кисточек и большой лист бумаги, исписанный мелким, аккуратным почерком. Китана что-то писала — быстро, почти не глядя на бумагу, как будто слова сами выливались из-под её пальцев. — Это дворец моей семьи, — продолжила она, не поднимая головы. — Здесь родилась моя мать. Её мать. И её мать тоже. Тысячи лет. Стены помнят всё — победы, поражения, свадьбы, похороны. Даже войны. — И здесь безопасно? — спросил Бао, который стоял у колонны и разглядывал трещину на мраморе. — Настолько, насколько может быть безопасно в мире, который уже однажды завоевали, — ответила Китана. Она дописала последнее слово, отложила кисточку и подняла голову. Её глаза — тёмные, глубокие — скользнули по детям, задержавшись на каждом на секунду. В них не было усталости, которая была там вчера, — только сосредоточенность. — Во Внешнем Мире сейчас тихо, — сказала она. — Шао Кан не начнёт турнир без участников, а участники сейчас... — она запнулась, подбирая слово, — перегруппировываются. — То есть мы можем отдохнуть? — спросил Жоржик, который сидел на полу, привалившись спиной к колонне. — Можете, — кивнула Китана. — Но не расслабляйтесь. Враг не дремлет. И он знает, где мы. Она снова взялась за бумаги, но не успела дописать и слова. В дверь постучали. Звук был глухим, тяжёлым — три удара, ровных и размеренных, как удары сердца. В тишине зала, где даже шорох ткани казался громким, этот стук прозвучал как выстрел. Дети замерли. Кто-то прижался к стене, кто-то, наоборот, сделал шаг вперёд, готовый защищать. Китана напряглась. Её рука легла на веер, висевший на поясе, но не вынула его. Она смотрела на дверь — массивную, деревянную, окованную медью, — и в её глазах застыло что-то, похожее на ожидание. Кого она ждала увидеть? Синдел? Джейд? Шан Цзуна, который каким-то чудом прознал об их убежище? Или кого-то похуже — Милину с её безумной улыбкой и пастью, полной игл? — Кто это может быть? — прошептала Буся, прижимаясь к Мие. — Не знаю, — ответила Китана, вставая. — Но узнаю. Она прошла через зал, её веера мерно покачивались за спиной. Шаги её были бесшумными — она ступала так, как учат убийц: пятка, носок, перекат, ни звука. Дети провожали её взглядами, и в их глазах застыл страх. Даже Али, самый громкий и самоуверенный, замер и не дышал. Китана открыла дверь. На пороге стоял Рейден. Бог Грома был без шляпы — впервые за всё время, что дети его видели. Его светлые волосы, обычно скрытые под соломой, падали на плечи прямыми, чуть вьющимися на концах прядями. Лицо его было бледным, но не от страха — от усталости, той самой, которая бывает у тех, кто видел слишком много и слишком долго не может закрыть глаза. На нём была тёмно-синяя мантия, расшитая серебряными молниями, но сегодня молнии не двигались — они замерли, как будто бог решил дать им отдохнуть. — Рейден... — вздохнула Китана, и в этом вздохе было облегчение, смешанное с раздражением. — Ты же мог телепортироваться сюда. Зачем стучать? — Мог, — ответил Рейден, кивнув. — Но вдруг кто-то спит? Я не хочу никого будить. Китана усмехнулась. Усмешка вышла кривой, невесёлой. — Заходи, — сказала она, отступая в сторону. — Раз уж пришёл. Рейден переступил порог. Его глаза — белые, светящиеся — обвели зал, остановились на детях, которые смотрели на него с опаской и любопытством, и чуть потеплели. — Тут письмо от Ли Мей, — сказал он, протягивая Китане свёрток — тонкий, перевязанный бечёвкой, с сургучной печатью в виде молнии. — И что же она написала? — спросила Китана, беря письмо. — Не читал, — ответил Рейден. — Оно адресовано тебе. Китана вернулась к столу, села, разорвала печать и развернула письмо. Пальцы её, обычно такие уверенные, когда сжимали веера или меч, сейчас дрожали — мелко, почти незаметно. Она начала читать. Бумага была тонкой, почти прозрачной, с едва заметными водяными знаками — герб Эдении, который Китана узнала бы из тысячи. Почерк Ли Мей был мелким, аккуратным, без единой помарки — как у человека, который привык, что каждое его слово может стать последним. «Китана, Я пишу тебе из монастыря. Того самого, который построил Рейден. Здесь тихо, но тишина — не спокойствие, а затишье перед бурей. Я чувствую это. Ты тоже чувствуешь. Я нашла Рэя. Маленького львёнка, которого ты, наверное, не знаешь. Он дрожал под дождём в парке, звал своих друзей — Лео, Тига, Яру, Милу. Тех самых, что сейчас с тобой. Он потерялся. Не в переносном смысле — в самом прямом. Его друзья ушли, а он остался. Болел. Ждал. Надеялся. Ты спросишь, зачем я тебе это пишу. Отвечу. Рэй рассказал мне свою историю. Про друзей, которые ушли в школу супергероев. Про школу, которая сгорела. Про учителей, которые пропали. Он плакал, когда рассказывал. Плакал так, что у меня сердце разрывалось. Он думает, что его предали. Что друзья забыли о нём. Что они стали героями и им теперь не до него. Он ревнует, обижается, боится. Но он не перестал их любить. Он ждёт. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Китана, я не знаю, что произошло с этими детьми. Не знаю, почему они ушли. Но я знаю одно: Рэй ждёт их. И если они не вернутся, он никогда себе этого не простит. И они себе не простят. Поговори с ними. Спроси, помнят ли они Рэя. Спроси, хотят ли они вернуться. Спроси, что для них важнее — звание героев или дружба, которая была с ними с детства. Я остаюсь здесь. Буду следить за монастырём. И ждать. Ли Мей» Китана дочитала письмо, сложила его и положила на стол. Её лицо ничего не выражало — только сосредоточенность. Но в глазах — тёмных, глубоких — застыло что-то, похожее на печаль. Она знала эту боль. Боль предательства. Боль потери. Боль одиночества. — Что там? — спросил Лю Кан, подходя ближе. — Потом, — ответила Китана, вставая. — Сначала я должна кое с кем поговорить. Она прошла через зал к тому месту, где сидели Лео, Тиг, Яра и Мила. Те подняли головы, глядя на неё с любопытством и лёгкой тревогой. Китана села на корточки, чтобы быть на одном уровне с ними. — Лео, Тиг, Яра, Мила, — сказала она, и её голос был тихим, почти мягким. — Я хочу задать вам вопрос. — Какой? — спросил Лео, навострив уши. — Вы знаете Рэя? Повисла тишина. Лео опустил глаза. Его пятнистая шерсть, обычно такая яркая и блестящая, вдруг стала тусклой, как будто он сам себя заставил потускнеть. — Нет, не знаем, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, почти безразлично. — И знать не хотим, — добавил Тиг, скрещивая лапы на груди. Его полосы, казалось, стали шире, темнее, как будто он пытался спрятаться в них. — Да кто это? — спросила Яра, и в её голосе послышалось раздражение — не настоящее, наигранное, как у актрисы, которая играет роль, но сама уже не верит в неё. — Мы... его не знаем, — ответила Мила, отворачиваясь. — И знать не хотим. Китана смотрела на них. На их опущенные головы, на их сжатые кулаки, на их дрожащие хвосты. Она знала эту ложь. Потому что сама когда-то врала точно так же. О тех, кого предала. О тех, кого потеряла. О тех, кого хотела забыть, но не могла. — Хорошо, — сказала она, вставая. — Как скажете. Она повернулась и пошла обратно к столу, оставив детей в тишине. А где-то далеко, в мире животных, маленький львёнок сидел в монастыре, смотрел на статую Будды и ждал. Ждал тех, кто сказал, что не знает его. — Это грубо, — сказала Китана, подходя к Лю Кану и Лю Цзяню. Её голос был тихим, но в этом шёпоте чувствовалась сталь, как в лезвии веера, которое вынимают из ножен не для того, чтобы погладить, а для того, чтобы ударить. Лю Кан поднял голову от карты Эдении, которую они с братом изучали, сидя на корточках у стены. На карте были отмечены старые крепости, заброшенные тропы и места, где когда-то шли бои между войсками Шао Кана и повстанцами. Лю Цзянь оторвал взгляд от пергамента и посмотрел на Китану. Её лицо было бледным — бледнее обычного, а глаза, тёмные и глубокие, горели каким-то незнакомым огнём. — Что грубо? — спросил Лю Кан, откладывая карту в сторону. Он встал, отряхнул колени. Его доспехи тихо звякнули — металлические пластины, наложенные поверх тёмно-синей ткани, в которой он обычно ходил. Сейчас, в золотистом свете Эдении, он казался старше, чем был на самом деле. Уставшим. Но не сломленным. — Они воткнули нож в спину своему другу Рэю, — ответила Китана. Лю Цзянь тоже поднялся. Его посох — семифутовая палка из тикового дерева, закалённая в масле, с драконьей головой на навершии — стоял у стены, но он не взял его. Только опёрся на него ладонью, как на трость. На его лице не было удивления. Только усталость. — В смысле — воткнули? — переспросил Лю Кан, и в его голосе послышалось непонимание, смешанное с тревогой. — Физически? Кто-то пострадал? Ранен? Это был несчастный случай? Или кто-то напал? — Нет, — покачала головой Китана. — Никто никого не резал, не колол, не причинял физической боли. Хуже. Она замолчала, собираясь с мыслями. В зале было тихо — дети сидели в другом конце, кто-то уже начал играть, кто-то просто смотрел в потолок. Никто из них не слышал разговора взрослых. — Они сказали, что не знают его, — продолжила Китана. — Лео, Тиг, Яра, Мила. Все четверо. «Нет, не знаем», — она передразнила Лео, понизив голос до холодного, безразличного тона. — «И знать не хотим». И добавили, как будто им мало было этой лжи: «Да кто это вообще?» Как будто он никто. Как будто его никогда не существовало. Лю Цзянь слушал, не перебивая. Его лицо оставалось спокойным, только пальцы, лежавшие на посохе, чуть сжались. — А ты знаешь, кто такой Рэй? — спросил он наконец. — Знаю, — ответила Китана. — Из письма Ли Мей. Она нашла его в их мире. Он плакал в парке под дождём, звал их, искал. Он болел, когда они ушли. Лежал с температурой, считал дни, часы, минуты, когда они вернутся. А они не вернулись. Поступили в школу супергероев и забыли о нём. Как будто его никогда и не было. Она села на скамью у стены, обхватила голову руками. Впервые за всё время, что Лю Цзянь и Лю Кан её знали, Китана выглядела не как принцесса-воительница, а просто как женщина, которой надоела ложь. И своя, и чужая. — Рэй напомнил мне меня, — сказала она тихо, не поднимая головы. — Маленькую девочку, которую предали те, кого она любила. Мать, которая стала марионеткой. Отца, которого убили. Джейд, которая выбрала сторону врага. Я знаю эту боль. Когда тебя забывают. Когда от тебя отрекаются. Когда говорят: «Мы тебя не знаем». — И что ты предлагаешь? — спросил Лю Кан, садясь рядом. — Мы не можем заставить их любить этого Рэя. Не можем приказать им вспомнить. Дружба — это не то, что навязывают силой. — Я знаю, — ответила Китана, поднимая голову. — Но я могу сказать им правду. Всю правду. О том, как Рэй ждал их. О том, как он плакал. О том, что он до сих пор верит, что они вернутся. И что они сделали ему больно. Не физически — душевно. А это иногда больнее, чем удар ножом. Лю Кан хотел что-то сказать, но Лю Цзянь опередил его. — Скажи, — сказал он, и его голос был твёрдым, как камень. — Скажи им. Не для того, чтобы наказать. А для того, чтобы они знали. Чтобы, когда они вырастут, они не проснулись однажды ночью от мысли, что бросили того, кто их любил. Китана кивнула. Встала. Поправила веера за поясом. — Хорошо, — сказала она и пошла к детям. Китана села за стол, взяла чистый лист бумаги, тонкий, почти прозрачный, с едва заметным водяным знаком — гербом Эдении, который она узнала бы из тысячи. Рядом лежали чернильница и кисточка — те же, которыми она пользовалась ещё ребёнком, когда училась писать под присмотром матери. Тогда чернила пахли цветами, и письма были счастливыми. Теперь они пахли горечью, и письма были о боли. Она обмакнула кисточку в чернильницу, подержала секунду, стряхивая лишнее, и начала писать. Её почерк был мелким, аккуратным, без единой помарки — как у человека, который привык, что каждое его слово может стать последним. Пальцы не дрожали, дыхание было ровным, только глаза — тёмные, глубокие — смотрели на бумагу с такой тоской, будто она писала не письмо, а прощание. «Ли Мей, Я получила твоё письмо. Спасибо, что не оставила Рэя одного. Ты поступила правильно. Я знаю, что такое остаться под дождём без надежды. Знаю, что такое ждать тех, кто не придёт. Ты дала ему тепло и веру. Это больше, чем могли дать те, кто его бросил. Я поговорила с ними. Спросила прямо: «Вы знаете Рэя?». Они сказали: «Нет». «И знать не хотим». «Да кто это вообще?». Они врали. Я видела. Их глаза, их дрожащие хвосты, их сжатые кулаки. Они знают его. Они помнят. Но они выбрали забыть. Потому что так легче. Потому что признать, что ты предал друга, — слишком больно. А врать себе — привычка, от которой трудно избавиться. Мне очень жаль, Ли Мей. Но Рэя предали. Не враги, не чужие, не те, кто желал ему зла. Те, кого он любил. Те, кого ждал. Те, ради кого выходил под дождь и кричал в пустоту их имена. Они сказали, что не знают его. Вычеркнули из памяти. Как будто его никогда не было. Я не знаю, вернутся ли они когда-нибудь к нему. Не знаю, одумаются ли, поймут ли, что сделали. Но я знаю одно: правда должна быть сказана. Даже если она делает больно. Даже если после неё невозможно смотреть в глаза. Даже если она рушит всё, что ты строил. Передай Рэю, что я прошу у него прощения. За них. За себя. За всех, кто когда-то предал и был предан. И скажи ему, что он не один. У него есть ты. И, если он захочет, у него буду я. Мы найдём способ его защитить. Китана». Она свернула письмо, капнула чернил на край, прижала печатью — маленькой, в виде веера, который всегда носила с собой. Потом встала и подошла к Рейдену, который стоял у окна, глядя на золотистое небо Эдении. — Отправь, — сказала она, протягивая свиток. Рейден взял письмо, кивнул и исчез — без вспышки, без грома, просто растворился в воздухе, как утренний туман. Ли Мей сидела в монастыре у костра. Рядом, свернувшись калачиком на циновке, спал Рэй — его грива уже высохла и снова топорщилась в разные стороны, дыхание было ровным, и он даже улыбался во сне. Наверное, видел что-то хорошее. Наверное, видел их. Воздух перед ней дрогнул. Из ниоткуда появился Рейден — высокий, в тёмно-синей мантии, без шляпы, со светлыми волосами, падавшими на плечи. В руке он держал письмо, скреплённое печатью в виде веера. — От Китаны, — сказал он и протянул свиток. Ли Мей взяла письмо. Рейден кивнул и исчез так же внезапно, как и появился, оставив её в тишине, нарушаемой только потрескиванием дров и тихим дыханием спящего львёнка. Она разорвала печать, развернула бумагу и начала читать. Сначала медленно, водя пальцем по строкам, потом быстрее, потому что почерк Китаны был мелким, но чётким, и каждое слово ложилось в сознание, как камень в воду — с тяжёлым, необратимым всплеском. Ли Мей не плакала. Она давно разучилась плакать. Только пальцы, сжимавшие бумагу, побелели, а дыхание стало прерывистым — как у человека, который увидел то, что надеялся никогда не увидеть. — Мне очень жаль... — прошептала она, когда дочитала до конца. Её голос дрогнул, но она сдержалась. — Но... Рэя предали. Она опустила письмо на колени и посмотрела на спящего львёнка. Он спал, не зная, что его друзья только что отреклись от него. Не зная, что его имя стало чужим для тех, кто когда-то звал его по ночам. Не зная, что он больше не нужен тем, для кого был готов бежать под дождь и кричать в пустоту. — Прости, малыш, — сказала Ли Мей, погладив Рэя по голове. — Прости, что я не могу сказать тебе правду. Не сегодня. Она отложила письмо, подбросила в костёр несколько поленьев и села у стены, скрестив ноги. Огонь взметнулся, осветил её лицо — смуглое, обветренное, с острыми скулами и твёрдой линией подбородка. Глаза её смотрели на пламя, и в них отражалось всё — боль, гнев, усталость и надежда, которая никак не хотела умирать. — Когда-нибудь, — прошептала она. — Когда-нибудь они поймут. И будет поздно. Но ты будешь знать, что ты не один. Она замолчала. В монастыре было тихо. Только ветер шумел за стенами да дождь барабанил по крыше. А где-то далеко, в Эдении, Китана сидела у окна и смотрела на золотистое небо, думая о том, что предательство — это не когда тебя бьют. А когда говорят: «Я тебя не знаю». Рэй вернулся после прогулки в монастырь. Он ходил недолго — всего полчаса, может быть, сорок минут. Просто побродить по лесу, посмотреть на сосны, которые тянулись к небу своими колючими лапами, на мокрую землю, где ещё остались лужи после вчерашнего дождя, на небо — серое, низкое, которое, казалось, можно было достать рукой. В лесу было тихо. Птицы не пели — они вообще перестали петь в последние дни, как будто чувствовали, что в мире что-то пошло не так. Только ветер шумел в кронах да редкие капли срывались с листьев и падали на его гриву, заставляя его вздрагивать и встряхивать головой. Он вошёл в монастырь, отряхнул лапы о каменный порог — как его учила мама: «Не тащи грязь в дом, Рэй, я только полы вымыла». Хотя в монастыре полы были каменными, и грязь на них была незаметна, но привычка осталась. Внутри пахло дымом, сухой травой и чем-то сладковатым — может быть, ладаном, который Ли Мей зажгла у статуи Будды. Огонь в костре почти погас, только красные угли напоминали о том, что когда-то здесь было тепло. Ли Мей сидела на циновке у стены, скрестив ноги, и держала в руках сложенный лист бумаги. Её лицо было спокойным — слишком спокойным, как будто она только что закончила разговор с кем-то, кого боялась, но не показала этого. — Ну что... — сказал Рэй, подходя ближе и садясь напротив неё. Он положил лапы на колени, выпрямил спину и посмотрел на неё снизу вверх. В его глазах — больших, карих, с золотистыми искорками — застыло ожидание. Не надежда — нет, он уже почти перестал надеяться. Просто ожидание. Как у человека, который ждёт приговора и знает, что он будет суровым, но хочет услышать его своими ушами. — Написала? Ли Мей посмотрела на него. В её глазах — тёмных, глубоких, как колодцы, — что-то дрогнуло. Может быть, жалость. Может быть, боль. Она отвела взгляд, посмотрела на огонь, потом снова на Рэя. — Ээ... — протянула она, как будто не знала, что сказать, хотя знала. Она готовилась к этому разговору всё время, пока он гулял. Обдумывала каждое слово, каждую интонацию, каждый взгляд. — Да. И ответ пришёл. Она замолчала. Рэй замер. — И? — спросил он, и его голос дрогнул — всего на секунду, всего на полтона, но Ли Мей услышала. — Они очень скучают по тебе, — сказала она и улыбнулась. Улыбка вышла кривой, неловкой — она вообще не умела улыбаться, потому что её лицо привыкло к другим выражениям: гневу, боли, усталости. Но сейчас она улыбнулась. Для него. Ради него. — Правда? — глаза Рэя расширились, и в них вспыхнуло что-то, чего Ли Мей не видела уже несколько дней. Надежда. Чистая, детская, слепая надежда, которая не знает, что её могут обмануть. — Они скучают? Лео? Тиг? Яра? Мила? — Все они, — кивнула Ли Мей. — Очень скучают. Говорят, что скоро вернутся. Что у них просто... — она запнулась, подбирая слова, — просто есть важные дела. Но как только закончат, сразу приедут. — А что за дела? — спросил Рэй, впиваясь в неё взглядом. — Они стали героями? Спасают мир? — Типа того, — ответила Ли Мей, отводя глаза. Она не могла смотреть на него — на его доверчивое лицо, на его распахнутые глаза, на его улыбку, которая стала шире, чем за все предыдущие дни. — Я так и знал, — сказал Рэй, и голос его зазвенел от счастья. — Я знал, что они не забыли меня! Знал, что они вернутся! Я же говорил: друзья не бросают! Он вскочил на ноги, закружился по монастырю, чуть не налетев на статую Будды, и рассмеялся — громко, заливисто, впервые за много дней. — Я так и знал! Ли Мей сидела неподвижно и смотрела на него. На его счастье. На его радость. На его веру в то, что друзья не бросают. А в душе у неё что-то разрывалось на части. Потому что она знала правду. Потому что она читала письмо Китаны. Потому что она видела, как Лео, Тиг, Яра и Мила сказали: «Нет, не знаем его. И знать не хотим». — Ли Мей! — Рэй подбежал к ней, схватил её за руку. — А они сказали что-нибудь ещё? Ну, обо мне? Что они делают? Когда приедут? Можно я им тоже напишу? — Можно, — сказала Ли Мей, хотя знала, что письма никто не получит. Или получит, но не ответит. — Но завтра. Сегодня уже поздно. Ложись спать. — Ну, Ли Мей! — протянул Рэй, но она покачала головой. — Завтра, малыш. Обещаю. Рэй вздохнул, но послушался. Он подошёл к циновке, завернулся в одеяло, лёг на спину и уставился в потолок. В его глазах всё ещё горело счастье — такое яркое, такое живое, что Ли Мей стало физически больно. — Они скучают по мне, — прошептал он, закрывая глаза. — Они правда скучают. И заснул. С улыбкой на губах. Ли Мей сидела рядом и смотрела на него. — Прости, малыш, — прошептала она. — Прости, что я вру. Но правда убьёт тебя. А так... у тебя есть надежда. И это всё, что я могу тебе дать. Она отвернулась к костру, подбросила дров и закрыла глаза. В монастыре снова стало тихо. Только угли потрескивали да ветер шумел за стенами. А где-то далеко, в Эдении, Китана сжимала в руках ответное письмо и не знала, что с ним делать. Потому что правда была слишком жестокой даже для неё. Ли Мей ушла не надолго — так она сказала. Всего на несколько минут. Ей нужно было проверить, не подошёл ли кто к воротам монастыря, не зажёгся ли в лесу чужой огонь, не залаяли ли собаки в соседней деревне. Она не хотела брать Рэя с собой — на улице было сыро и холодно, а он только что высох после вчерашнего дождя. «Посиди здесь, малыш, я быстро», — сказала она, накидывая плащ и застёгивая пояс с коротким мечом. Рэй кивнул и остался. В монастыре было тихо. Огонь в костре почти погас, только красные угли напоминали о том, что когда-то здесь было тепло. Рэй сидел на циновке, обхватив колени лапами, и смотрел на статую Будды. Каменное лицо улыбалось, полузакрытые глаза смотрели куда-то вдаль, сквозь стены, сквозь время, сквозь саму тьму, которая иногда заглядывала в это убежище. Рэй подумал, что Будда, наверное, всё знает. Знает про Лео, про Тига, про Яру, про Милу. Знает, что они вернутся. Знает, что они скучают. Ли Мей сказала, что они скучают. Значит, так и есть. Но где-то глубоко внутри, в том месте, где живёт та самая тьма, которую не могут прогнать даже самые яркие костры, что-то царапало его изнутри. Сомнение. Оно поднималось откуда-то из желудка, из груди, из горла, заставляя его нервно теребить край одеяла и кусать губу. «А вдруг она врёт? — спросил его внутренний голос. — Вдруг никакого письма не было? Вдруг она просто не хочет, чтобы ты плакал?». — Нет, — прошептал Рэй вслух. — Ли Мей не врёт. Она добрая. Она спасла меня. Она сказала, что напишет. И ответ пришёл. Они скучают. Они вернутся. Он кивнул своим мыслям и хотел уже отвлечься на что-нибудь другое, как вдруг заметил. На циновке, где сидела Ли Мей, у самой стены, лежал лист бумаги. Сложенный вчетверо, с неровными краями — там, где печать была сорвана второпях. Бумага была тонкой, почти прозрачной, с водяными знаками, которые мерцали в свете углей. Рэй замер. — Это письмо? — спросил он вслух, хотя спросить было некого. Он знал, что Ли Мей ушла. Он знал, что она не разрешила бы ему трогать её вещи. Но любопытство — оно всегда сильнее запретов. Он подполз на четвереньках, протянул лапу, взял бумагу. Пальцы дрожали. Он развернул лист — и начал читать. Сначала не понял. Слова были сложными, некоторые он не знал, некоторые пропускал, чтобы уловить смысл. «Я поговорила с ними... Спросила прямо... Вы знаете Рэя?». Сердце пропустило удар. «Они сказали: «Нет». «И знать не хотим». «Да кто это вообще?». Руки задрожали сильнее. «Они врали. Я видела. Их глаза, их дрожащие хвосты, их сжатые кулаки. Они знают его. Они помнят. Но они выбрали забыть... признать, что ты предал друга, — слишком больно...». Строчки поплыли перед глазами. Рэй перестал разбирать буквы — они расплывались в мокрых пятнах, которые становились всё больше и больше. «Мне очень жаль, Ли Мей. Но Рэя предали». Он дочитал до конца. Перечитал ещё раз. И ещё. И ещё — пока слова не врезались в его памись раскалённым железом, оставляя рубцы, которые не заживут никогда. — Они не скучают, — прошептал он. — Они меня не помнят. Они сказали, что не знают меня. И знать не хотят. Письмо выпало из его лап и упало на пол. Рэй смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Слёзы текли по щекам — крупные, горячие, они капали на бумагу, на его лапы, на циновку. — Они меня предали, — сказал он, и голос его сорвался. Он схватил письмо, сжал в кулаках, рванул — и бумага разорвалась пополам. Потом ещё раз, и ещё, и ещё, пока от письма не остались только мелкие клочки, которые он разбросал по полу, как осенние листья. — Ненавижу! — закричал он, вскакивая на ноги. — Ненавижу их! Ненавижу эту школу! Ненавижу героев! Ненавижу всё! Он метнулся к выходу, распахнул тяжёлую деревянную дверь — она поддалась не сразу, но он нажал плечом, и она открылась. Снаружи его встретил холодный ветер и мелкий, противный дождь, который сразу прибил его гриву к голове, залепил глаза, забрался под одежду. — И тебя ненавижу! — крикнул он небу и побежал. Он бежал по лесу, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, корни норовили поставить подножку, но он не останавливался. Споткнулся, упал, разодрал коленку, вскочил и побежал дальше. В голове крутилось одно: «Они меня предали. Они сказали, что не знают меня. Они меня не любят. Они меня забыли». Слёзы мешали смотреть, но он всё равно бежал, потому что если остановится — раздавит. Боль. Обида. Отчаяние. — Я никому не нужен! — закричал он, выбежав на поляну. — Ни Лео, ни Тиг, ни Яра, ни Мила! Даже Ли Мей мне соврала! Даже она! Он остановился, тяжело дыша. Дождь лил как из ведра, ветер выл в ушах. Рэй стоял посреди поляны, весь мокрый, грязный, с разбитой коленкой и разорванной футболкой, и плакал навзрыд, не скрываясь, не стесняясь. — За что? — спросил он у неба. — За что вы меня бросили? Я же вас ждал... Я болел, я считал дни, я искал вас везде... А вы... вы меня предали. Он опустился на колени, уткнулся лицом в мокрую траву и зарыдал так, как рыдают только дети, у которых отняли самое дорогое. Не игрушку, не сладость — надежду. А где-то далеко, в монастыре, Ли Мей вернулась и увидела разорванное письмо на полу, распахнутую дверь и пустую циновку, на которой ещё несколько минут назад сидел маленький львёнок. — Рэй! — крикнула она, выбегая под дождь. — РЭЙ! Но лес молчал. И дождь молчал. И ветер молчал. Только эхо её голоса разнеслось по полянам и умерло где-то в чащобе, не найдя ответа. — Я НЕНАВИЖУ ЭТУ ЖИЗНЬ! Рэй упал на колени посреди мокрой поляны. Трава была холодной, мокрой, она прилипала к шерсти, леденила колени, но он не чувствовал ничего. Внутри была только пустота. Чёрная, звенящая пустота, в которой не осталось места ни надежде, ни боли, ни даже страху. Только одна мысль — острая, как лезвие, царапающая изнутри, заставляющая его сжимать кулаки и скрежетать зубами. — Я хочу умереть, — прошептал он, глядя в серое небо, с которого всё ещё лил дождь. Капли падали на его лицо, смешиваясь со слезами, стекали по щекам, по шее, по груди. — Хочу вскрыть вены... Он посмотрел на свои лапы. Маленькие, дрожащие, с тонкими когтями, которыми он когда-то рисовал картинки для друзей. Картинки, которые никто не увидит. Картинки, которые никому не нужны. — Хочу повеситься... — продолжил он, и голос его стал каким-то чужим, надломленным, как ветка, которую согнули слишком сильно и вот-вот сломают. — Чтобы меня не вспомнили... никогда... чтобы моего имени не было... чтобы я исчез... как будто меня и не было... Он замолчал. Ветер выл в ушах, дождь хлестал по лицу, но он не двигался. Стоял на коленях посреди поляны, маленький, мокрый, разбитый, и смотрел в никуда. — Я лучше спрыгну... — прошептал он. — С обрыва. С моста. С крыши. Лишь бы не чувствовать эту боль. Лишь бы не знать, что они меня предали. Лишь бы не помнить, что я был им не нужен... Он закрыл глаза и медленно, очень медленно, повалился на бок. Трава приняла его, холодная и равнодушная. Рэй свернулся калачиком, как делал всегда, когда хотел спрятаться от всего мира, и затих. Только плечи его вздрагивали — мелко, судорожно. — Лео... — прошептал он. — Тиг... Яра... Мила... Зачем вы так со мной? Я же вас любил... Я же ждал... Я же верил... А Ли Мей искала его везде. Она бегала по лесу, заглядывая под каждый куст, за каждое дерево. Она звала его по имени, срывая голос, не замечая, как ветки хлещут по лицу, как сапоги вязнут в грязи, как дождь заливает глаза. Она заглянула в овраг, где можно было сломать шею, — пусто. Она заглянула в старую беседку, где дети когда-то играли в прятки, — пусто. Она забежала на мост через реку, вглядываясь в тёмную воду, — пусто. — РЭЙ! — кричала она. — ОТЗОВИСЬ! Лес молчал. Только дождь шумел да ветер выл, как будто оплакивал кого-то. Она вернулась в монастырь через три часа. Уставшая, промокшая до нитки, злая и испуганная одновременно. Села на циновку, положила руки на колени и закрыла глаза. Сделала глубокий вдох — как учили её когда-то, в другой жизни, когда мир был проще. Выдохнула. Открыла глаза. Костер почти погас. Угли уже не краснели — только белый пепел напоминал о том, что когда-то здесь был огонь. Рядом валялись клочки разорванного письма, и Ли Мей, не глядя, собрала их в горсть и бросила в камин. Бумага вспыхнула, пожелтела, почернела и рассыпалась в пепел. — Прости, Рэй, — прошептала она. — Я не должна была оставлять письмо. Я не должна была врать. Я не должна была... Она не договорила. Она взяла чистый лист бумаги, кисточку, чернильницу и начала писать. Рука её дрожала — впервые за много лет. Она не могла контролировать эту дрожь, как не могла контролировать дождь или ветер. «Китана! Рэй всё узнал! Он прочитал письмо! Он сбежал! Я искала его несколько часов, обошла весь лес, заглянула в овраги, на мост, в старую беседку — его нигде нет! Он плакал, он кричал, он говорил, что хочет умереть! Китана, он ребёнок, он не понимает, что говорит, но он в отчаянии! Я боюсь, что он сделает что-то с собой! Я боюсь, что не успею! Пожалуйста, помоги! Скажи, что делать! Где его искать?! Я не могу его потерять, Китана, не могу! Он единственный, кто дал мне надежду, что этот мир ещё можно спасти! Ли Мей». Она свернула письмо, запечатала его печатью из сургуча — капнула на край, прижала амулетом с изображением меча и веера — и закрыла глаза. — Рейден! — крикнула она в пустоту. — Сюда! Воздух в монастыре дрогнул. Из ниоткуда появился Рейден — высокий, в тёмно-синей мантии, с серебряными молниями, которые сегодня почему-то не двигались. Глаза его светились белым светом, но в этом свете не было ни грозы, ни величия — только усталость. — Отдай Китане, — Ли Мей протянула письмо, и Рейден взял его. Он кивнул — молча, без слов — и исчез так же внезапно, как и появился. Только лёгкий запах озона напомнил о том, что он здесь был. Эдения. Дворец. Рейден появился в тронном зале, где Китана сидела у окна и смотрела на золотистое небо. Она не спала — она вообще перестала спать с тех пор, как дети рассказали ей про Рэя. Перед ней стояла чашка с травяным чаем, давно остывшим, и лежал свиток, который она пыталась читать, но слова не складывались в предложения. — Тебе письмо, — сказал Рейден, протягивая свиток. Китана взяла его, развернула, начала читать. Сначала медленно — водя пальцем по строкам, как учили в детстве, когда мать сидела рядом и поправляла её, если она пропускала иероглифы. Потом быстрее — потому что почерк Ли Мей был неровным, торопливым, и в этой торопливости читался ужас. Потом — очень быстро, проглатывая слова, не успевая осмысливать. «Рэй всё узнал! Он прочитал письмо! Он сбежал!.. Он говорил, что хочет умереть!.. Я боюсь, что он сделает что-то с собой!..» Китана дочитала до конца, опустила письмо на колени, закрыла глаза. И заплакала. Не так, как плачет воин, сдерживая слёзы, чтобы никто не видел. И не так, как плачет принцесса, роняя жемчужные капли на бархатную подушку. Она заплакала как мать, которая потеряла ребёнка. Даже если этот ребёнок был не её. Даже если она видела его всего раз на фотографии. Даже если он был из другого мира. — Он убьёт себя, — прошептала она. — Если мы не найдём его... он убьёт себя. Она подняла голову и посмотрела на Рейдена. — Найди его, — сказала она. — Пожалуйста. Ты бог. Ты можешь всё. Найди его. — Попробую, — ответил Рейден и исчез. Китана осталась одна. Она сидела у окна, сжимая в руках письмо Ли Мей, и смотрела на золотистое небо, которое ничего не знало о боли. Ни о его, ни о её, ни о тех, кто когда-то предал и был предан. — Рэй, — прошептала она. — Держись. Мы идём. А где-то далеко, в лесу, под холодным дождём, маленький львёнок лежал на мокрой траве и смотрел в небо. — За что? — спросил он в шестой раз. Небо не ответило. И никто не ответил. Китана не выдержала. Она сидела у окна с письмом Ли Мей в руках, и внутри неё что-то ломалось — не постепенно, не по кусочкам, а сразу, как стеклянная ваза, которую уронили на каменный пол. Тысяча осколков, каждый из которых впивался в сердце. Рэй. Маленький львёнок, которого она никогда не видела, но который почему-то стал для неё родным. Рэй, который ждал под дождём, верил, надеялся, а потом прочитал письмо и сбежал. Рэй, который сказал, что хочет умереть. Она встала. Скомканное письмо выпало из рук и упало на пол, но она даже не заметила. Её лицо было бледным — белее обычного, белее мрамора, из которого были вырезаны колонны этого дворца. Глаза горели — не тем ровным, холодным огнём, которым они горели на поле боя, а каким-то другим, бешеным, всепожирающим. — СЮДА ИДИТЕ!!!! — закричала она. Её голос разнёсся по залу, ударился о стены, отразился, вернулся эхом, умножился. Дети, которые сидели в другом конце зала — кто-то играл, кто-то просто лежал на шкурах, глядя в потолок, кто-то о чём-то шептался, — вздрогнули. Кто-то вскочил на ноги, кто-то прижался к стене. Даже Али, самый смелый из них, замер с открытым ртом. — ВСЕ!!!! НЕМЕДЛЕННО!! В зал вбежали Лю Кан и Лю Цзянь. Они были в своих обычных одеждах — Лю Кан в тёмно-синей куртке с драконами, Лю Цзянь в сером халате, подпоясанном верёвкой. В руках у младшего брата был посох, который он, кажется, схватил на автомате, услышав крик. Они переглянулись, не понимая, что происходит. — Че такое? — спросил Лю Кан, подходя ближе. — Рэй пропал! — Китана едва сдерживалась, чтобы не сорваться на крик снова. — Да кто такой Рэй? — спросил Тиг. Он стоял в стороне, скрестив лапы на груди, и в его голосе звучало такое искреннее недоумение, что Китана почувствовала, как у неё закипает кровь. — ДУРАКА ВЫКЛЮЧИ!!! Китана шагнула к нему так быстро, что Тиг невольно отступил назад. Её веера за спиной звенели — не от ветра, от ярости, которая переполняла её тело и не находила выхода. — ТЫ САМ ПРЕКРАСНО ЗНАЕШЬ, КТО ЭТО! ПРОСТО ПЫТАЕШЬСЯ КАЗАТЬСЯ, ЧТО НЕ ЗНАЕШЬ ЕГО! Она схватила письмо Ли Мей, которое кто-то поднял с пола — кажется, Ния, — и сунула его в лапы ближайшему ребёнку. — ЧИТАЙТЕ ПИСЬМО! Дети сбились в кучу, разворачивая бумагу дрожащими пальцами. Кто-то читал вслух, кто-то просто заглядывал через плечо, но каждое слово падало на них, как камень. «Рэй всё узнал! Он прочитал письмо! Он сбежал! Я искала его несколько часов... Он говорил, что хочет умереть!» Али опустил письмо. Его лицо — обычно такое самоуверенное, с вечно прищуренными глазами и лёгкой усмешкой на губах — вдруг стало белым, как мел. — ЕСЛИ ЧТО-ТО С НИМ СЛУЧИТСЯ... — Китана обвела взглядом всех — Лео, Тига, Яру, Милу, Кубу, даже харзов, которые жались у стены, — и в её голосе зазвучало такое, от чего у них по коже побежали мурашки. — ЭТО ВАША ВИНА! — Мы не... — начал было Лео, но Китана не дала ему договорить. — ПРЕДАТЬ ДРУГА РАДИ СТАТУСА СУПЕРГЕРОЯ? — Она почти кричала, и её крик был страшнее любого рыка, потому что в нём не было звериной ярости — была человеческая боль. — ЭТО НЕ ПРОЩАЕТСЯ! ЭТО БЕСПОЩАДНО! Она перевела дыхание. Её грудь ходила ходуном, кулаки были сжаты так сильно, что ногти впивались в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. — Я ПОПРОШУ ЛИ МЕЙ, ЧТОБЫ ОНА, ЕСЛИ НАЙДЁТ ЕГО, НАСТРАИВАЛА ЕГО ПРОТИВ ВАС! — сказала она, и в её голосе не было истерики — только холодная, расчётливая жестокость. — ЧТОБЫ ОН СТАЛ ВАШИМ ВРАГОМ! — Что? — выдохнула Яра. — Зачем? — ЗАТЕМ! — Китана шагнула к ней, и кошка отшатнулась. — ЧТОБЫ ВЫ ЗНАЛИ, КАКОГО ЭТО, КОГДА ТОТ, КОГО ВЫ ПРЕДАЛИ, СМОТРИТ НА ВАС С НЕНАВИСТЬЮ! КОГДА ОН ЖЕЛАЕТ ВАМ СМЕРТИ! КОГДА ОН СТАНОВИТСЯ ТЕМ, КОГО ВЫ БОИТЕСЬ! Она посмотрела на Али, который стоял, опустив голову. — МНЕ ПЛЕВАТЬ, ДАЖЕ ЕСЛИ ВАС УБЬЮТ! — сказала она, и её голос вдруг стал тихим, почти спокойным. — ВЫ САМИ ВИНОВАТЫ! — Какие мы злые, — тихо сказал Али, не поднимая глаз. — ЗАКРОЙ РОТ! — Китана повернулась к нему. — ИНАЧЕ ВСЕ ЗУБЫ ВЫБЬЮ! Она снова перевела дыхание. В зале было тихо — так тихо, что слышно было, как за окном ветер шевелит листву и как где-то далеко, в другой части дворца, капает вода. — Блять, — сказала она, и это слово прозвучало так чуждо в её устах, что дети переглянулись. — Рэй младше вас всех! Она посмотрела на Соню — маленькую кошечку с часами на запястье, которая съёжилась у колонны. — Ну... не считая Сони, ей шесть, а Васе — семь. Но ему тоже семь лет! ВЫ ПОНИМАЕТЕ, ЧТО У НЕГО НЕОКРЕПШАЯ ПСИХИКА? ИЛИ ЧТО? — И что? — спросил Али, и в его голосе снова появился вызов. — Он не супергерой. Китана посмотрела на него. Долго. Так, что Али опустил глаза первым. — Какие вы мрази, — сказала она тихо. — Сука. Предали друга ради звания супергероя. Она обвела взглядом толпу и ткнула пальцем в Лео, Тига, Яру, Милу, Кубу и харзов. — А я щас про них говорю. Про вас. Никто не возразил. Даже харзы молчали — те самые, которые обычно не могли заткнуться ни на минуту, — и их хвосты были поджаты, а уши прижаты к головам. — А ты, Али, — Китана перевела взгляд на львёнка, — ты головой думаешь? Тебе плевать, что он маленький? Что он верил вам? Ждал? Болел, считал дни, когда вы вернётесь, а вы даже не вспомнили о нём? — Мы... — начал Али, но Китана его перебила. — Я вынуждена вас изгнать! — сказала она. — Эй! — Али поднял голову, и в его глазах загорелся страх. — Ты не можешь! У нас нет другого места! Нас убьют! — Это не моя проблема, — ответила Китана, и её голос был холодным, как лёд. Она повернулась к Лю Кану и Лю Цзяню. — Лю Кан! Лю Цзянь! Скажите Китане, что она не права! — крикнул Тиг, его полосы на лбу собрались в складки. — Скажите ей! — Че вы молчите? — спросил Бао. Тишина. Лю Кан смотрел в пол. Лю Цзянь — на статую Будды, которая улыбалась своей каменной улыбкой. Никто из них не произнёс ни слова. — Так она всё по факту сказала, — сказал Бао, и его голос прозвучал тихо, но отчётливо. Он повернулся к Али. — Вы предали друга. А она хочет его защитить. Имеет право. — Но мы... — начал было Тиг. — Закрой рот, — сказал Бао. — Ты и так наговорил достаточно. Китана стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на детей. На тех, кто предал. На тех, кто молчал. На тех, кто, возможно, уже начал понимать, что дружба — это не когда тебе удобно, а когда ты готов быть рядом, даже если это не приносит тебе славы. — У вас есть час, — сказала она. — Собрать вещи и убраться из моего дворца. — Куда мы пойдём? — спросила Мила, и её голос дрожал. — Не знаю, — ответила Китана. — Мне всё равно. Она повернулась и пошла к выходу, оставив детей в тишине. А где-то далеко, в лесу, под холодным небом, маленький львёнок всё ещё лежал на мокрой траве и смотрел в никуда. — Они меня предали, — прошептал он в сотый раз. И никто не ответил. Китана не выдержала. Она сидела у окна с письмом Ли Мей в руках, и внутри неё что-то ломалось — не постепенно, не по кусочкам, а сразу, как стеклянная ваза, которую уронили на каменный пол. Тысяча осколков, каждый из которых впивался в сердце. Рэй. Маленький львёнок, которого она никогда не видела, но который почему-то стал для неё родным. Рэй, который ждал под дождём, верил, надеялся, а потом прочитал письмо и сбежал. Рэй, который сказал, что хочет умереть. Она встала. Скомканное письмо выпало из рук и упало на пол, но она даже не заметила. Её лицо было бледным — белее обычного, белее мрамора, из которого были вырезаны колонны этого дворца. Глаза горели — не тем ровным, холодным огнём, которым они горели на поле боя, а каким-то другим, бешеным, всепожирающим. — СЮДА ИДИТЕ!!!! — закричала она. Её голос разнёсся по залу, ударился о стены, отразился, вернулся эхом, умножился. Дети, которые сидели в другом конце зала — кто-то играл, кто-то просто лежал на шкурах, глядя в потолок, кто-то о чём-то шептался, — вздрогнули. Кто-то вскочил на ноги, кто-то прижался к стене. Даже Али, самый смелый из них, замер с открытым ртом. — ВСЕ!!!! НЕМЕДЛЕННО!! В зал вбежали Лю Кан и Лю Цзянь. Они были в своих обычных одеждах — Лю Кан в тёмно-синей куртке с драконами, Лю Цзянь в сером халате, подпоясанном верёвкой. В руках у младшего брата был посох, который он, кажется, схватил на автомате, услышав крик. Они переглянулись, не понимая, что происходит. — Че такое? — спросил Лю Кан, подходя ближе. — Рэй пропал! — Китана едва сдерживалась, чтобы не сорваться на крик снова. — Да кто такой Рэй? — спросил Тиг. Он стоял в стороне, скрестив лапы на груди, и в его голосе звучало такое искреннее недоумение, что Китана почувствовала, как у неё закипает кровь. — ДУРАКА ВЫКЛЮЧИ!!! Китана шагнула к нему так быстро, что Тиг невольно отступил назад. Её веера за спиной звенели — не от ветра, от ярости, которая переполняла её тело и не находила выхода. — ТЫ САМ ПРЕКРАСНО ЗНАЕШЬ, КТО ЭТО! ПРОСТО ПЫТАЕШЬСЯ КАЗАТЬСЯ, ЧТО НЕ ЗНАЕШЬ ЕГО! Она схватила письмо Ли Мей, которое кто-то поднял с пола — кажется, Ния, — и сунула его в лапы ближайшему ребёнку. — ЧИТАЙТЕ ПИСЬМО! Дети сбились в кучу, разворачивая бумагу дрожащими пальцами. Кто-то читал вслух, кто-то просто заглядывал через плечо, но каждое слово падало на них, как камень. «Рэй всё узнал! Он прочитал письмо! Он сбежал! Я искала его несколько часов... Он говорил, что хочет умереть!» Али опустил письмо. Его лицо — обычно такое самоуверенное, с вечно прищуренными глазами и лёгкой усмешкой на губах — вдруг стало белым, как мел. — ЕСЛИ ЧТО-ТО С НИМ СЛУЧИТСЯ... — Китана обвела взглядом всех — Лео, Тига, Яру, Милу, Кубу, даже харзов, которые жались у стены, — и в её голосе зазвучало такое, от чего у них по коже побежали мурашки. — ЭТО ВАША ВИНА! — Мы не... — начал было Лео, но Китана не дала ему договорить. — ПРЕДАТЬ ДРУГА РАДИ СТАТУСА СУПЕРГЕРОЯ? — Она почти кричала, и её крик был страшнее любого рыка, потому что в нём не было звериной ярости — была человеческая боль. — ЭТО НЕ ПРОЩАЕТСЯ! ЭТО БЕСПОЩАДНО! Она перевела дыхание. Её грудь ходила ходуном, кулаки были сжаты так сильно, что ногти впивались в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. — Я ПОПРОШУ ЛИ МЕЙ, ЧТОБЫ ОНА, ЕСЛИ НАЙДЁТ ЕГО, НАСТРАИВАЛА ЕГО ПРОТИВ ВАС! — сказала она, и в её голосе не было истерики — только холодная, расчётливая жестокость. — ЧТОБЫ ОН СТАЛ ВАШИМ ВРАГОМ! — Что? — выдохнула Яра. — Зачем? — ЗАТЕМ! — Китана шагнула к ней, и кошка отшатнулась. — ЧТОБЫ ВЫ ЗНАЛИ, КАКОГО ЭТО, КОГДА ТОТ, КОГО ВЫ ПРЕДАЛИ, СМОТРИТ НА ВАС С НЕНАВИСТЬЮ! КОГДА ОН ЖЕЛАЕТ ВАМ СМЕРТИ! КОГДА ОН СТАНОВИТСЯ ТЕМ, КОГО ВЫ БОИТЕСЬ! Она посмотрела на Али, который стоял, опустив голову. — МНЕ ПЛЕВАТЬ, ДАЖЕ ЕСЛИ ВАС УБЬЮТ! — сказала она, и её голос вдруг стал тихим, почти спокойным. — ВЫ САМИ ВИНОВАТЫ! — Какие мы злые, — тихо сказал Али, не поднимая глаз. — ЗАКРОЙ РОТ! — Китана повернулась к нему. — ИНАЧЕ ВСЕ ЗУБЫ ВЫБЬЮ! Она снова перевела дыхание. В зале было тихо — так тихо, что слышно было, как за окном ветер шевелит листву и как где-то далеко, в другой части дворца, капает вода. — Блять, — сказала она, и это слово прозвучало так чуждо в её устах, что дети переглянулись. — Рэй младше вас всех! Она посмотрела на Соню — маленькую кошечку с часами на запястье, которая съёжилась у колонны. — Ну... не считая Сони, ей шесть, а Васе — семь. Но ему тоже семь лет! ВЫ ПОНИМАЕТЕ, ЧТО У НЕГО НЕОКРЕПШАЯ ПСИХИКА? ИЛИ ЧТО? — И что? — спросил Али, и в его голосе снова появился вызов. — Он не супергерой. Китана посмотрела на него. Долго. Так, что Али опустил глаза первым. — Какие вы мрази, — сказала она тихо. — Сука. Предали друга ради звания супергероя. Она обвела взглядом толпу и ткнула пальцем в Лео, Тига, Яру, Милу, Кубу и харзов. — А я щас про них говорю. Про вас. Никто не возразил. Даже харзы молчали — те самые, которые обычно не могли заткнуться ни на минуту, — и их хвосты были поджаты, а уши прижаты к головам. — А ты, Али, — Китана перевела взгляд на львёнка, — ты головой думаешь? Тебе плевать, что он маленький? Что он верил вам? Ждал? Болел, считал дни, когда вы вернётесь, а вы даже не вспомнили о нём? — Мы... — начал Али, но Китана его перебила. — Я вынуждена вас изгнать! — сказала она. — Эй! — Али поднял голову, и в его глазах загорелся страх. — Ты не можешь! У нас нет другого места! Нас убьют! — Это не моя проблема, — ответила Китана, и её голос был холодным, как лёд. Она повернулась к Лю Кану и Лю Цзяню. — Лю Кан! Лю Цзянь! Скажите Китане, что она не права! — крикнул Тиг, его полосы на лбу собрались в складки. — Скажите ей! — Че вы молчите? — спросил Бао. Тишина. Лю Кан смотрел в пол. Лю Цзянь — на статую Будды, которая улыбалась своей каменной улыбкой. Никто из них не произнёс ни слова. — Так она всё по факту сказала, — сказал Бао, и его голос прозвучал тихо, но отчётливо. Он повернулся к Али. — Вы предали друга. А она хочет его защитить. Имеет право. — Но мы... — начал было Тиг. — Закрой рот, — сказал Бао. — Ты и так наговорил достаточно. Китана стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на детей. На тех, кто предал. На тех, кто молчал. На тех, кто, возможно, уже начал понимать, что дружба — это не когда тебе удобно, а когда ты готов быть рядом, даже если это не приносит тебе славы. — У вас есть час, — сказала она. — Собрать вещи и убраться из моего дворца. — Куда мы пойдём? — спросила Мила, и её голос дрожал. — Не знаю, — ответила Китана. — Мне всё равно. Она повернулась и пошла к выходу, оставив детей в тишине. А где-то далеко, в лесу, под холодным небом, маленький львёнок всё ещё лежал на мокрой траве и смотрел в никуда. — Они меня предали, — прошептал он в сотый раз. И никто не ответил. Их выгнали из дома. Дверь дворца закрылась за их спинами с глухим, окончательным стуком, как крышка гроба. Китана даже не посмотрела им вслед — развернулась и ушла вглубь зала, оставив детей стоять на пороге, сбившихся в кучу, растерянных, напуганных, впервые за долгое время не знающих, куда идти. На улице было золотисто — небо над Эдением всегда было золотистым, без солнца и без облаков, просто ровное, тёплое свечение, которое не знало ни дня, ни ночи. Дворец стоял на холме, и от его ворот вниз уходила широкая мраморная лестница, терявшаяся в парке с белыми деревьями и серебряными ручьями. Красиво. Но детям было не до красоты. Они стояли молча. Кто-то смотрел в землю, кто-то — на закрытую дверь, кто-то — в небо, которое не давало ответов. — И что делать? — сказал Бао, нарушая тишину. Его полосы на лбу собрались в складки, хвост опустился, в голосе не было страха — только растерянность, та самая, которая бывает у человека, который проснулся и понял, что его дом сгорел, а ему даже негде взять одеяло, чтобы укрыться от холода. — Искать себе дом, — ответил Лео. Его голос был ровным, почти безразличным, но пятнистые уши дрожали — мелко, судорожно, выдавая то, что он пытался скрыть. — Или пытаться найти Рейдена, — добавил Тиг, потирая всё ещё ноющую челюсть. Он посмотрел на небо, будто надеялся, что бог грома спустится к ним с золотистых высот и скажет: «Это была шутка, идите обратно». Но небо молчало. — Он нас не спасёт, — сказал Бао. — Он всегда на стороне Китаны. Мы для него — никто. — А мы и есть никто, — прошептала Мила, и её голос дрогнул. Она стояла чуть позади, прижимаясь плечом к Яре, и её глаза были красными, как будто она плакала, пока никто не видел. А она плакала. Она всегда плакала, когда никто не видел. Потому что Яра должна быть сильной. Яра — рысь, она не плачет. Не успел никто ответить, как мир вокруг них дрогнул. Не так, как дрожит земля при землетрясении — нет. Он дрогнул как-то иначе, изнутри, как будто сама реальность вздохнула и задержала дыхание. А потом — вспышка. Багровая, больная, знакомая до боли. Та самая, которую они уже видели, когда Рейден переносил их из их мира в этот. — Какого чёрта?? — выдохнул Бао, когда земля под ногами исчезла и они провалились в темноту, полную молний и криков. Они приземлились на каменную площадку. Вокруг — красное небо, две луны — большая и маленькая — и запах серы, который уже не вызывал отвращения, потому что они к нему привыкли. Внешний Мир. Снова. Тот, из которого они только что сбежали. — Какого чёрта?? — повторил Бао, оглядываясь. — Это портал был случайным? Или кто-то нас телепортировал? — Кто-то, — ответил Лео. — Вопрос — кто. — Ну... Что ж.. Пойдём искать помощь? — предложил он, хотя в его голосе не было уверенности. — У кого? — Бао скрестил лапы на груди, и в этом жесте было столько обречённой покорности, что Лео на секунду стало стыдно. — Может, к Шао Кану? — спросил Тиг. Его полосы в багровом свете казались чёрными, и он вертел головой, выискивая опасность. — Ага, щас, — усмехнулся Лео. — «Дяденька Шао Кан, пустите нас переночевать, мы больше не будем». Он нас на колья посадит и будет смотреть, как мы умираем. — А у нас выбора нет, — сказал Тиг, и в его голосе зазвучало что-то новое — отчаяние, смешанное с решимостью. — К тому же нас всё равно найдут рано или поздно. Встреча неизбежна. Шао Кан не успокоится, пока не захватит Эдению. А Китана — его цель. Если мы будем с ней, мы тоже станем его целью. — Ты предлагаешь сдаться? — спросила Яра, и в её голосе прозвучало презрение. — Я предлагаю не умирать с голоду где-то в пустыне, — ответил Тиг. — У Шао Кана есть еда, вода, крыша над головой. И защита. Если мы скажем, что Китана выгнала нас, он может поверить. Он же знает, какая она. Она выгоняла и не таких. — Ты хочешь предать Китану, чтобы спасти свою шкуру? — спросил Лео. — А она нас не предала? — Тиг посмотрел на брата в упор. — Она выгнала нас. Нас. Детей. В чужой мир. Потому что мы... мы не захотели вспоминать какого-то Рэя, которого мы почти не знали. — Почти не знали? — переспросила Мила, и в её голосе прозвучало удивление. — Тиг, мы с ним в парке играли каждый день. Он рисовал нам картинки. Он болел, когда мы ушли. — И что? — Тиг отвернулся. — Это было давно. Мы теперь другие. Мы супергерои. — Герои не предают, — тихо сказала Яра. — А мы и не предали, — огрызнулся Тиг. — Мы просто... не захотели вспоминать. — Это одно и то же, — ответила Мила. Тиг промолчал. — Идём к ним что ли, — сказал Лео, глядя на багровый горизонт, где вдали виднелись шпили дворца Шао Кана. — Хотя бы попросим воды. — Попросим, — усмехнулся Бао. — Он нам даст воды. Из своего молота. — Заткнись, — буркнул Лео и шагнул вперёд. Дети двинулись за ним. Не потому, что верили в успех. А потому, что выбора не было. И где-то в их головах, наверное, крутилась одна и та же мысль: «Зачем мы это сделали? Зачем сказали, что не знаем его? Зачем предали?». Но ответа не было. Только ветер шумел в багровых скалах да две луны смотрели на них с высоты, холодные и равнодушные. А впереди, во дворце императора, Шао Кан, наверное, уже знал, что они идут. Потому что он всегда знал. Потому что у него были глаза везде. Потому что он был тем, кто никогда не прощает. И никогда не забывает. Они пошли ко дворцу Шао Кана. Не потому что хотели — потому что больше идти было некуда. Дорога вилась между чёрными скалами, покрытыми багровыми прожилками, и редкими, искривлёнными деревьями, которые росли прямо из камня. Две луны висели над головой — большая и маленькая, — и их свет падал на землю, делая тени длинными и острыми, как клинки. Шагов через пятьсот они увидели ворота. Огромные, кованые, с шипами и черепами, которые скалились на каждого, кто осмеливался приблизиться. По бокам стояли стражники — таркатаны с клинками, торчащими из предплечий, их пасти были приоткрыты, и из них капала слюна. — Стоять, — прошипел один из них, перегораживая дорогу. — Вы кто? — Мы... — начал было Тиг, но замолчал, потому что не знал, что сказать. — Мы дети, — ответил Лео. — Мы пришли... поговорить с императором. — С императором? — усмехнулся стражник. — Смелые. Или глупые. — И то и другое, — ответил Лео. Стражники переглянулись. Потом один из них развернулся и ушёл внутрь, а второй остался стоять, не опуская оружия. Через несколько минут стражник вернулся. — Проходите, — сказал он. Ворота открылись с протяжным скрипом, и дети вошли. Внутри дворец был таким же мрачным, как и снаружи. Высокие залы с колоннами из чёрного камня, факелы, которые горели красным пламенем, и запах — запах серы, крови и чего-то сладковато-гнилостного, от чего у Милы закружилась голова. Они шли по коридору, и их шаги гулко отдавались от стен, как удары молота по наковальне. Наконец, они оказались в тронном зале. Он был огромным — потолок терялся в темноте, пол был выложен чёрными и красными плитами, образующими узор, напоминающий череп. В центре, на возвышении, стоял трон — массивный, из чёрного металла, украшенный шипами и черепами. На троне сидел он. Шао Кан. Император Внешнего Мира был огромным — даже сидя, он возвышался над стоявшими рядом воинами. Его шлем с двумя загнутыми назад рогами делал его похожим на демона из древних легенд. Лицо скрывала маска, но глаза — красные, светящиеся — горели из-под неё. Он был облачён в чёрный доспех с золотыми вставками, а в руках держал молот — такой большой, что обычный человек не смог бы поднять его и одной рукой. Рядом с троном стояли его приспешники. Милина — с пастью таркатанки и безумным взглядом, в фиолетовом костюме, который открывал больше, чем скрывал. Шива — четырёхрукая женщина-шокан, с тёмно-красной кожей и золотыми браслетами на запястьях. Барака — с клинками из предплечий, его пасть была приоткрыта, и клыки блестели в свете факелов. — Оо, явились, — сказал Шао Кан, и его голос прокатился по залу, как гром. Дети замерли. Никто не осмеливался сделать шаг вперёд — даже Али, который обычно не боялся никого, сейчас стоял как вкопанный. — И по какому поводу вы здесь? — спросил император, откидываясь на трон. Лео глубоко вздохнул. Его сердце колотилось где-то в горле, но он заставил себя сделать шаг вперёд. — Нас выгнали, — сказал он. — Ёбтвоюмать, — усмехнулся Шао Кан. — И за что же? — Мы... — Лео запнулся. — Мы солгали. Сказали, что не знаем одного человека. А Китана узнала правду. — Сказали, что не знаете? — переспросила Милина, наклоняя голову. В её голосе не было злобы — только любопытство, как у ребёнка, который смотрит на муравьёв через увеличительное стекло. — Кого? — Его зовут Рэй, — ответил Тиг. — Он был нашим другом. В нашем мире. Но он не был супергероем. Он просто... просто рисовал картинки. — И вы отреклись от него? — спросила Шива, и её четыре руки скрестились на груди. — Мы не отреклись, — попытался оправдаться Тиг. — Мы просто... не захотели о нём говорить. — Это одно и то же, — ответила Шива. — В моём мире — во Внешнем Мире — за это убивают. — И зачем вы это сделали? — спросила Милина. Её глаза — безумные, с расширенными зрачками — смотрели на детей, и в них не было ни капли сочувствия. Только холодное, расчётливое любопытство. Она облизнула губы — пасть её приоткрылась, и из неё брызнула слюна. — Он же не супергерой, — сказал Тиг, и в его голосе зазвучало то самое оправдание, которое он повторял себе, чтобы не сойти с ума. — Он не мог драться. Не мог побеждать. Он только рисовал. Мы же хотели стать... кем-то. — Ага, — усмехнулся Шао Кан, и его усмешка была страшнее любого крика. — Хотели стать кем-то. И ради этого предали друга. Вы мне напоминаете... меня, когда я был молодым. Только я предавал ради власти. А вы — ради какой-то детской мечты о геройстве. — А вас только это волнует? — спросила Шива. — Статус? Звание? То, как вас назовут другие? — В нашем мире такое даже не прощается, — добавил Барака, и его клинки блеснули в свете факелов. — У таркатанов есть кодекс. Мы можем убивать врагов, можем предавать чужаков, но никогда — своих. Тот, кто предаёт своего, становится хуже животного. И его убивают. Без суда. Без жалости. Дети опустили головы. Никто не возражал. Никто не оправдывался. — Вы даже не представляете, что натворили, — сказал Шао Кан, и его голос вдруг стал тихим — таким тихим, что дети невольно придвинулись ближе, чтобы услышать. — Этот Рэй, о котором вы говорите... он сейчас где-то там, в лесу, плачет и хочет умереть. Потому что вы сказали, что не знаете его. Вы убили его. Не ножом — словом. А слово иногда больнее ножа. — Мы не хотели... — начал было Лео. — Вы не хотели, — перебил император. — Но сделали. И теперь пожинаете плоды. Вас выгнали. Вы одни. Во Внешнем Мире. Где вас могут убить в любую секунду. Вы довольны? Тишина. — Что с нами будет? — спросил Бао. — Пока — ничего, — ответил Шао Кан. — Я не собираюсь вас убивать. Зачем? Вы сами себя убьёте. Или вас убьют другие. Мне всё равно. Он поднял руку и махнул в сторону выхода. — Убирайтесь. Пока я не передумал. Дети медленно, опустив головы, пошли к выходу. Их шаги были тяжёлыми, как будто каждый из них нёс на плечах мешок с камнями. — И запомните, — сказал Шао Кан им вслед. — Предательство не прощается. Никогда. Ни здесь, ни в вашем мире. Нигде. Дверь закрылась за ними. А в зале повисла тишина, нарушаемая только треском факелов. — Глупые дети, — сказала Милина. — Да, — ответил Шао Кан, закрывая глаза. — Глупые. Но полезные. — Чем? — спросила Шива. — Они принесут мне Китану, — усмехнулся император. — Не сейчас. Но когда-нибудь. Она сама придёт. Ради них. Или ради того, чтобы отомстить. А я буду ждать. Он замолчал. И в этой тишине было слышно, как где-то далеко, в лесу, маленький львёнок плачет и зовёт друзей, которые его предали. Их выгнали из дома. Дверь дворца закрылась за их спинами с глухим, окончательным стуком, как крышка гроба. Китана даже не посмотрела им вслед — развернулась и ушла вглубь зала, оставив детей стоять на пороге, сбившихся в кучу, растерянных, напуганных, впервые за долгое время не знающих, куда идти. На улице было золотисто — небо над Эдением всегда было золотистым, без солнца и без облаков, просто ровное, тёплое свечение, которое не знало ни дня, ни ночи. Дворец стоял на холме, и от его ворот вниз уходила широкая мраморная лестница, терявшаяся в парке с белыми деревьями и серебряными ручьями. Красиво. Но детям было не до красоты. Они стояли молча. Кто-то смотрел в землю, кто-то — на закрытую дверь, кто-то — в небо, которое не давало ответов. — И что делать? — сказал Бао, нарушая тишину. Его полосы на лбу собрались в складки, хвост опустился, в голосе не было страха — только растерянность, та самая, которая бывает у человека, который проснулся и понял, что его дом сгорел, а ему даже негде взять одеяло, чтобы укрыться от холода. — Искать себе дом, — ответил Лео. Его голос был ровным, почти безразличным, но пятнистые уши дрожали — мелко, судорожно, выдавая то, что он пытался скрыть. — Или пытаться найти Рейдена, — добавил Тиг, потирая всё ещё ноющую челюсть. Он посмотрел на небо, будто надеялся, что бог грома спустится к ним с золотистых высот и скажет: «Это была шутка, идите обратно». Но небо молчало. — Он нас не спасёт, — сказал Бао. — Он всегда на стороне Китаны. Мы для него — никто. — А мы и есть никто, — прошептала Мила, и её голос дрогнул. Она стояла чуть позади, прижимаясь плечом к Яре, и её глаза были красными, как будто она плакала, пока никто не видел. А она плакала. Она всегда плакала, когда никто не видел. Потому что Яра должна быть сильной. Яра — рысь, она не плачет. Не успел никто ответить, как мир вокруг них дрогнул. Не так, как дрожит земля при землетрясении — нет. Он дрогнул как-то иначе, изнутри, как будто сама реальность вздохнула и задержала дыхание. А потом — вспышка. Багровая, больная, знакомая до боли. Та самая, которую они уже видели, когда Рейден переносил их из их мира в этот. — Какого чёрта?? — выдохнул Бао, когда земля под ногами исчезла и они провалились в темноту, полную молний и криков. Они приземлились на каменную площадку. Вокруг — красное небо, две луны — большая и маленькая — и запах серы, который уже не вызывал отвращения, потому что они к нему привыкли. Внешний Мир. Снова. Тот, из которого они только что сбежали. — Какого чёрта?? — повторил Бао, оглядываясь. — Это портал был случайным? Или кто-то нас телепортировал? — Кто-то, — ответил Лео. — Вопрос — кто. — Ну... Что ж.. Пойдём искать помощь? — предложил он, хотя в его голосе не было уверенности. — У кого? — Бао скрестил лапы на груди, и в этом жесте было столько обречённой покорности, что Лео на секунду стало стыдно. — Может, к Шао Кану? — спросил Тиг. Его полосы в багровом свете казались чёрными, и он вертел головой, выискивая опасность. — Ага, щас, — усмехнулся Лео. — «Дяденька Шао Кан, пустите нас переночевать, мы больше не будем». Он нас на колья посадит и будет смотреть, как мы умираем. — А у нас выбора нет, — сказал Тиг, и в его голосе зазвучало что-то новое — отчаяние, смешанное с решимостью. — К тому же нас всё равно найдут рано или поздно. Встреча неизбежна. Шао Кан не успокоится, пока не захватит Эдению. А Китана — его цель. Если мы будем с ней, мы тоже станем его целью. — Ты предлагаешь сдаться? — спросила Яра, и в её голосе прозвучало презрение. — Я предлагаю не умирать с голоду где-то в пустыне, — ответил Тиг. — У Шао Кана есть еда, вода, крыша над головой. И защита. Если мы скажем, что Китана выгнала нас, он может поверить. Он же знает, какая она. Она выгоняла и не таких. — Ты хочешь предать Китану, чтобы спасти свою шкуру? — спросил Лео. — А она нас не предала? — Тиг посмотрел на брата в упор. — Она выгнала нас. Нас. Детей. В чужой мир. Потому что мы... мы не захотели вспоминать какого-то Рэя, которого мы почти не знали. — Почти не знали? — переспросила Мила, и в её голосе прозвучало удивление. — Тиг, мы с ним в парке играли каждый день. Он рисовал нам картинки. Он болел, когда мы ушли. — И что? — Тиг отвернулся. — Это было давно. Мы теперь другие. Мы супергерои. — Герои не предают, — тихо сказала Яра. — А мы и не предали, — огрызнулся Тиг. — Мы просто... не захотели вспоминать. — Это одно и то же, — ответила Мила. Тиг промолчал. — Идём к ним что ли, — сказал Лео, глядя на багровый горизонт, где вдали виднелись шпили дворца Шао Кана. — Хотя бы попросим воды. — Попросим, — усмехнулся Бао. — Он нам даст воды. Из своего молота. — Заткнись, — буркнул Лео и шагнул вперёд. Дети двинулись за ним. Не потому, что верили в успех. А потому, что выбора не было. И где-то в их головах, наверное, крутилась одна и та же мысль: «Зачем мы это сделали? Зачем сказали, что не знаем его? Зачем предали?». Но ответа не было. Только ветер шумел в багровых скалах да две луны смотрели на них с высоты, холодные и равнодушные. А впереди, во дворце императора, Шао Кан, наверное, уже знал, что они идут. Потому что он всегда знал. Потому что у него были глаза везде. Потому что он был тем, кто никогда не прощает. И никогда не забывает. — Мы просто идём и просто надеемся, что нас не убьют по дороге, — прорычал Бао, когда они уже в который раз споткнулись об корень, вылезший из земли. Лес Внешнего Мира не любил гостей. Деревья здесь были чёрными, корявыми, с ветками, которые тянулись к путникам, как пальцы утопающих. Земля была сухой и потрескавшейся, но при этом скользкой, как лёд. Воздух пах серой и чем-то сладковатым — может быть, гниющими фруктами, может быть, чем-то похуже. Две луны, большая и маленькая, висели низко, заливая лес багровым, больным светом, в котором тени казались живыми. — Отлично, — повторил Бао, сплёвывая. Он не выплюнул ничего, кроме слюны, но ему хотелось плюнуть в этот мир, в эту землю, в это небо, которое никогда не видело солнца. — Просто отлично. Нас выгнали из дворца, Китана нас ненавидит, Рейден нас игнорирует, а Шао Кан, наверное, уже точит свой молот, чтобы размолоть наши кости на муку. — Заткнись, — сказал Лео, не оборачиваясь. — Ты ноешь громче, чем Мила, когда у неё лапка болит. — Я не ною, — обиделась Мила. — Я выражаю эмоции. — Выражай их тише, — посоветовал Лео. Они шли уже около часа. Дорога к дворцу Шао Кана была недлинной — если бы они шли по прямой. Но лес не давал идти прямо. Он петлял, заворачивал, возвращал их на то же место, заставлял карабкаться на холмы и спускаться в овраги, как будто проверял, насколько они упрямы. Или, может быть, просто играл с ними, как кот с мышью. — Подождите, — сказала Яра, останавливаясь и поднимая лапу. — Тишина. Все замерли. В лесу было тихо. Слишком тихо. Даже ветер, который до этого выл в ветках, стих. Даже насекомые, которые стрекотали где-то вдалеке, замолчали. Только стук их собственных сердец нарушал эту неестественную, давящую тишину. — Что-то не так, — прошептал Тиг, прижимая уши к голове. — Что именно? — спросил Лео, но ответа не требовалось. Воздух вокруг них задрожал. Сначала появились искры — голубые, электрические, похожие на тех, которыми пользовался Рейден, когда телепортировался. Но эти искры были холоднее. Они не пахли озоном — они пахли металлом и машинным маслом. А потом из этих искр начали формироваться фигуры. Одна. Вторая. Третья. Дети замерли, сбившись в кучу. Их лапы дрожали, но никто не побежал. Бежать было некуда. Перед ними стояли киборги. Три машины в человеческом обличье. Их тела были покрыты металлическими пластинами — чёрными, красными, жёлтыми, с голубыми светящимися вставками, которые пульсировали в такт чему-то, что, наверное, было их сердцебиением. Глаза их горели красным — холодным, безжизненным светом, в котором не было ни злобы, ни жестокости, ни даже равнодушия. Только пустота. Киборг в красном стоял в центре. Он был самым высоким, самым массивным, и на его груди, вместо сердца, пульсировал ярко-красный огонь. Его лицо — если это можно было назвать лицом — было закрыто металлической маской с узкими прорезями для глаз. Из-за маски торчали металлические усики, похожие на антенны. Справа от него замер киборг в жёлтом. Он был чуть ниже, чуть стройнее, и в его движениях чувствовалась какая-то механическая плавность, от которой становилось не по себе. Как будто внутри него кто-то сидел и дёргал за рычажки, заставляя тело двигаться. Слева — киборг в чёрном. Самый незаметный, самый тихий. Он не двигался вообще — только стоял и смотрел на детей своими красными глазами. — Аааа! — закричал Тиг, пяти назад. — Вы кто? Киборг в красном — тот, что стоял в центре, — сделал шаг вперёд. Его шаги были тяжёлыми, механическими, и каждый сопровождался металлическим лязгом, от которого у детей сводило зубы. — Мы киборги из клана Лин Куэй, — сказал он, и его голос был таким же механическим, как и его тело. Без интонаций, без эмоций, без малейшего намёка на жизнь. — Мы ищем Саб-Зиро. Он сбежал из клана. — Саб-Зиро? — переспросил Тиг, пытаясь вспомнить, где он слышал это имя. В голове мелькнуло что-то — кажется, Китана упоминала его, когда рассказывала о кланах и империях. — Кто такой Саб-Зиро? — Новый Великий Мастер, — ответил киборг в красном. — Его имя — Куай Лян. Недавно его старший брат, Би Хан, был убит Скорпионом. — Да, я слышал эту историю, — прошептал Лео, прижимаясь к Тигу. — Говорят, Скорпион — это призрак. Он мстил за свою семью, которую убил Би Хан. И он нашёл его на турнире и... и убил. — И нам это сейчас зачем? — спросила Мила, и её голос дрожал. — Мы не знаем никакого Саб-Зиро. Мы вообще не из этого мира. Мы просто... мы просто хотели пройти мимо. — Это не имеет значения, — сказал киборг в красном. — Нам приказано найти его. И мы ищем. — Так ладно, — сказала Яра, выступая вперёд и вставая между киборгами и остальными. Её голос был твёрдым, хотя внутри всё трепетало. — А от нас что требуется? И зачем вам вообще этот Саб-Зиро? Почему он так важен? Киборг в красном повернул голову к ней. Его красные глаза вспыхнули ярче, и Яра почувствовала, как по её спине пробежал холодок. — Он должен вернуться в клан ради одной цели, — сказал киборг. — Что за цель? — спросил Бао, выходя из-за спины Лео. — Модернизация, — ответил киборг в красном. — В киборгов. — Че? — переспросил Бао, и его глаза расширились. — Это как? — спросил Лео, и в его голосе зазвучал страх. Киборг в красном — Сектор, хотя дети не знали его имени, — сделал ещё один шаг вперёд, и его металлические пальцы сжались в кулаки с таким усилием, что послышался скрежет. — Клан Лин Куэй запустил программу «Кибер-инициатива», — объяснил он, и в его механическом голосе послышались нотки того, что, наверное, можно было назвать гордостью. — Лучшие воины клана проходят кибернетизацию. Их тела заменяются на механические. Их слабости — боль, усталость, страх, сомнения — уничтожаются. Они становятся идеальными солдатами. Никаких эмоций. Никаких колебаний. Только выполнение приказов. — Но это же ужасно! — выдохнула Мила, прижимая лапы к груди. — Вы превращаете людей в... в машины! — Мы делаем их совершенными, — ответил Сектор. — Это не ужасно. Это эволюция. — А кто добровольно согласится на такое? — спросил Лео. — Я согласился, — сказал Сектор. — Сайракс — тоже. — он кивнул на киборга в жёлтом. — Смоук — нет. Его поймали и превратили силой. Но он тоже теперь часть нас. Он повернулся к Смоуку — киборгу в чёрном — и тот кивнул. Механически, безжизненно. — А Саб-Зиро? — спросил Бао. — Саб-Зиро должен стать следующим, — ответил Сектор. — Он — один из самых сильных воинов клана. Его способность управлять льдом — криомантия — не имеет себе равных. В кибернетическом теле его сила возрастёт в десять раз. Он станет идеальным оружием. — Но он же сбежал, — сказала Яра. — Значит, он не хочет. — Его желания не имеют значения, — отрезал Сектор. — Клан важнее личности. Саб-Зиро предал Лин Куэй, сбежав. За это он будет наказан. А потом — модернизирован. — Вы чудовища, — прошептала Мила. — Мы — будущее, — ответил Сектор. Он поднял руку, и в его ладони открылось небольшое отверстие, из которого вырвался луч красного света. Он прошёлся по земле, оставляя дымящиеся борозды, и остановился в нескольких сантиметрах от лап Лео. — Так вы знаете, где Саб-Зиро? — спросил Сектор. — Или вы просто так стоите на нашем пути? — Мы не знаем! — закричал Лео. — Мы даже не знаем, кто это! Мы дети! Мы потерялись! Мы просто идём к Шао Кану, потому что нам больше некуда идти! — К Шао Кану? — Сектор чуть склонил голову набок. — Император Внешнего Мира? Зачем вы к нему идёте? — Просить убежища, — тихо сказала Яра. — Выбора нет. Сектор замер. Его красные глаза мигнули — один раз, второй. Внутри его механического тела что-то зажужжало, защёлкало, как будто он просчитывал варианты. — Мы не будем вас трогать, — сказал он наконец. — Вы нам не нужны. Но если вы встретите Саб-Зиро... — Мы скажем ему, что вы его ищете, — быстро сказал Лео. — Не нужно, — ответил Сектор. — Он уже знает. И мы знаем, где он. Рано или поздно мы его найдём. Он развернулся, и его механическое тело заскрипело — отвратительно, как несмазанные петли. — Пошли, — сказал он Сайраксу и Смоуку. Воздух вокруг них снова задрожал. Появились голубые искры, которые начали закручиваться в воронку. Вспышка — и киборги исчезли. Дети остались стоять, прижимаясь друг к другу. — Я хочу домой, — прошептала Мила. — Я тоже, — ответил Лео. Но они знали, что дома у них больше нет. А где-то далеко, в другой части Внешнего Мира, беглец в синих одеждах смотрел на багровое небо и думал о том же. О доме. О брате. О том, что его хотят превратить в машину. Но он не сдавался. Он — Куай Лян, Саб-Зиро, Великий Мастер Лин Куэй. И он никогда не станет киборгом. Даже если для этого придётся уничтожить весь клан. Воздух перед ними снова задрожал. Дети, которые ещё не успели отойти от встречи с киборгами, инстинктивно сжались в кучу, прижались друг к другу, кто-то зажмурился, кто-то, наоборот, распахнул глаза, готовый ко всему — к новой угрозе, к новому монстру, к новой боли. Но из голубых искр, которые заплясали в багровом свете двух лун, вышел не киборг. Рейден. Он был без шляпы. Светлые волосы падали на плечи прямыми прядями, лицо было бледным, а глаза — белые, светящиеся — смотрели на детей с выражением, которое трудно было прочитать. Может быть, усталость. Может быть, разочарование. А может быть, и то, и другое вместе. — Че такое? — спросил Лео, делая шаг назад. Его пятнистая шерсть стояла дыбом, хвост поджался — он всё ещё не мог забыть, как этот бог ударил Тига в челюсть в тот первый день. Или не бог? Или сам? Лео уже путался. — Вам письмо, — сказал Рейден, протягивая свиток. — От Ли Мей. Лично вам. — Нам? — переспросила Мила, и её голос дрогнул. — Зачем? — Прочитаете — узнаете, — ответил Рейден и исчез так же внезапно, как и появился. Только лёгкий запах озона напомнил о том, что он здесь был. Дети стояли молча, глядя на свиток в лапах Лео. Бумага была тонкой, почти прозрачной, с неровными краями — как будто её вырвали из блокнота второпях. Печать — сургучная, с изображением меча и веера, — была сломана. Значит, её уже читали. Значит, Ли Мей не ждала ответа — она просто хотела, чтобы они знали. Что именно? Они сейчас узнают. — Открывай, — сказал Бао, подходя ближе. Лео развернул свиток дрожащими лапами. Бумага шуршала, как сухие листья осенью. Он начал читать вслух, потому что читать про себя было слишком страшно — а вслух, может быть, страх станет меньше. Или, наоборот, больше. Но выбора не было. «Вы зачем это сделали? Я сижу в монастыре уже четвёртый час. Дождь кончился, но на душе у меня — ливень. Рэй ушёл. Вы знаете это. Вы знаете, что он прочитал письмо Китаны. Вы знаете, что он узнал правду. И вы знаете, что он сбежал, потому что правда оказалась слишком тяжёлой. Я обошла весь лес. Я заглянула в овраги, под мосты, в старые беседки. Я звала его, пока не сорвала голос. Его нигде нет. Вы зачем это сделали? Где мне искать Рэя? Скажите, в чём он виноват? В том, что верил вам? В том, что ждал? В том, что любил? Он не супергерой. И что? Разве дружба измеряется суперсилами? Разве чтобы быть другом, нужно уметь летать или стрелять лазерами из глаз? Рэй умел только рисовать. Рисовать и верить. А вы растоптали его веру, как ненужную бумажку. Я не знаю, вернётся ли он. Я не знаю, найду ли я его. Но если он умрёт — если он сделает что-то с собой, потому что вы отреклись от него, — знайте: это будет на вашей совести. Навсегда. Ли Мей». Лео опустил письмо. Его лапы дрожали так сильно, что бумага ходила ходуном. — Мы... мы не хотели, — прошептал он. — Мы просто... мы просто испугались. — Чего? — спросил Бао, и в его голосе не было злости — только усталость. — Правды, — ответил Тиг. — Мы испугались, что если признаем, что знаем Рэя, то придётся признать, что мы его бросили. А признавать это... слишком больно. — А сейчас не больно? — спросила Мила, и слёзы потекли по её щекам. — Сейчас, когда он сбежал неизвестно куда? Сейчас, когда он, может быть, лежит где-то в лесу и плачет? Сейчас, когда он думает, что мы его ненавидим? — Мы не ненавидим, — сказала Яра, и её голос дрогнул. — Мы... мы просто дураки. — Дети, — поправил Бао. — Мы просто дети, которые сделали глупость. Но глупость имеет последствия. И теперь мы должны их расхлёбывать. — Как? — спросил Лео. — Не знаю, — ответил Бао. — Но сидеть на месте и жалеть себя — не вариант. Он посмотрел на письмо в лапах Лео, потом на багровое небо, потом на тропу, уходящую в сторону дворца Шао Кана. — Сначала нам нужно найти убежище, — сказал он. — Потом — придумать, как вернуться в наш мир. А потом — найти Рэя и попросить у него прощения. Если он захочет нас слушать. — А если не захочет? — спросила Мила. — Тогда мы будем просить до тех пор, пока не захочет, — ответил Бао. Он повернулся и зашагал вперёд. Двинулись за ним. Потому что сидеть на месте и ждать, что кто-то придёт и спасёт их, больше не имело смысла. Они сами разрушили свою жизнь. Им самим её и восстанавливать. А как нам вернуться в наш мир? — спросил Лео, и его голос прозвучал глухо, как у человека, который уже не надеется на ответ, но всё равно спрашивает, потому что молчать страшнее. Он стоял, опустив плечи, и его пятнистая шерсть, обычно такая яркая и блестящая, сейчас казалась тусклой, серой, как у старого, больного зверя. Хвост его волочился по земле, собирая пыль и сухие листья, а глаза — большие, карие, с золотистыми искорками, которые раньше горели озорством, — сейчас были пустыми. — Не знаю, — ответил Али, и это «не знаю» прозвучало как приговор. Он сидел на камне, обхватив колени лапами, и смотрел в одну точку — туда, где багровое небо смыкалось с чёрной землёй на горизонте, не оставляя ни проблеска надежды. Его грива, рыжая и пушистая, обвисла и теперь казалась не гривой, а мокрой тряпкой, которую выжали и бросили сушиться на солнце, но солнца здесь не было. Здесь вообще ничего не было. Только две луны, красная и бледная, и запах серы, который уже не вызывал отвращения — только тошноту. — Мы не можем оставаться здесь, — сказала Яра, стоя чуть поодаль и обводя взглядом лес, который с каждой минутой становился всё темнее и враждебнее. Деревья, чёрные и корявые, тянули к ним свои ветви, как пальцы утопающих; земля под ногами была сухой и потрескавшейся, но при этом скользкой, как лёд, и каждое движение давалось с трудом. — Шао Кан найдёт нас. Или киборги. Или кто-нибудь ещё. И тогда нам не поздоровится. — А нам уже поздоровилось? — спросил Тиг, потирая всё ещё ноющую челюсть. Кость срослась, но боль осталась — не физическая, а какая-то другая, глубокая, которая пряталась где-то под рёбрами и не отпускала ни на секунду. — Нас выгнали из дворца, мы бредём непонятно куда, на нас нападают киборги, а единственный, кто может нам помочь, — это бог, который появляется, когда хочет, и исчезает, когда ему надоедает. — И который ударил меня молнией, — добавил Тиг, но никто не улыбнулся. Тишина повисла над ними такая густая, что казалось, её можно резать ножом. Даже ветер, который до этого выл в ветках и завывал в ушах, стих, как будто природа затаила дыхание, боясь спугнуть что-то важное. Дети сидели на корточках, кто-то стоял, привалившись к стволу чёрного дерева, кто-то просто лежал на земле, глядя в багровое небо и считая звёзды, которых не было. Все они ждали. Чего — не знали. Их было не так много — те, кто остался. Лео, Тиг, Яра, Мила, Бао, Али, Куба, несколько харзов, которые до этого держались особняком, но теперь прибились к остальным, потому что в одиночку в этом мире не выжить. Остальные — те, кто был с Китаной в Эдении, — остались во дворце. Кто-то по своей воле, кто-то потому, что не успел сбежать. Этих выгнали. Этих предали. Этих забыли. — А как нам вернуться в наш мир? — снова спросил Лео, и в его голосе зазвучало отчаяние. Он поднял голову и посмотрел на Али, на Бао, на Яру — на всех, кто мог знать ответ. Но они молчали. Потому что ответа не было. Воздух перед ними дрогнул. Дети вскочили на ноги. Кто-то сжал кулаки, кто-то пригнулся, кто-то зажмурился и прошептал молитву — не знал какую, просто бормотал что-то, чтобы заглушить страх. Но из голубых искр, которые заплясали в багровом свете, вышел не киборг и не монстр. Рейден. Он был без шляпы, и его светлые волосы, обычно скрытые под соломой, падали на плечи прямыми, чуть вьющимися прядями. Лицо его было бледным — бледнее обычного, а глаза, белые, светящиеся, смотрели на детей с выражением, которое трудно было прочитать. Может быть, усталость. Может быть, разочарование. А может быть, и то, и другое вместе. На нём была тёмно-синяя мантия, расшитая серебряными молниями, но сегодня молнии не двигались — они замерли, как будто бог решил дать им отдохнуть. — Рейден, — выдохнул Лео, и в его голосе послышалось облегчение, смешанное со страхом. — Ты... ты поможешь нам? Рейден не ответил. Он только поднял руку, и в воздухе перед ним начала открываться дверь. Не такая, как во Внешний Мир — багровая, пульсирующая, полная угрозы. И не такая, как в Эдению — золотистая, с мягким светом, от которого хотелось плакать. Эта дверь была другой. Серой, как пепел, с мерцающими краями, которые напоминали молнии, застывшие в воздухе. — У вас есть четыре часа, — сказал Рейден, опуская руку. Его голос был ровным, без эмоций, как у человека, который говорит о погоде или о том, что трава зеленая. — Чтобы найти его. — Найти? — переспросил Али, и его глаза расширились. — Кого? Рэя? — Да, — ответил Рейден. — Ли Мей не может найти его уже несколько часов. Лес большой. А он маленький. И он не хочет, чтобы его нашли. — Но мы... мы не знаем, где он, — сказал Тиг, и его голос дрогнул. — Мы даже не знаем, в какой части леса он спрятался. Мы не успеем за четыре часа обойти всё. Это невозможно. — Возможно, — ответил Рейден, и в его голосе впервые послышались нотки чего-то, похожего на усталость. — Если вы действительно хотите его найти. Он сделал шаг в сторону, открывая проход к порталу. Серая дверь мерцала, переливалась, и от неё исходил холод — такой сильный, что у детей побежали мурашки по коже. — Помните, — сказал Рейден, — четыре часа. Ни больше, ни меньше. Если вы не вернётесь к этому времени, портал закроется. И вы останетесь здесь навсегда. — А что будет с нами? — спросила Мила, и её голос дрожал. — Если мы останемся? — Вы умрёте, — ответил Рейден. — Или вас убьют. Или вы станете рабами Шао Кана. Или... — он замолчал, подбирая слово, — или вы станете частью этого мира. И забудете, что когда-то у вас был другой дом. Он повернулся и посмотрел на детей. В его белых глазах не было жалости — только спокойствие. — Выбор за вами, — сказал он. — Идите. Или не идите. Время пошло. Он исчез. Дети стояли молча, глядя на серый портал, который мерцал и переливался, как живой. От него веяло холодом, но в этом холоде чувствовалось что-то ещё — может быть, надежда. Или её тень. — Мы успеем? — спросил Бао, глядя на остальных. — Должны, — ответил Али. Он шагнул в портал первым. Остальные двинулись за ним. А где-то в лесу, под багровым небом, маленький львёнок сидел на старом пне, обхватив колени лапами, и смотрел в одну точку. Он не плакал. Слёзы кончились ещё час назад. Он просто сидел и смотрел. — Они не придут, — прошептал он. — Я им не нужен. Но где-то глубоко внутри, там, где ещё теплилась надежда, он знал: они идут. Или нет. Он уже не понимал. Время шло. Четыре часа — это много или мало? Когда ждёшь — много. Когда ищешь — мало. А когда боишься — его нет вообще Их телепортировало в лес. Не в тот лес — багровый, чужой, полный серы и шипения, где деревья рычали и тянули к путникам ветви, как пальцы утопающих, а небо нависало низко и давило на психику, не оставляя ни проблеска надежды. Нет. Их телепортировало в их лес. Родной. Тот самый, где они когда-то играли в догонялки, строили шалаши из веток, пускали кораблики по весенним ручьям и не знали, что такое предательство, потому что были слишком маленькими, чтобы понимать такие сложные слова. Тот самый лес, где пахло смолой, хвоей и мокрой землёй, где сосны тянулись к небу, шуршали кронами и роняли шишки на землю с глухим, уютным стуком. Где птицы пели по утрам — не замолкали, как в том мире, а заливались трелями, будто радовались каждому новому дню. Где солнце — настоящее солнце, а не две багровые луны, — пробивалось сквозь кроны и ложилось на землю золотистыми пятнами, которые двигались вместе с ветром, как живые. Где не было запаха серы. Не было трупов, разлагающихся под ногами. Не было вечного страха, что за следующим поворотом тебя ждёт смерть. Серый портал, мерцавший, как умирающая молния, с краями, которые пульсировали и переливались в такт чему-то, что невозможно было уловить, выплюхнул их на поляну. Не аккуратно — как Рейден обычно телепортировал Китану или Лю Цзяня, плавно и бесшумно, — а грубо, больно, будто их вытолкнули из летящего поезда. Дети попадали на колени, кто-то на четвереньки, кто-то просто рухнул лицом в мокрую траву и лежал, тяжело дыша, боясь пошевелиться, потому что каждое движение отзывалось болью в мышцах, которые ещё не привыкли к такому способу перемещения. Тиг приземлился на больную челюсть и заскулил, схватившись за щеку лапой. Лео упал на спину и несколько секунд смотрел в небо — серое, низкое, но родное, — пытаясь понять, что они здесь делают и зачем вообще согласились на эту авантюру. Яра приземлилась на четвереньки, но быстро вскочила, готовая к любым неожиданностям — так её учили родители, которые жили в лесу и знали, что такое опасность. Мила упала на бок и заплакала — не от боли, от усталости, накопившейся за эти дни, которые растянулись в бесконечность. — Мы дома, — прошептал Бао, поднимаясь на ноги и оглядываясь. Его полосы на лбу собрались в складки, глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками — блестели в тусклом свете. — Мы правда дома. — Не дома, — поправил Али, отряхивая штаны. Его голос был глухим, без обычной самоуверенности. — Мы в лесу. Дом — там, где наши родители. А они далеко. — Но мы вернёмся, — сказал Тиг, потирая челюсть. — Мы найдём Рэя, потом вернёмся, и всё будет хорошо. — Будет? — переспросила Мила, поднимаясь и вытирая слёзы. Её голос дрожал, и она не пыталась это скрыть. — А если он не захочет нас видеть? Если он сбежит от нас? Если он... если он уже... Она не договорила. Слова застряли в горле, потому что сказать их вслух — значило признать, что Рэй мог навредить себе. А признавать это было страшнее всего. — И где нам его искать? — спросил Лео, нарушая тяжёлую тишину. Он поднялся на ноги, отряхнул колени, поправил свою пятнистую шкуру, которая за время их путешествия потускнела и покрылась грязью. Его глаза — большие, карие, с золотистыми искорками — бегали по сторонам, как у человека, который боится пропустить что-то важное. — Не знаю, — ответил Бао, и это «не знаю» прозвучало как приговор. — Вы всегда говорите «не знаю», — сказала Яра с раздражением. — Может, пора начать знать? — А ты знаешь? — огрызнулся Бао. — Нет, — признала Яра, опуская глаза. — Но я хотя бы не притворяюсь, что знаю. — Хватит, — сказал Али, вставая между ними. — Ссоры нам не помогут. Надо искать. Они пошли к монастырю. Другого пути у них не было. Рэй мог быть где угодно — в лесу, в парке, в старой беседке, у реки, в овраге, куда они боялись заходить даже втроём. Но монастырь был единственным местом, которое их объединяло. Единственным местом, где они могли получить хоть какую-то информацию. Единственным местом, где их ждали. Или не ждали. Они не были в этом уверены. Дорога до монастыря заняла около двадцати минут. Они шли молча — не потому, что не о чем было говорить, а потому, что слова застревали в горле, не желая выходить наружу. Лес встречал их привычными звуками — птицы перекликались в кронах, где-то стучал дятел, ветер шумел в листве, и эти звуки, такие обычные, такие родные, казались почти чужими после того, что они пережили. Каждый шорох заставлял их вздрагивать, каждый треск ветки — оборачиваться, потому что они привыкли, что за ними охотятся. Но здесь никто не охотился. Здесь был их мир. Добрый? Нет. Но хотя бы не пытающийся убить их при первой возможности. Монастырь стоял на своём месте — тёмно-красные стены, загнутые крыши с черепицей, которая блестела в тусклом свете, статуи драконов у входа с раскрытыми пастями и горящими глазами. Он выглядел так же, как и в тот день, когда они впервые его увидели. Такой же чужой, такой же непонятный, такой же пугающий. Но сейчас он казался им почти родным. Потому что здесь пахло домом. Или тем, что от дома осталось. Пахло дымом, сухой травой и ладаном — запахами, которые они уже начали забывать, но которые, как оказалось, врезались в память глубже, чем они думали. Ли Мей открыла им дверь. Она стояла на пороге, высокая, в своей тёмно-синей тунике, с коротким мечом на поясе и веерами за спиной, которые сегодня были сложены и казались безобидными украшениями, хотя дети знали, что это смертельное оружие. Её лицо было бледным — бледнее обычного — а глаза, чёрные и глубокие, смотрели на детей с таким презрением, что им захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе, лишь бы не чувствовать на себе этот тяжёлый, осуждающий взгляд. — Явились, — сказала Ли Мей, и её голос был холодным, как лёд. В нём не было ни злости, ни гнева — только презрение. Такое чистое, такое незамутнённое, такое абсолютное, что дети невольно опустили головы. Она не кричала, не ругалась, не угрожала. Она просто смотрела на них сверху вниз, как на что-то, что не заслуживает даже её злости. Она отступила в сторону, пропуская их внутрь, и жестом пригласила войти. — Пошлите, тряпки, — добавила она, и это слово — «тряпки» — прозвучало как пощёчина. Они не были тряпками. Они были супергероями. Или нет? Они уже не знали. — Эй, не груби! — сказал Али, выходя вперёд и расправляя плечи. Его голос звучал громко и самоуверенно — он всегда так говорил, когда боялся. Чем громче он говорил, тем страшнее ему было. Его грива, рыжая и пушистая, топорщилась в разные стороны, придавая ему вид одуванчика, который пытается казаться кактусом. — Мы супергерои! У нас высокий статус! Ли Мей остановилась. Она стояла к ним спиной, и её плечи были напряжены — как у человека, который сдерживает себя из последних сил. Потом она медленно, очень медленно, повернулась. Её лицо ничего не выражало — только усталость, такая глубокая, что, казалось, она шла из самых недр её десятитысячелетней души. — Да мне плевать, — сказала она, и каждое её слово падало на детей, как камень. Тяжёлые, холодные камни, которые давили на плечи, на грудь, на голову, не давая вздохнуть. — Вы даже не заслужили этот статус. — Мы учимся в Школе супергероев, — вступилась Ния, выступая вперёд и скрещивая лапы на груди. Её серебристая чешуя блестела в тусклом свете монастыря, делая её похожей на статую, которая вдруг ожила и заговорила. — Мы герои. У нас есть суперспособности. Мы побеждали злодеев. Мы спасали город. Несколько раз. — Девочка, — Ли Мей повернулась к ней, и в её голосе зазвучали учительские нотки — спокойные, уверенные, не терпящие возражений. Она не повышала голоса, не кричала, не жестикулировала. Она просто говорила. И в этой простоте было больше силы, чем в любом крике. — Даже если ты учишься в школе супергероев, это не значит, что ты получила статус супергероини. Потому что ты просто ученица с суперспособностями. Она сделала паузу. Прошлась по комнате, заложив руки за спину. Костер, горевший в центре зала, отбрасывал её тень на стены, и та плясала, как живая, повторяя каждое её движение. — Это так же работает, как и учёба на какую-то специализацию в институте, — продолжила она, и её голос стал мягче, но не добрее. Она говорила с ними, как учитель с нерадивыми учениками, которые прогуляли уроки и теперь не понимают, о чём идёт речь. — Ты можешь учиться на врача, но это не делает тебя врачом, пока ты не окончила учёбу. Ты можешь учиться на учителя, но это не делает тебя учителем, пока ты не начала работать. Ты можешь пять лет учиться на архитектора, но, пока ты не сдала экзамены и не получила диплом, ты не архитектор. Ты — студентка. Ученица. Стажёр. Она остановилась напротив Нии и посмотрела ей прямо в глаза. — Так и с супергероями, — сказала она. — Вы — стажёры. Ученики. Может быть, когда-нибудь вы станете настоящими героями. Но не сейчас. Сейчас вы просто дети с суперспособностями, которые даже не научились их правильно использовать. Она сделала шаг назад и обвела взглядом всех детей — Лео, Тига, Яру, Милу, Бао, Али, Нию, остальных. — А герои, между прочим, не предают своих друзей, — добавила она тихо, и в её голосе зазвучала горечь. — Герои не говорят: «Мы не знаем его, и знать не хотим». Герои не бросают тех, кто их ждал. Герои не заставляют маленьких детей плакать под дождём и говорить, что хотят умереть. Она отвернулась и пошла вглубь монастыря, жестом приглашая их следовать за собой. — Идите уже, — сказала она, не оборачиваясь. — Рейден сказал, что у вас есть четыре часа. Вы уже потратили почти два. Осталось чуть больше двух. Если хотите найти Рэя — идите. Если нет — валите отсюда к чёртовой матери. Мне всё равно. Дети двинулись за ней. Не потому, что хотели. А потому, что выбора не было. А потому, что где-то в лесу их ждал маленький львёнок, который верил в них. И которого они предали. Они бродят по лесу уже больше часа. Сосны проплывают мимо — высокие, молчаливые, покрытые мхом с северной стороны, который в тусклом свете кажется почти чёрным. Тропинки петляют, возвращают их на то же место, заставляют карабкаться на холмы и спускаться в овраги, как будто лес играет с ними, проверяет, насколько сильно они хотят найти того, кого предали. Дети идут молча — не потому, что не о чем говорить, а потому, что слова застревают в горле, не желая выходить наружу. Каждый думает о своём. Лео — о том, как Рэй рисовал ему картинку с горой, на которой они стоят вдвоём. Тиг — о том, как обещал научить Рэя разводить костёр. Яра — о том, что так и не подарила ему тот розовый бантик, который купила на ярмарке. Мила — о том, что в последний раз, когда видела Рэя, он был счастлив. А теперь он, наверное, плачет где-то в лесу. Или хуже. — Мы станем супергероями, — говорит Али, нарушая тишину. Голос его звучит громко, уверенно, как всегда, когда он пытается убедить не столько других, сколько самого себя. Он идёт впереди, расправив плечи, его рыжая грива топорщится в разные стороны, и в этом есть что-то отчаянное — будто он пытается казаться больше, чем есть, потому что боится, что если станет маленьким, то рассыплется на куски. Его супергеройский костюм — золотистый плащ с вышитыми драконами, который когда-то казался ему символом силы, — сейчас висит на нём мешком, грязный, местами порванный, потерявший весь свой блеск. — Мы уже супергерои, — добавляет Ния, поправляя серебристую чешую на плече. — Мы учились в школе. У нас есть способности. Мы побеждали злодеев. Ли Мей, которая идёт чуть позади, не выдерживает. Она останавливается. Дети тоже останавливаются, оборачиваются. Лицо воительницы — смуглое, обветренное, с острыми скулами и твёрдой линией подбородка — искажается гримасой, в которой смешались усталость, раздражение и что-то ещё, похожее на отчаяние. — Как вы меня достали уже со своими героями, — говорит она, и голос её звучит не громко, но каждое слово падает на детей, как камень. Тяжёлый, холодный камень, который давит на плечи, на грудь, на голову, не давая вздохнуть. Она делает шаг вперёд, и дети невольно отступают. Её веера за спиной мерно покачиваются, и в этом покачивании есть что-то угрожающее, хотя она даже не прикасается к ним. — Вы про другое говорить можете? — продолжает она, обводя их взглядом. — Или что? Или только о своих героях базарить? Она смотрит на Али — на его золотистый плащ, на его вышитых драконов, на его лицо, которое пытается казаться бесстрашным, но выдают дрожащие уголки губ. — Хочешь стать героем? — спрашивает она, и в её голосе появляются учительские нотки — спокойные, уверенные, не терпящие возражений. — Стань полицейским. Или врачом. Или пожарным. Или МЧСником. Она замолкает, давая словам осесть. — Вот они — реальные герои, — говорит она, и её голос становится мягче, но не добрее. — И это официальные профессии. А профессии «супергерой» не существует. Али открывает рот, чтобы возразить, но Ли Мей жестом останавливает его. — Ты можешь сколько угодно бегать в плаще и называть себя героем, — говорит она, — но пока ты не спас ни одной реальной жизни, пока ты не вытащил человека из горящего дома, пока ты не сделал операцию, от которой зависит, будет ли ребёнок жить или умрёт, — ты не герой. Ты ребёнок с суперспособностями, который играет в героя. Она делает паузу, переводит дыхание. — А ваши учителя... — Ли Мей усмехается. Усмешка выходит кривой, невесёлой, с привкусом горечи. — Они просто фанаты Marvel и DC. — А что это такое? — спрашивает Лео, навострив уши. Его пятнистая шерсть, обычно такая блестящая, сейчас тусклая и грязная, но глаза — большие, карие, с золотистыми искорками — блестят в тусклом свете, пробивающемся сквозь кроны. Он не знает этих слов. Никто из них не знает. В их мире не было комиксов, не было фильмов про супергероев, не было Бэтмена, Супермена или Человека-паука. Была только их школа. Их учителя. Их иллюзия, что они — герои. Ли Мей смотрит на Лео, и в её глазах мелькает что-то, похожее на жалость. Или на усталость. — Marvel и DC, — говорит она, — это две компании. Самые большие компании в мире, которые делают комиксы про супергероев. У них есть целые вселенные, где живут эти герои — с суперсилами, плащами, тайными личностями, злодеями, которых нужно победить. Она садится на пень, жестом приглашая детей сесть рядом. Те не двигаются — стоят, как вкопанные, боясь пропустить хоть слово. — DC появилась раньше, — продолжает Ли Мей, — в 1934 году. Тогда она называлась National Allied Publications . А первый настоящий супергерой, которого придумали люди, — это Супермен. Его создали Джерри Сигел и Джо Шустер, два обычных парня из Кливленда . Они придумали историю про пришельца с другой планеты, который прилетел на Землю и стал защищать людей. У него была суперсила, он умел летать, у него были лазерные глаза — ну, почти, тогда он ещё не умел летать, но это не важно . — А потом, — говорит она, — появился Бэтмен. Самый мрачный герой DC. У него нет суперсил — только ум, деньги и боль от того, что его родителей убили у него на глазах, когда он был маленьким . И он поклялся, что никто в его городе больше не пострадает от преступников. Он тренировался годами, изучил десятки боевых искусств, стал детективом — и надел костюм летучей мыши, чтобы враги боялись его. Она смотрит на детей — на их расширенные глаза, на открытые рты. — В DC вообще герои чаще всего мрачные, серьёзные, с трагическими судьбами . У них есть Чудо-женщина — принцесса амазонок, которая живёт уже тысячи лет. Есть Флэш — самый быстрый человек на Земле. Есть Аквамен — король подводного мира. Есть Зелёный Фонарь — космический полицейский, который может создавать из света любые орудия . — А Marvel? — спрашивает Ния, и в её голосе слышится любопытство. — Marvel появилась позже, — отвечает Ли Мей, — в 1939 году. Тогда она называлась Timely Comics . А настоящую популярность ей принёс Стэн Ли — человек, который понял, что герои не должны быть идеальными . Он создал Фантастическую четвёрку — семью супергероев, которые постоянно ссорились и не всегда ладили друг с другом. А потом — Человека-паука. Обычного школьника, которого укусил радиоактивный паук и дал ему суперсилы. Но Питер Паркер — так звали того парня — не перестал быть обычным подростком. У него были проблемы в школе, он боялся признаться девочке, которую любил, он переживал, что не может помочь своей тёте с деньгами . — И что? — спрашивает Мила, присаживаясь на траву. — И это сделало его живым, — отвечает Ли Мей. — Люди увидели в нём себя. Не в Супермене — он слишком идеальный. Не в Бэтмене — он слишком мрачный и богатый. А в Питере Паркере — обычном парне, который надевает костюм и лезет в драку, потому что кто-то должен это сделать. Она замолкает, смотрит на небо — серое, низкое, с редкими просветами, где кое-где проглядывает синева. — В Marvel герои чаще всего более живые, человечные, со своими проблемами и слабостями . Железный человек — гений, миллиардер, плейбой, филантроп, но он эгоист и долгое время не мог справиться с чувством вины за то, что его оружие убивало людей. Тор — бог грома, но он высокомерный и самоуверенный, и его изгнали на Землю, чтобы он научился скромности. Халк — учёный, который из-за неудачного эксперимента превращается в монстра и ненавидит себя за это . Дети молчат. Они слушают, затаив дыхание, как будто Ли Мей рассказывает им не о вымышленных героях из другого мира, а о них самих. — А ваши учителя, — говорит Ли Мей, и её голос становится жёстче, — они просто фанаты. Они читали комиксы, смотрели фильмы и решили, что смогут создать своих супергероев. Живых. Настоящих. Они думали, что если надеть на детей костюмы и научить их драться, то это сделает их героями. Но они забыли главное. — Что? — спрашивает Тиг. — Что герой — это не костюм, — отвечает Ли Мей. — И не суперспособности. Герой — это тот, кто делает правильные вещи, даже когда страшно. Даже когда никто не смотрит. Даже когда тебе за это ничего не будет. Герой — это тот, кто не предаёт своих друзей. Она встаёт с пня, отряхивает штаны и смотрит на детей сверху вниз. — Ваши учители были не учителями. Они были фанатами, которые решили поиграть в супергероев. А вы стали их игрушками. — Мы не игрушки, — тихо говорит Али. — А кто вы? — спрашивает Ли Мей. — Вы предали своего друга. Вы сделали больно тому, кто вас любил. Вы думали только о себе, о своём статусе, о своей крутости. Разве герои так поступают? Али опускает голову. — Нет, — шепчет он. — Вот, — говорит Ли Мей. — А теперь хватит разговоров. У вас осталось меньше двух часов. Идите искать Рэя. Она поворачивается и идёт вперёд, не оглядываясь. Дети движутся за ней. Молча. Потому что спорить не о чем. Потому что слова кончились. Потому что где-то в лесу маленький львёнок ждёт их — или уже перестал ждать. А время идёт. Четыре часа — это не так много, когда ищешь того, кто не хочет, чтобы его нашли. И совсем ничего, когда боишься, что не успеешь. Дети замерли. Все сразу, как по команде, хотя никто не подавал знака. Лео перестал дышать, Тиг замер на полуслове, Яра прижала уши к голове, а Мила судорожно схватила Бао за лапу, сжав её так сильно, что тот тихо охнул, но не отдернул. Плач был тихим. Не таким, как бывает у детей, когда они разбили коленку или когда у них отобрали игрушку. Это был другой плач — надрывный, беззвучный почти, с долгими паузами, во время которых, казалось, сам воздух замирал, чтобы не спугнуть того, кто плакал. Он доносился откуда-то из глубины леса, из-за густого орешника, который рос на краю поляны, где они остановились. Где-то там, за сплетением ветвей и колючих кустов, сидел или лежал тот, кто выплакал уже все слёзы, но не мог остановиться, потому что боль была сильнее его. — Сидите здесь, — сказала Ли Мей. Её голос был тихим, но в этой тишине слышалась такая сила, что никто не посмел возразить. — Я сама пойду за ним. Она не обернулась. Не посмотрела на детей — на их испуганные лица, на дрожащие хвосты, на сжатые кулаки. Ей было всё равно, что они чувствуют. Ей было важно только то, что Рэй где-то там, один, в темноте, под холодным небом, и плачет так, как будто у него отняли всё. Хотя, может быть, так оно и было. Ли Мей шагнула в кусты. Ветки хлестнули её по лицу, но она даже не прищурилась. Шипы впились в тунику, порвали рукав, но она не остановилась. Она шла на звук — туда, где воздух был влажным от слёз, где каждый вздох отдавался эхом в тишине леса, где пахло мокрой травой и отчаянием. — Наконец-то я тебя нашла... — сказала она, когда раздвинула последние ветки и увидела его. Рэй сидел на земле, привалившись спиной к старому, трухлявому пню, поросшему мхом и какими-то бледными, почти прозрачными грибами. Его лапы, тонкие и дрожащие, были обхвачены вокруг колен, которые он подтянул к самому подбородку. Грива, рыжая и пушистая, превратилась в мокрые сосульки, прилипшие к голове, к шее, к щекам. Футболка — зелёная, с нарисованным бамбуком, которую мама купила ему на день рождения, — была порвана на плече и измазана грязью, как будто он упал несколько раз и даже не пытался подняться. Лицо его было опухшим от слёз — красное, мокрое, с тёмными кругами под глазами, которые казались ещё больше и глубже, чем обычно. Нос распух, губы потрескались, а глаза — большие, карие, с золотистыми искорками, которые раньше горели озорством и любопытством, — сейчас были пустыми. Смотрели сквозь Ли Мей, сквозь кусты, сквозь лес, в какую-то точку, которую видела только она. Или не она — никто. — Наконец-то я тебя нашла, — повторила Ли Мей, опускаясь на корточки перед ним. Её голос дрогнул — первый раз за долгое время. Она не плакала. Она давно разучилась плакать. Но внутри неё что-то сжалось — там, где обычно была броня, которую она носила годами, где она прятала свои собственные слёзы, которые не плакала никогда. Рэй не ответил. Он даже не посмотрел на неё. Только смотрел в ту самую точку — может быть, на муравья, который полз по травинке, не подозревая, что его кто-то видит. — Пойдём домой, — сказала Ли Мей и протянула ему руку. Ладонь её была широкой, с мозолями и старыми шрамами — следами от меча, от вееров, от когтей врагов, которых она убивала веками. Но сейчас эта рука была не оружием. Она была надеждой. Рэй посмотрел на её руку. Долго. Так долго, что Ли Мей уже начала бояться, что он откажется. Что он встанет и убежит. Что он снова исчезнет в лесу, и она больше никогда его не найдёт. — Зачем? — прошептал он, и голос его был чужим — не детским, не звонким, а каким-то стариковским, надломленным. — Зачем я нужен? Меня никто не ждёт. Меня никто не любит. Мои друзья... они меня предали. — Я жду тебя, — сказала Ли Мей. — Я люблю тебя. Ты мой друг. И я никогда тебя не предам. Рэй поднял голову. Его глаза — пустые, красные, опухшие — встретились с её глазами — чёрными, глубокими, полными той самой боли, которую она так долго прятала. — Правда? — спросил он. — Правда, — ответила Ли Мей. И он взял её за руку. Кусты расступились, и они увидели его. Лицом к лицу. Рэй сидел на земле, привалившись спиной к старому, трухлявому пню, поросшему мхом и какими-то бледными, почти прозрачными грибами, которые в тусклом свете казались призрачными пальцами, тянувшимися к нему из земли. Его лапы, тонкие и дрожащие, обхватывали колени, подтянутые к самому подбородку. Грива, рыжая и пушистая, превратилась в мокрые сосульки, прилипшие к голове, к шее, к щекам, делая его похожим на маленького, больного зверька, которого выбросили из дома и который забился в угол, чтобы умереть в одиночестве. Футболка — зелёная, с нарисованным бамбуком, которую мама купила ему на день рождения, — была порвана на плече и измазана грязью, как будто он упал несколько раз и даже не пытался подняться, потому что сил уже не было. Не осталось. Глаза его были красными, опухшими, с тёмными кругами под ними — такими глубокими, что казалось, будто кто-то надавил большими пальцами и оставил вмятины, которые никогда не разгладятся. Нос распух, губы потрескались, а на щеках, на лапах, на коленях — следы засохшей грязи и крови. Он не смотрел на них. Он смотрел куда-то в землю, в одну точку — может быть, на муравья, который полз по травинке, не подозревая, что его кто-то видит. Или на камень, который лежал здесь уже тысячу лет и никогда не жаловался. Или просто в пустоту, потому что смотреть на тех, кто пришёл, было слишком больно. — Всё, своё вы выполнили, — сказала Ли Мей, и её голос был ровным, спокойным, как поверхность мёртвого озера. Она стояла рядом с Рэем, положив руку ему на плечо — нежно, почти невесомо, как будто боялась, что он рассыплется от малейшего прикосновения. — Молодцы. Она посмотрела на детей — на Лео, Тига, Яру, Милу, Бао, Али, на всех, кто стоял за её спиной, кто искал Рэя и не мог найти. Нашёл — это громко сказано. Она нашла. Они только шли за ней, переступали через ветки, которые она раздвинула, и смотрели, как она делает то, что должна была сделать она, а не они. — А приз? — спросил Али, выступая вперёд. Его голос звучал громко, самоуверенно — как всегда, когда он пытался казаться старше и важнее, чем был на самом деле. — Мы же герои. Нам положена награда. Он расправил плечи, поправил свой золотистый плащ с вышитыми драконами, который висел на нём мешком, грязный, порванный, потерявший весь свой блеск. Он смотрел на Ли Мей с вызовом, и в этом взгляде было что-то от того Али, которого они все знали — наглого, самоуверенного, вечно требующего внимания и похвалы. Но сейчас это выглядело не смело — жалко. Потому что за его словами не было ничего. Ни подвига. Ни жертвы. Ничего, кроме пустоты. — Да завались ты уже герой, — сказала Ли Мей, и её голос был тихим. Слишком тихим. Она повернулась к Али, и её глаза — чёрные, глубокие, как колодцы, в которых никогда не было дна, — смотрели на него так, что он невольно сделал шаг назад. В них не было злобы. Не было гнева. Не было даже раздражения. Было что-то другое — усталость, смешанная с презрением, такая глубокая, что, казалось, она шла из самых недр её десятитысячелетней души. — Ты хренов, — сказала она, и это слово прозвучало как пощёчина. Она подошла к нему. Шаг. Второй. Третий. Али отступал, пока не упёрся спиной в дерево. Ли Мей нависла над ним — высокая, в своей тёмно-синей тунике, с веерами за спиной, которые сегодня были сложены, но от этого не казались менее опасными. Её лицо было бледным — бледнее обычного, и в тусклом свете, пробивавшемся сквозь кроны, она напоминала призрака. Или ангела мести. — Ты получил свой приз, — сказала она тихо. — Ты получил его, когда мы нашли Рэя живым. Этого приза должно быть достаточно. — Но мы... — Вы ничего не сделали, — перебила она, и её голос стал твёрдым, как сталь. — Вы не искали. Вы ныли. Вы жаловались. Вы думали только о себе. О своём статусе. О своих плащах. О том, кто вы есть и кем станете. А он... — она указала на Рэя, который всё ещё сидел на земле, не поднимая головы, — он плакал в лесу. Один. Потому что вы его предали. Али открыл рот, чтобы возразить, но Ли Мей подняла руку, и он замолчал. — Вы не герои, — сказала она, обводя взглядом всех детей. — Вы даже не стажёры. Вы — дети, которые сделали больно другому ребёнку. И если вы не поймёте этого сейчас — вы никогда не станете героями. Никогда. Она повернулась к Рэю, опустилась на корточки и взяла его за лапу. — Пойдём, — сказала она тихо. — Я отведу тебя домой. Напою чаем. Накрою одеялом. И ты будешь в безопасности. Обещаю. Рэй поднял голову. Его глаза — красные, опухшие, полные слёз и боли — встретились с её глазами. Он посмотрел на детей — на Лео, на Тига, на Яру, на Милу, на всех, кто стоял позади и смотрел на него с чувством вины, которое они даже не могли описать. Его взгляд был пустым. Он не плакал. Слёзы кончились. Он просто смотрел. — Я не хочу их видеть, — сказал он, и его голос был чужим — не детским, не звонким, а каким-то стариковским, надломленным, как сухая ветка, которую согнули слишком сильно и вот-вот сломают. — Не будешь, — ответила Ли Мей. — Они уйдут. Она поднялась, помогла Рэю встать. Он шатался — ноги не слушались, и Ли Мей придержала его за плечо, не давая упасть. — Уходите, — сказала она детям, не оборачиваясь. — У вас ещё есть время. Портал откроется через час. Не опоздайте. — Но... — начал было Али. — Уходите, — повторила Ли Мей, и в её голосе зазвучала сталь. Дети попятились. Кто-то повернулся и пошёл, опустив голову, кто-то стоял на месте, не в силах двинуться. Лео смотрел на Рэя — на его грязную футболку, на его опухшее лицо, на его пустые глаза — и чувствовал, как внутри него что-то разрывается на части. Он хотел сказать что-то — извиниться, попросить прощения, объяснить, что они не хотели, что они просто испугались, что они глупые и маленькие и не понимали, что делают. Но слова застряли в горле. — Рэй, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я... — Не надо, — ответил Рэй, не глядя на него. — Просто... уходи. Лео опустил голову и пошёл. За ним — Тиг, Яра, Мила, Бао, Али. Они шли молча, не оглядываясь, потому что боялись увидеть то, что не смогут вынести. А Ли Мей осталась с Рэем, обняла его за плечи и повела домой — туда, где было тепло, где пахло дымом и сухой травой, где его никто не предаст. Их снова отправило в Эдению. Портал, серый и мерцающий, с краями, которые пульсировали в такт чему-то, что невозможно было уловить, открылся прямо перед ними, когда они вышли из леса — уставшие, грязные, разбитые, с опущенными головами и пустыми глазами. Никто не сказал ни слова. Никто не спросил, куда они идут и зачем. Они просто шагнули в серую мглу, потому что выбора не было. Потому что Рейден сказал, что у них есть четыре часа, а четыре часа почти истекли. Потому что в Эдении их ждали — или не ждали, но хотя бы там была крыша над головой и стены, за которыми можно было спрятаться от этого мира, который отверг их так же, как они отвергли Рэя. Свет ударил в глаза — золотистый, тёплый, живой, такой непохожий на багровое марево Внешнего Мира и на серые сумерки их родного леса. Дети зажмурились, кто-то поднял лапу, заслоняясь от света, кто-то просто стоял, не в силах пошевелиться, и ждал, когда глаза привыкнут. Они стояли в тронном зале дворца Китаны — высокие колонны из белого мрамора уходили вверх, теряясь в золотистом свечении, пол был выложен мозаикой из мелких разноцветных камней, складывающихся в узоры, напоминавшие цветы и листья. На стенах висели гобелены — выцветшие, но всё ещё красивые, с изображениями сражений и праздников, охот и коронаций. Здесь пахло цветами — настоящими, живыми, с горьковатым оттенком, от которого щипало в носу. Китана сидела у окна — в том самом кресле, обитом тёмно-синим бархатом, с высокой спинкой и резными подлокотниками в виде драконьих голов. На ней было её обычное облачение — синий костюм с открытыми плечами, золотые накладки, веера за поясом. Волосы её были собраны в высокий хвост, перехваченный синей лентой, и ни одна прядь не выбивалась из прически. Она выглядела так же, как и всегда — собранная, холодная, неприступная. Но в её глазах — тёмных, глубоких — застыла усталость, которую она не пыталась скрыть. И ещё что-то, похожее на разочарование. — Нашли? — спросила Китана, не поворачивая головы. Её голос был холодным, как лезвие веера, и дети, которые только что переступили порог, почувствовали, как по их спинам пробежал холодок. Она смотрела в окно — на золотистое небо, которое ничего не знало о боли, — и не удостаивала их даже взглядом. — Да, нашли, — ответил Али, выступая вперёд. Его голос звучал глухо, без обычной самоуверенности. Он стоял, опустив плечи, его золотистый плащ с вышитыми драконами висел на нём мешком, грязный, порванный, потерявший весь свой блеск. Грива его — рыжая, пушистая, которой он так гордился, — была спутанной и висела сосульками. — Рэй жив. Ли Мей отвела его в монастырь. — Молодцы, — сказала Китана, и в её голосе не было ни радости, ни облегчения — только холодная, равнодушная констатация факта. Она наконец повернулась к ним и посмотрела на детей сверху вниз — с высоты своего кресла, с высоты своего статуса, с высоты своего презрения. — А мне ещё сказали, что вы во Внешний Мир отправлялись. Интересно, как же вас там не убили? — Мы... — начал Али, но Китана подняла руку, и он замолчал, проглотив конец фразы вместе с языком. Её жест был резким, нетерпеливым — как у человека, который не хочет слышать оправданий, потому что знает, что все они ложь. — Молчать, — сказала она. — И по комнатам. Немедленно. Я не хочу видеть вас до завтра. И не хочу слышать. Убирайтесь. Дети стояли, не двигаясь. Кто-то опустил голову, кто-то сжал кулаки, кто-то — Мила — заплакала тихо, бесшумно, только плечи вздрагивали. Но никто не посмел возразить. Никто не попытался объяснить, оправдаться, рассказать, что они сделали всё, что могли. Потому что они знали: они сделали не всё. Они сделали только то, что от них требовали, и ни шагу больше. — Вон, — повторила Китана, и в её голосе зазвучала сталь. Дети развернулись и пошли по коридору. Кто-то из них, может быть, оглянулся, может быть, нет. Важно было другое: они шли в свои комнаты — туда, где узкие кровати с белыми простынями, где окна выходят на тот же золотистый сад, где ночью тихо и спокойно. Шли, опустив головы, чувствуя себя не героями, а нашкодившими щенками, которых наказали за то, что они натворили. — Какая Китана... — сказал Али, когда дверь в их комнату закрылась за ними. Он сел на кровать, схватил подушку и со всей силы швырнул её в стену. Подушка ударилась с глухим стуком и упала на пол, а он опустил голову и сжал кулаки так, что когти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. — Давно нас так не унижали. — А нас и не унижали, — тихо сказал Лео, садясь на свою кровать. Его пятнистая шерсть, обычно такая блестящая, сейчас была тусклой и грязной, а глаза — большие, карие, с золотистыми искорками — смотрели в одну точку, на стену, где не было ничего, кроме мрамора и времени. — Мы сами себя унизили. Когда предали Рэя. Когда сказали, что не знаем его. Когда отреклись от того, кто нас любил. — Но мы нашли его! — сказал Тиг. Он стоял у окна, скрестив лапы на груди, и смотрел на золотистый сад, где деревья с белыми листьями тянулись к небу, а в воздухе кружились серебряные бабочки. Его полосы на лбу собрались в складки, а хвост нервно дёргался из стороны в сторону. — Мы вернулись. Мы сделали всё, что могли. — Не всё, — ответила Яра. Она сидела на подоконнике, поджав под себя хвост, и смотрела на свои лапы, которые дрожали. — Мы даже не извинились. Мы даже не сказали ему, что нам жаль. Мы просто стояли и смотрели, как он плачет. — А он бы нас не послушал, — сказал Али, поднимая голову. В его глазах горел вызов — тот самый, с которым он всегда спорил, когда был не прав, но не хотел этого признавать. — Ты видела его глаза? Он нас ненавидит. — И мы это заслужили, — ответила Мила, вытирая слёзы лапой. Она сидела на своей кровати, обхватив колени, и её плечи вздрагивали. Её шерсть, чёрно-белая, была такой же грязной, как у всех, а глаза — большие, зелёные — покраснели от слёз. — Мы заслужили, — повторила она. — Каждое слово. Каждый взгляд. Каждое «не знаем его». Мы заслужили. — Хватит, — сказал Бао, который до этого молчал. Он стоял у двери, прислонившись спиной к косяку, и смотрел на своих друзей. В его голосе не было злости — только усталость, такая глубокая, что, казалось, она идёт из самых недр его семилетней души. — Мы уже наказаны. Китана нас унизила. Мы нашли Рэя. Теперь надо думать, что делать дальше. — А что делать? — спросил Али. — Не знаю, — ответил Бао. — Но сидеть и жалеть себя — не вариант. Он отвернулся и посмотрел в окно, где золотистый сад тянулся до горизонта, не зная ни боли, ни предательства, ни слёз. — Надо готовиться к турниру, — сказал он. — Или к чему там нас готовит Рейден. Потому что Шао Кан не будет ждать, пока мы разберёмся со своими чувствами. Дети замолчали. Каждый думал о своём. Кто-то о Рэе. Кто-то о Китане. Кто-то о том, как же это всё произошло и почему они такие маленькие и глупые. А за окном опускалась ночь. Той ночи в Эдении не было — здесь всегда было золотистое свечение, которое не знало ни дня, ни ночи. Но детям казалось, что темнеет. Или не снаружи — внутри. — Хочу домой, — прошептала Мила. — Я тоже, — ответил Лео. — Но дома нет. Есть только здесь. Он лёг на кровать, закрыл глаза и попытался уснуть. Сон не шёл. В голове крутились картинки — Рэй на пне, грязный, мокрый, с пустыми глазами. Рэй, который сказал: «Я не хочу их видеть». Рэй, который взял Ли Мей за руку и ушёл. Ушёл, не оглядываясь. Потому что им было нечего ему дать. — Хочу домой, — снова прошептала Мила. Но дом молчал. И не отзывался. В это время Ли Мей решила сходить погулять. Она долго сидела в монастыре, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и смотрела на огонь, который уже начал угасать, превращаясь в красные, пульсирующие угли. Рэй спал — наконец-то спал, свернувшись калачиком на циновке, укрытый грубым, шершавым одеялом, которое пахло дымом и сухой травой. Его дыхание было ровным, глубоким, без тех судорожных всхлипов, которые разрывали тишину последние несколько часов. Грива его — рыжая, пушистая — начала понемногу сохнуть и снова топорщиться в разные стороны, придавая ему вид одуванчика, который пережил бурю и теперь потихоньку расправляет лепестки. Ли Мей встала, бесшумно, как тень, и вышла из монастыря. Ей нужно было проветриться. Нужно было уйти от этих стен, от этого запаха ладана, от этого каменного Будды, который улыбался ей своей вечной, загадочной улыбкой, как будто знал что-то, чего не знала она. Нужно было уйти от мыслей о Рэе, о детях, о Китане, о турнире, о войне — обо всём, что давило на плечи тяжёлым, невидимым грузом, от которого хотелось кричать, но нельзя. Лес встретил её прохладой. Ноги ступали по мокрой траве бесшумно, как её учили в другой жизни, когда она была не наёмницей, не воительницей, а просто ученицей, которая училась убивать, чтобы выжить. Ветки не хлестали по лицу — она уворачивалась от них автоматически, даже не думая, даже не замечая. Воздух пах хвоей, прелыми листьями и чем-то сладковатым — может быть, грибами, может быть, цветами, которые распускались в самое неподходящее время. Она вышла из леса и оказалась на окраине города. Ли Мей здесь почти не была. В последний раз, когда она проходила этими улицами, они были пустыми — серые, унылые, с закрытыми ставнями и запертыми дверями. Люди боялись выходить из домов после того, как пропали дети. Но сейчас всё было по-другому. Город жил. Не той жизнью, к которой она привыкла во Внешнем Мире — с вечным страхом, с постоянной угрозой смерти, с запахом серы и крови. Здесь жизнь была другой — мирной, спокойной, почти скучной. Люди спешили по своим делам, кто-то нёс сумки с продуктами, кто-то вёл детей за лапу, кто-то просто сидел на лавочках и грелся на солнце — настоящем солнце, которое светило с чистого, голубого неба, без единого облачка. Птицы пели — не замолкали, как в том мире, а заливались трелями, будто радовались каждому новому дню. Воздух пах выпечкой, бензином и цветами — теми самыми, которые росли в палисадниках перед каждым домом. Она шла по улице, не привлекая внимания. Её тёмно-синяя туника и боевые штаны выделялись среди ярких, праздничных нарядов горожан, но никто не обращал на неё внимания. Все были заняты собой, своими мыслями, своими заботами. И это было хорошо. Ли Мей не любила, когда на неё смотрели. Она вышла на площадь. Площадь была огромной — вымощенной серым камнем, с фонтаном в центре, из которого била струя чистой, прозрачной воды, сверкавшей на солнце. Вокруг фонтана росли невысокие деревья с белыми цветами, которые падали на землю, как снег. Вдоль краёв площади стояли прилавки — с едой, с игрушками, с сувенирами, с одеждой. Повсюду были развешаны разноцветные флажки, гирлянды из бумажных цветов, воздушные шары — красные, синие, жёлтые, зелёные. Играла музыка — весёлая, задорная, от которой хотелось улыбаться, даже если на душе было тяжело. Фестиваль. Ли Мей редко бывала на таких мероприятиях. В её мире не было фестивалей — только битвы, турниры, смерть. В Эдении, во дворце её матери, иногда устраивали праздники, но они были чопорными, официальными, скучными — с бесконечными тостами и фальшивыми улыбками. Здесь всё было иначе. Здесь всё было настоящим. Она прошла мимо прилавка с мороженым — медведь в белом фартуке улыбался детям, которые толпились вокруг него, протягивая лапы с монетками. Мимо аттракциона с кольцебросом, где заяц в клетчатой рубашке кричал: «Ещё один бросок — и ты выиграешь главный приз!». Мимо сцены, на которой выступали артисты в ярких костюмах — кто-то жонглировал факелами, кто-то ходил на ходулях, кто-то пел песню на незнакомом языке. Ли Мей хмыкнула — негромко, одними уголками губ, — и села на дальнюю лавочку, в тени старого дуба, который рос у края площади. Отсюда было видно всё — и сцену, и прилавки, и людей, которые веселились, не подозревая, что где-то за гранью миров двадцать семь детей готовятся к битве за свои жизни. Она смотрела на них — на этих незнакомых существ, которые жили своей обычной жизнью, не думая о войне, о смерти, о предательстве. И впервые за долгое время ей стало... спокойно. Не хорошо. Не плохо. Просто спокойно. Люди на площади были разными — взрослые и дети, молодые и старые, серьёзные и весёлые. Ли Мей рассматривала их, не привлекая внимания, и в её голове крутились мысли о том, как же этот мир отличается от её мира. Вон там, у фонтана, стоял Додо — племянник Шерифа Лабрадора, маленький, юркий щенок с огромными ушами и любопытными глазами. Он крутил головой во все стороны, явно ища кого-то, кого потерял из виду. Его шерсть была жёлто-коричневой, с тёмными пятнами на спине и на ушах, а хвост — пушистый, с белым кончиком — торчал вверх, как антенна. Говорили, что он мечтает стать полицейским, как его дядя, и уже сейчас помогает ловить преступников — правда, не всегда успешно . Рядом с ним, взявшись за лапы, стояли две сестры — Кики и МиуМиу. Панды. Близняшки. Кики была старшей — всего на несколько минут, но это давало ей право командовать. Её глаза горели любопытством, она постоянно дёргалась, вертелась, задавала вопросы, на которые никто не успевал отвечать. Говорили, что она обладает сильным чувством справедливости и храбростью преодолевать любые трудности . МиуМиу была другой — более спокойной, более задумчивой. На её левом ухе красовался розовый бантик, и она носила с собой маленькую сумочку в виде клубники, в которой хранила свои секреты. МиуМиу была маскотом BabyBus — её лицо украшало все игрушки, все книжки, все приложения . Говорили, что у неё есть волшебный бантик, который может творить чудеса, а ещё она обожает клубнику и знает всё о том, как её выращивать. Чуть поодаль, у прилавка с мороженым, стояла Утя — маленькая уточка в розовом платьице и с бантиком на голове. Она была из того же мира, что и Кики с МиуМиу, — из BabyBus, где все были добрыми, милыми и учили детей хорошим манерам. Утя что-то весело рассказывала своему другу — маленькому жёлтому автобусу по имени Додо, который парил в воздухе с помощью своих белых крыльев . Додо умел делать магию — он мог чинить сломанные вещи, создавать защитные поля и даже призывать гигантскую миску, в которой показывал друзьям, как устроен мир . Сегодня он был в своей обычной форме — не в виде школьного автобуса, а в виде маленького, крылатого существа, которое сияло в лучах солнца. Ли Мей перевела взгляд на другую группу. Там, под старым дубом, стояли несколько взрослых зверей, которые о чём-то оживлённо спорили. Она узнала их — это были родители детей, которые сейчас находились в Эдении. Вон там, мать Алисы — белая кошка в очках для шитья, которые она забыла снять после работы. Её глаза были красными от слёз, но она улыбалась — потому что сегодня был праздник, а в праздник не плачут. Рядом с ней стоял отец Алисы — крупный белый кот в клетчатой рубашке, который обнимал её за плечи и что-то шептал на ухо. Чуть дальше, у фонтана, сидела бабушка Роберта — старая серая кошка с выцветшими глазами и дрожащими лапами. Она смотрела на детей, которые бегали вокруг фонтана, и в её глазах застыла такая тоска, что у Ли Мей заныло под ложечкой. Роберт был её единственным внуком. Единственным, кто остался у неё после того, как её дочь и зять уехали работать в другой город. И теперь он пропал. Недалеко от бабушки Роберта стояли родители Бусы — два пухлых кота в белых фартуках, которые не закрывали пекарню уже несколько дней. Они пришли на фестиваль, потому что им сказали, что это поможет отвлечься. Но они не отвлекались. Они смотрели на детей, которые ели мороженое, и думали о своей Бусе, которая любила пирожные больше всего на свете. Ли Мей видела их всех — уставших, измученных, потерянных. Они улыбались, но улыбки не доходили до глаз. Они смеялись, но в смехе не было радости. Они жили, но внутри них что-то умерло в тот самый день, когда исчезли их дети. — Долго вы ещё будете стоять? — раздался громкий голос. Ли Мей подняла голову. К ним приближалась высокая фигура в тёмно-синей форме с блестящим значком на груди. Шериф Лабрадор. Его голова — квадратная, с короткой шерстью и настороженными глазами — была похожа на манго, как когда-то заметил Мук. На поясе у него висела кобура, а в лапе он держал рацию, из которой доносились обрывки переговоров. — Шериф, — сказал Доби, подходя к нему. Офицер Доберман, или просто Доби, как его называли друзья, стоял у края площади, облокотившись на фонарный столб. Он был высоким, поджарым, с короткой чёрно-подпалой шерстью и всегда серьёзным выражением морды. Говорили, что он владеет кунг-фу и может одолеть любого преступника голыми лапами. — Родители волнуются. Детей до сих пор не нашли. — Я знаю, — ответил Шериф Лабрадор, и его голос звучал устало. — Поиски продолжаются. Рейден сказал, что они вернутся. Я верю ему. — А если не вернутся? — спросил Доби. — Вернутся, — повторил Шериф. Он повернулся и посмотрел в сторону леса, где виднелись крыши монастыря. — Вернутся. Обязательно. Рядом с Шерифом стояла офицер Папийон — молодая, стройная собачка породы папийон, с большими ушами, похожими на крылья бабочки, и длинной, шелковистой шерстью. На ней была форма, но она была не такой строгой, как у Шерифа и Доби — скорее, женственной, с юбкой вместо штанов и маленькой сумочкой вместо кобуры. Говорили, что она училась в полицейской академии и мечтает стать детективом. Пока что ей доверяли только мелкие поручения, но она не унывала. — Шериф, — сказала Папийон, подходя к нему и отдавая честь. — В лесу никого не нашли. Только пустой монастырь и статуя. — Я знаю, — ответил Шериф. — Продолжайте поиски. — Есть! — козырнула Папийон и побежала выполнять приказ. Чуть поодаль от них стоял ещё один пёс — крупный, коренастый, с широкой грудью и мощными лапами. Шериф Кейн Корсо. Говорили, что он приехал из другого города, чтобы помочь в поисках. На нём была чёрная форма с красными нашивками, а на поясе висела дубинка и баллончик со слезоточивым газом. Он был серьёзным, неразговорчивым, и его боялись даже опытные преступники. Ли Мей смотрела на них — на полицейских, которые делали свою работу, на родителей, которые надеялись и верили, на детей, которые бегали вокруг фонтана и даже не подозревали, что их сверстники находятся в другом мире, под багровым небом, и готовятся к битве, в которой могут погибнуть. — Хороший фестиваль, — сказала она себе под нос. — Да, — ответил кто-то рядом. Ли Мей повернула голову. Рядом с ней, на той же скамейке, сидела старая, мудрая кошка с зелёными глазами и седой шерстью. На ней было простое платье в цветочек, а в лапах она держала вязание — длинный, бесконечный шарф, который, казалось, не имел ни начала, ни конца. — Вы не местная? — спросила кошка, не отрываясь от вязания. — Нет, — ответила Ли Мей. — Я так и поняла, — сказала кошка. — У вас взгляд как у человека, который видел много смерти. Ли Мей не ответила. Только смотрела на площадь, где люди смеялись, радовались, жили. — Моя внучка пропала, — сказала кошка. — Её зовут Ния. Она пантера. Красивая, умная, с серебристой шерстью. Ли Мей повернулась к ней. В глазах старухи застыли слёзы. — Она вернётся, — сказала Ли Мей. — Я знаю. — Откуда? — спросила кошка. — Я была там, где она сейчас, — ответила Ли Мей. — И я вернулась. Она тоже вернётся. Кошка посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. — Вы воительница? — спросила она. — Да, — ответила Ли Мей. — Тогда защитите их, — сказала кошка. — Пожалуйста. Ли Мей кивнула. Они замолчали. Каждая думала о своём. А на площади продолжался праздник. Играла музыка, дети смеялись, взрослые улыбались. Никто не знал, что через несколько часов портал откроется снова. И не все, кто ушёл, вернутся. Но сейчас — сейчас был праздник. И Ли Мей, впервые за долгое время, позволила себе просто сидеть и смотреть. Она сидела на скамейке, прислонившись спиной к шершавому стволу старого дуба, и смотрела на площадь, где люди веселились, смеялись, жили. Мысли её были далеко — где-то там, за гранью миров, где под багровым небом дети готовились к битве, которая могла стать их последней. Рэй. Маленький львёнок, который спал сейчас в монастыре, укрытый грубым одеялом, и, наверное, видел сны — хорошие, без предательства, без слёз, без боли. Или не видел. Она не знала. Вдруг рядом с ней кто-то сел. Ли Мей повернула голову. На скамейку, рядом с ней, устроились двое — маленький щенок с огромными ушами и любопытными глазами и девочка-обезьянка в ярком платьице с цветочным узором. Додо и Лили. Ли Мей видела их раньше — они крутились у фонтана, смеялись, ели мороженое, и в их глазах не было ни страха, ни боли, ни той усталости, которая поселилась в глазах их родителей после того, как пропали дети. — А вы кто? — спросил Додо, наклонив голову. Его огромные уши дёрнулись, как антенны, ловящие сигнал. — Вы не похожи на наших. — Я похожа на своих, — ответила Ли Мей, и уголки её губ чуть приподнялись. — А это главное. — А почему вы сидите одна? — спросила Лили, поправляя платьице. — Там весело. Там музыка, и аттракционы, и мороженое. Вы не любите мороженое? — Люблю, — ответила Ли Мей. — Но не сегодня. Она снова посмотрела на площадь. И тут её взгляд упал на аппарат — ярко-красный, с мигающими лампочками и нарисованной грушей на боку. Он стоял чуть поодаль, у самого края площади, и возле него никого не было. Все предпочитали аттракционы повеселее — карусели, тиры, горки. А этот аппарат выглядел старым, потрёпанным, забытым. — Хм... — протянула Ли Мей, вставая со скамейки. — Че это за аппарат? Она подошла ближе. Аппарат оказался игровым автоматом — с большим стеклянным окошком, за которым висела груша. Ярко-жёлтая, с зелёным хвостиком, она раскачивалась на цепочке, как маятник. Снизу, на металлической панели, была прорезь для монет и кнопка — большая, красная, с надписью «УДАР». — Тест силы, — прочитала Ли Мей вслух. — Ударь по груше, и автомат покажет твою мощь. Она порылась в кармане своей тёмно-синей туники и нащупала монету — старую, потёртую, с изображением дракона. Она не помнила, откуда она у неё. Может быть, из Эдении. Может быть, из Внешнего Мира. Может быть, из другого времени, когда она была молодой и ещё верила, что жизнь — это не только боль и кровь. Она вставила монету в прорезь. Механизм внутри автомата зажужжал, защёлкал, и из окошка выпала груша — та самая, что висела на цепочке. Она повисла прямо перед Ли Мей, раскачиваясь вперёд-назад, как маятник, как метроном, как сердце, которое отсчитывает последние секунды перед ударом. Ли Мей закрыла глаза. Сделала глубокий вдох — как учили её когда-то, в другой жизни, когда она была не наёмницей, не воительницей, а просто ученицей, которая училась убивать, чтобы выжить. Выдохнула. И ударила. Она не размахивалась. Не прыгала. Не кричала. Она просто ударила — коротко, резко, вкладывая в удар всю силу, которую копила годами. Ладонь её встретилась с грушей в той самой точке, где жёлтая кожура переходила в зелёный хвостик. Звук был глухим, почти беззвучным — как будто кто-то хлопнул дверью в соседней комнате. Но груша... груша отлетела назад, ударилась о заднюю стенку автомата, отскочила, снова ударилась, и снова, и снова, пока цепочка не зазвенела, как колокол на пожарной каланче. Цифры на табло замигали, забегали, заскакали. 100... 500... 1000... 5000... 9999. «САМЫЙ МАКСИМУМ», — высветилось на экране красными, мигающими буквами. — Самый максимум, — повторила Ли Мей, опуская руку. Она не запыхалась. Даже дыхание не сбилось. Только лёгкая, едва заметная улыбка тронула её губы — не гордая, не радостная, а скорее удовлетворённая, как у человека, который выполнил скучную работу и может наконец отдохнуть. — Ого, круто... — раздался голос сзади. Ли Мей обернулась. Позади неё стоял гепард. Высокий — выше всех, кого она видела на этом фестивале, — с длинными, стройными лапами и гибким, поджарым телом. Его шерсть была огненно-жёлтой с маленькими чёрными пятнышками, разбросанными по всему телу, как звёзды на ночном небе. Брюшко, лапы, нижняя часть головы и область вокруг глаз были белыми, что делало его похожим на маску, которую надевают перед карнавалом . Из ушей торчали несколько шерстинок — смешные, нелепые, они придавали ему вид вечно удивлённого зверька. Чёлка его — пышная и густая — была зачёсана вправо, и под ней блестели глаза — большие, овальные, с оранжевой радужкой, в которых горело любопытство и что-то ещё, похожее на вызов . — Ты кто? — спросила Ли Мей, не опуская руку. Она не готовилась к бою — не было нужды. Гепард не выглядел угрожающе. Только самоуверенно. — Я Чит, — сказал гепард, и в его голосе послышались нотки гордости. Он выпрямился, расправил плечи и посмотрел на Ли Мей сверху вниз — с высоты своего роста, с высоты своего самомнения. — Я самый быстрый. Во всей округе. Никто не может меня обогнать. — Самый быстрый? — переспросила Ли Мей, и в её голосе не было ни насмешки, ни уважения — только констатация факта. — Да, — кивнул Чит. — Меня знают все. От Африки до Амазонки. Я бегаю быстрее ветра. Быстрее молнии. Быстрее... — Быстрее, чем этот аппарат считает очки? — прервала его Ли Мей, кивнув на автомат, который всё ещё показывал 9999. Чит посмотрел на табло, потом на Ли Мей, потом снова на табло. — Ну... это другое, — сказал он, и в его голосе появилась неуверенность. — Я бегаю. А ты... ты бьёшь. — Бью, — согласилась Ли Мей. Она повернулась к нему лицом, и вдруг, неожиданно для себя, для него, для всех, кто стоял рядом, она поклонилась. Низко, по-азиатски, сложив ладони перед грудью, как её учили в далёкой стране, откуда она родом. Спина прямая, плечи развёрнуты, голова опущена — всё как положено. — Ого, — сказал Чит, и его оранжевые глаза расширились. — А... у нас так не принято. Я из Африки. Там мы пожимаем лапы или просто говорим «привет». — Я с Востока, — ответила Ли Мей, выпрямляясь. — Там мы кланяемся. Чит задумался. Его чёлка упала на глаза, и он откинул её назад — небрежно, по-свойски, как делают те, кто привык быть в центре внимания. — Восток... — протянул он, и в его голосе зазвучали нотки задумчивости. — Это там, где ковры-самолёты? Где Алладин и его лампа? Где эти мечети с острыми башнями и пустыни с верблюдами и рынками, на которых продают специи, золото и шёлк? Это же Восток, да? Ли Мей замерла. Она смотрела на него — на этого молодого, самоуверенного гепарда, который только что соединил в одну кучу Китай, Индию, Ближний Восток и, кажется, ещё полмира. В голове у неё что-то щёлкнуло. Не от злости — от удивления. Такое удивление бывает, когда слышишь, как кто-то называет питона ядовитой змеёй или утверждает, что медведи летают. — Эм... — сказала Ли Мей. — Нет. — В смысле нет? — не понял Чит. — Ты же с Востока. — Я с Востока, — подтвердила Ли Мей. — Но Восток — большой, Чит. Очень большой. Он не помещается в одну лампу Алладина и один ковёр-самолёт. Она села обратно на скамейку, жестом приглашая гепарда сесть рядом. Чит поколебался секунду, потом сел. Додо и Лили, которые всё это время молча слушали, пододвинулись ближе, чтобы ничего не пропустить. — А с какого? — спросил Чит, и в его голосе зазвучало искреннее любопытство. Не насмешка, не вызов — именно любопытство. — Какого Востока? Ли Мей посмотрела на него. На его огненно-жёлтую шерсть, на его чёрные пятнышки, на его глаза — оранжевые, как закат в её родной стране, когда солнце опускается за горы и небо становится багряным. — Есть Ближний Восток, — сказала она, загибая палец. — Это то, о чём ты говоришь. Пустыни, верблюды, мечети, рынки, Алладин. Это Турция, Иран, Саудовская Аравия, Египет. Там другой язык, другая культура, другая религия. Она загнула второй палец. — Есть Южная Азия — Индия, Непал, Бангладеш. Там тоже пустыни, но больше джунгли. Там слонов почитают и коров не едят. Там танцуют в кино и говорят на сотне языков. Третий палец. — А есть Дальний Восток. Китай, Корея, Япония, Монголия. Там, где иероглифы, где чайные церемонии, где сады камней и бумажные двери. Там Будда — не сказка, не легенда, а путь. Там воины не просто машут мечами — они медитируют годами, чтобы научиться не бояться смерти. Она опустила руку и посмотрела на Чита. — Я с Дальнего Востока. Не с Арабского. Не с Индийского. С Дальнего. Там, где восходит солнце. — А я думал, — сказал Чит, и его оранжевые глаза стали чуть виноватыми, — что Восток — это всё одно. Ну, типа, одно большое место, где все ходят в халатах и едят рис палочками. — И одновременно летают на коврах и слушают джиннов, — добавила Ли Мей, и в её голосе впервые за долгое время послышалась усмешка. Не злая, не горькая — спокойная, почти добрая. — Не все, Чит. Не все. Они замолчали. Додо и Лили сидели рядом, открыв рты. Им было интересно — не потому, что они понимали, о чём идёт речь, а потому, что взрослые говорили о чём-то важном, о чём-то большом, о чём-то, что выходило за пределы их маленького мира. — А ты... — Чит запнулся, подбирая слова. — Ты оттуда? Из того места, где восходит солнце? — Да, — ответила Ли Мей. — Но это было давно. В другой жизни. Когда я была маленькой и верила, что мир справедлив. — А теперь? — спросила Лили, наклоняя голову. — А теперь я знаю, что справедливость — это то, что мы делаем сами, — ответила Ли Мей. — Никто не придёт и не сделает её за нас. Она встала со скамейки, отряхнула штаны и посмотрела на площадь, где музыка играла всё так же весело, а люди всё так же смеялись. — Мне пора, — сказала она. — Рэй, наверное, уже проснулся. — А кто такой Рэй? — спросил Додо. — Маленький львёнок, — ответила Ли Мей. — Которого предали друзья. Но теперь он не один. Она развернулась и пошла к выходу с площади, туда, где за деревьями начинался лес, а за лесом — монастырь с каменным Буддой и спящим львёнком. — Эй, — крикнул ей вслед Чит. — А ты... ты настоящий воин? Ли Мей остановилась. Не обернулась. — Да, — сказала она. — Настоящий. И пошла дальше. А Чит остался сидеть на скамейке, глядя ей вслед, и думал о том, что мир на самом деле гораздо больше, чем он думал. И что Восток — это не одно место, а тысяча. И что где-то там, за горизонтом, есть люди, которые кланяются вместо того, чтобы пожимать лапы, и считают, что это правильно. — Странная она, — сказал Додо. — Нет, — ответила Лили, качая головой. — Просто... другая. А на площади продолжался праздник. Играла музыка, дети смеялись, взрослые улыбались. Никто не знал, что через несколько часов портал откроется снова. И не все, кто ушёл, вернутся. Но сейчас — сейчас был праздник. И даже Ли Мей, которая давно разучилась улыбаться, позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку. — Просто другая, — повторила она, уходя в лес. И тени укрыли её, как одеялом.