Глава 7: Команда

Дети сидят в Эдении. Золотистый свет, льющийся с потолка, уже не кажется им таким тёплым и уютным, как в первый день. Он стал привычным, почти надоевшим. В этом свете нет смены дня и ночи, нет утра и вечера — только бесконечное «сейчас», которое тянется, как резина, и не желает заканчиваться. Стены тронного зала, с их белыми мраморными колоннами и выцветшими гобеленами, давно изучены вдоль и поперёк. Каждая трещина в полу, каждый узор мозаики, каждый дракон на резных подлокотниках кресла Китаны известны детям наизусть. Им скучно. Не той скукой, когда хочется чем-то себя занять, а той, глубинной, которая поселяется в душе, когда ты понимаешь, что застрял в чужом мире, и неизвестно, когда отсюда выберешься. Бао смотрит в окно. Он стоит на широком подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу, и его дыхание оставляет на поверхности мутные разводы, которые тут же исчезают, потому что в Эдении всегда тепло. Снаружи — золотистый сад с белыми деревьями и серебряными ручьями, с бабочками, которые кружат в воздухе, как живые лепестки цветов, и с лошадьми. Обычными лошадьми, которые пасутся на лугу, не разговаривают, не ходят на двух лапах, не носят одежду. Просто лошади. Как в старых книгах, которые он читал в библиотеке, когда прятался от Леона. — Скучно, — говорит Бао, и его голос звучит глухо, как будто он говорит сам с собой. — Ужасно скучно. — Может, сбежим? — предлагает Соня. Она сидит на полу, скрестив ноги, и вертит в лапах свои часы — те самые, которые Рейден чуть не отдал Кронике. Стекло блестит, стрелки тикают, отсчитывая время, которое здесь, в Эдении, течёт иначе. Соня смотрит на циферблат и видит, что прошло всего три часа с тех пор, как они проснулись, но ей кажется, что прошла вечность. — Опять? — Бао поворачивается к ней, и его полосы на лбу собираются в складки. — Мы же уже один раз сбегали и чуть не стали жертвами Шао Кана. Ты забыла? Тронный зал. Император. Синдел с секирой. Я до сих пор вздрагиваю, когда вспоминаю. — Ну... — Соня пожимает плечами, и её часы звенят, ударяясь друг о друга. — Мы же не во Внешнем Мире, так? Здесь безопасно. Китана сказала, что Эдения — наш дом, пока мы здесь. А в доме можно гулять. — Она сказала «не выходить за пределы города», — напоминает Бао. — А не «сидеть взаперти». Он скрещивает лапы на груди и смотрит на Соню исподлобья. В его жёлтых глазах — усталость, смешанная с любопытством. Ему тоже хочется гулять. Ему тоже надоело сидеть в четырёх стенах, смотреть на золотистый сад, который не меняется, и слушать, как за окном тихо журчат серебряные ручьи. Но он боится. Не за себя — за остальных. Потому что в прошлый раз они чуть не погибли. Потому что Шао Кан не прощает. Потому что Китана предупреждала. — Пойдёмте погуляем, — говорит Лео, поднимаясь с кушетки, на которой он лежал, закинув лапы за голову, и смотрел в потолок, считая трещины в мраморе. — Ладно... — сдаётся Бао. — Идём. Только аккуратно. И не выходить за пределы города. — Договорились, — кивает Лео. Они собираются быстро. Кто-то накидывает плащ, кто-то поправляет пояс, кто-то просто встаёт и идёт к выходу. Их много — Лео, Тиг, Яра, Мила, Бао, Али, Ния, Соня, Куба, харзы, и остальные — все, кто остался после изгнания. Двадцать семь детей, которые ещё вчера были героями, а сегодня стали изгоями. Которые предали друга и теперь расплачиваются за это каждый день, каждую минуту, каждую секунду. Они выходят из дворца и оказываются на широкой мраморной лестнице, которая спускается вниз, к золотистому саду. Воздух свежий, но не холодный — в Эдении вообще нет холода. Здесь всегда тепло, как в самый лучший летний день, когда солнце светит, но не жжёт, и ветер дует, но не пронизывает. Пахнет цветами и мёдом. Где-то вдалеке поют птицы — не те, которые замолкают, когда чувствуют опасность, а те, которые просто живут и радуются жизни. — Ну... красивый город, — продолжает Спайк, оглядываясь по сторонам. Он идёт чуть позади, в окружении своих братьев-куниц, и его хвост нервно дёргается. — Правда... нету машин. Только лошади. — И они не разговаривают, как у нас, — добавляет один из его братьев. — Молчат. Просто стоят и жуют траву. Скучно. Они идут по широкой улице, вымощенной белым камнем, который блестит на солнце, как зеркало. По бокам — дома с черепичными крышами и резными дверями, с цветами на подоконниках и коваными решётками на окнах. Здесь нет суеты, нет толп, нет гудков машин и криков торговцев. Только тишина, спокойствие и золотистый свет, который льётся отовсюду, не давая теней. Дети бредут, не разбирая дороги. Кто-то смотрит по сторонам, кто-то — себе под ноги, кто-то — на небо, которое здесь всегда одинаковое, без облаков и без солнца, но при этом светлое. Они проходят мимо фонтана, где плещется прозрачная вода, мимо статуи какой-то древней королевы с мечом в руке, мимо маленькой площади, где стоят скамейки и растут деревья с белыми цветами. И тут они видят тропинку. Она сворачивает в сторону, в густую зелень, и теряется за высокими кустами, которые цветут ярко-розовыми бутонами. На столбе, врытом в землю, висит табличка. Деревянная, с выжженными буквами, которые почему-то светятся в золотистом свете, как будто их написали огнём. «МИР СЛАДОСТЕЙ», — гласит надпись. А ниже, стрелкой, указывающей вперёд: «ВХОД ЗДЕСЬ». — ЧТО?! — орёт Вася, и его голос разносится по всей улице, заставляя птиц в страхе взлететь с веток. — СЛАДОСТИ?! Глаза его загораются таким огнём, какого никто из них не видел с тех пор, как они попали в этот мир. Он подпрыгивает на месте, хлопает в ладоши, и его хвост — пушистый, с тёмными кольцами — встаёт трубой. — Сладости! Сладости! Сладости! — скандирует он, и его примеру следуют другие. Кто-то смеётся, кто-то хлопает в ладоши, кто-то просто улыбается, но все они — даже самые угрюмые, даже самые испуганные — чувствуют, как внутри них просыпается что-то, что они почти забыли. Надежда. Или просто радость. Радость от того, что где-то там, за этими кустами, их ждут конфеты, пирожные, мороженое, сладкая вата — всё то, чего у них не было в этом чужом, холодном мире. — Пойдёмте туда! — кричит Вася и бежит вперёд, не оглядываясь. Остальные — за ним. Кто-то бежит, кто-то идёт быстрым шагом, кто-то просто спешит, но все они движутся в одном направлении — туда, где обещаны сладости, где нет войны, нет предательства, нет боли. Где можно забыться хотя бы на час. — Стойте! — кричит Бао, но его голос тонет в радостных воплях. — Стойте, вдруг это ловушка! Никто не слушает. Даже те, кто всегда был осторожным, сейчас срываются с места, потому что сладости — это единственное, что осталось от их нормальной жизни. Единственное, что напоминает им о доме. О маме, которая пекла пирожные. О папе, который покупал мороженое в жаркий день. О том времени, когда они были просто детьми, а не беглецами, не изгоями, не предателями. Бао отстаёт. Он останавливается у столба с табличкой и смотрит на стрелку, указывающую вперёд. Потом переводит взгляд на другую сторону доски. «ДОРОГА В АД», — выжжено там. Мелкими буквами, почти незаметными, но Бао видит их. Бао видит всё. — Чёрт... — шепчет он, и его сердце пропускает удар. — Надо всех предупредить. Он разворачивается и бежит следом, перебирая лапами по мраморным плитам, которые скользят под его ступнями, как лёд. Ветки хлещут по лицу, цветы осыпаются на плечи, но он не останавливается. Он не может остановиться. Потому что если он опоздает — если с его друзьями что-то случится, — он себе этого никогда не простит. Они и так уже предали одного. Если предадут ещё кого-то — они сломаются. Навсегда. Тропинка петляет, заворачивает, уходит в сторону, и Бао едва успевает поворачивать за теми, кто бежит впереди. Они выходят на поляну. Заброшенную, старую, с выжженной травой и чёрными деревьями, которые тянут к небу свои голые ветви, как пальцы мертвецов. В центре поляны стоит здание. Старое. Огромное. С облупившейся краской и выбитыми окнами, которые смотрят на мир пустыми, тёмными глазницами. Крыша провалилась, стены покрыты трещинами, дверь висит на одной петле и скрипит, раскачиваясь от ветра, которого здесь нет. Над входом — вывеска. Ржавая, с выцветшими буквами, которые ещё можно прочитать. «СЛАДОСТИ ТУТ». — Здесь? — Вася смотрит на здание, и его голос дрожит. Не от страха — от разочарования. Он ожидал увидеть яркий магазин, витрины с пирожными, продавцов в белых колпаках. А увидел это. Это недоразумение. Эту ошибку архитектора, который, наверное, был пьян или болен. Они входят внутрь. Ступеньки скрипят под ногами, половицы прогибаются, как будто вот-вот провалятся. Внутри темно. Свет пробивается только через разбитые окна и дыры в потолке, рисуя на полу причудливые узоры из света и тени. Пахнет плесенью, гнилью и чем-то сладковатым — но не тем сладким, от которого хочется улыбаться, а тем, от которого становится дурно. Пахнет смертью. Дети бродят по пустым комнатам, заглядывают в углы, заглядывают под столы, заглядывают в шкафы, которые стоят вдоль стен. Кто-то находит старую конфету в пыльной обёртке, но не решается её взять. Кто-то поднимает с пола пересохший пряник и сразу бросает обратно. Кто-то просто стоит на месте и смотрит в пустоту. — И где сладости? — спрашивает Вася, и в его голосе звучит обида. Обида на то, что его обманули. Обида на то, что он поверил. Обида на то, что даже здесь, в этом чужом мире, нет ничего хорошего. Вдруг... сзади — шорох. Дети замирают. Не дышат. Не двигаются. Только уши навострены, только глаза расширены, только сердца колотятся где-то в горле, пытаясь выскочить наружу. Они оборачиваются. Никого. Пустота. Только пыль танцует в луче света, который пробивается через разбитое окно, и тени, которые дрожат на стенах, как живые. — Мне кажется, или... — начинает Тиг, но не заканчивает. Потому что в этот момент снова раздаётся шорох. Теперь громче. Ближе. Он доносится откуда-то из глубины здания, из темноты, где не видно ни стен, ни пола, ни потолка. — Это ветер, — говорит Яра, но в её голосе нет уверенности. — Наверное. — Ветра нет, — отвечает Мила. — Снаружи тихо. Совсем тихо. Они стоят, прижавшись друг к другу, и смотрят в темноту. А там, в глубине, что-то шевелится. Что-то, чего они не видят, но чувствуют. Что-то, что ждёт. — Надо уходить, — шепчет Бао. — Быстро. Пока не поздно. Они пятятся к выходу, не поворачиваясь спиной к темноте. Но дверь, которая ещё минуту назад была открыта, теперь закрыта. Наглухо. Даже петли не скрипят. — Что за... — начинает Али, но его прерывают. Тишина становится такой густой, что её можно резать ножом. И в этой тишине раздаётся смех. Тихий. Шипящий. Словно кто-то смотрит на них из темноты и улыбается. Улыбается так, что у детей кровь стынет в жилах. Вдруг из тени вышла Милина. Она появилась так внезапно, будто ткала себя из самой тьмы — ни шороха, ни шага, ни вздоха, только холод, который побежал по спинам детей, заставил их шерсть встать дыбом, а хвосты поджаться. Она стояла в проёме выбитой двери, и багровато-золотистый свет из разбитых окон падал на её фигуру, делая её похожей на призрака, который вышел из древнего сна, чтобы никогда больше не засыпать. Она была одета в розовое. Тот самый оттенок, который у обычных людей ассоциируется с весной, с цветами сакуры, с детскими платьями и сладкой ватой. Но на Милине этот цвет казался не нежным, а больным — как воспалённая рана, как мясо, которое только что отделили от кости, как закат перед долгой, бесконечной ночью. Её костюм был облегающим, почти как у Китаны — топ с вырезом-каплей, открывающий плечи, перчатки до локтей, высокие сапоги на шнуровке, которые блестели в тусклом свете, как змеиная кожа. Но если одежда Китаны была тёмно-синей, почти чёрной, глубокой, как океан в шторм, то одежда Милины была розовой — кричащей, агрессивной, как крик, который не может остановиться. Её волосы — чёрные, как у принцессы, — были распущены и падали на плечи тяжёлыми, блестящими прядями, в которых путались багровые отсветы. На поясе, с двух сторон, висели саи — короткие кинжалы с трёхгранным лезвием и загнутой гардой, те самые, которыми она убивала своих врагов, когда ей надоедало использовать зубы. Саи были старыми, с потёртыми рукоятями и следами крови, которая не смывалась ничем — ни водой, ни временем, ни даже магией. Но самое страшное было её лицо. Верхняя половина — до носа — была прекрасной. Тонкие брови, чётко очерченные скулы, большие тёмно-карие глаза с длинными ресницами, которые отбрасывали тени на щёки. Точно такие же, как у Китаны. Те же черты, та же форма, та же аристократическая утончённость, которая говорила о древнем, благородном роде. Дети, которые видели Китану каждый день, на секунду замерли, подумав, что перед ними стоит принцесса Эдении. Но потом Милина улыбнулась. И они увидели её рот. Это было не то, что должно быть у человека. Не то, что должно быть у зверя. Это было что-то среднее, что-то, что не имело права на существование. Вместо губ — рваные, неровные края кожи. Вместо зубов — иглы. Тысячи игл, острых, жёлтых, покрытых тонкой плёнкой слюны, которая блестела в свете, как яд. Иглами были все зубы — не только клыки, не только резцы, но и те, что должны быть плоскими для пережёвывания пищи. И они не были спрятаны за губами — они торчали наружу, как у таркатанцев, дикой расы, которая живёт в пустошах Внешнего Мира и пожирает своих врагов живьём. — Детишки... — прошептала Милина, и её голос был таким же, как у Китаны, — мягким, вкрадчивым, почти ласковым, — но в нём чувствовалось что-то неправильное. Как будто кто-то взял голос принцессы и пропустил его через мясорубку, оставив только шипение и треск. Она ходила вокруг них, не спеша, переставляя ноги так, как ходят хищники перед броском — бесшумно, плавно, неотвратимо. Её саи позвякивали, ударяясь друг о друга, и этот звук был похож на смех. — Такие хрупкие, — продолжила она, останавливаясь перед Соней и наклоняясь к ней так близко, что девочка почувствовала запах её дыхания — кислый, сладковатый, как у мясной туши, которая начала разлагаться на солнце. — Такие жалкие... Она провела пальцем по щеке Сони, и тот — холодный, сухой, с длинным, острым ногтём — оставил на коже белую полосу, которая тут же покраснела. — Э... — начал Бао, выступая вперёд, хотя ноги его дрожали, а сердце колотилось где-то в горле, пытаясь выскочить наружу. — Ты кто? Милина повернулась к нему. Её глаза — такие же, как у Китаны, — смотрели на него сверху вниз, и в них не было ни злобы, ни гнева, ни даже безумия. Только пустота. Та пустота, которая остаётся в тех, кому не дали души при рождении. — Я? — переспросила она, и её голос стал выше, почти игривым, как у девчонки, которую застали за кражей конфет. — Я — Китана. — Что... — Бао попятился, ударился спиной о стену и прижался к ней, как к спасательному кругу. — Ты не Китана. Милина остановилась. Наклонила голову набок, и в этом движении было что-то птичье, неестественное, как у куклы, у которой оторвали нитки. — Правильный ответ, — сказала она тихо, и в её голосе зазвучало удовлетворение. — Я не Китана. Она сделала шаг вперёд, и дети отступили, но отступать было некуда — дверь за ними была заперта, окна высоко, стены каменные. Они были в ловушке. — Я МИЛИНА!!! — заорала она, и её крик был таким, от которого плавятся стёкла и трескаются камни. Голос её сорвался, превратился в рёв, в котором смешались визг, шипение и хруст костей. Она сорвалась с места — не побежала, бросилась, как зверь, который вырвался из клетки и не помнит, где дверь, а где стена. Она царапала и била их. Когти её — длинные, острые, как лезвия, — оставляли на детских телах глубокие, кровавые борозды. Она не пользовалась саями — зачем? Ей хватало своих рук, своих зубов, своей ненависти. Она не разбирала, кто перед ней — мальчик или девочка, лев или тигр, кот или собака. Она просто била. Била, потому что могла. Била, потому что хотела. Била, потому что так было весело. — Дверь! — закричал кто-то. — Дверь заперта! — Окно высоко! — крикнул другой. — Мы умрём! — завыл третий. Али побежал на Милину. Львёнок выскочил из толпы, раскинув лапы в стороны, пытаясь закрыть собой остальных. Его грива — рыжая, пушистая — стояла дыбом, глаза горели яростью, и в его крике слышалось что-то такое, от чего даже Милина на секунду замерла. — Стой! — закричал он. — Не трогай их! Трогай меня! Милина улыбнулась. Та самая улыбка, которую они уже видели. Пасть, полная игл, открылась шире, чем это возможно для человека, и оттуда пахнуло жаром и смертью. Она шагнула навстречу Али, схватила его за плечи, притянула к себе — и проглотила. Целиком. С хрустом, с влажными, мокрыми звуками, которые дети будут слышать в кошмарах до конца своих дней. Она не жевала — она просто проглотила, как удав глотает кролика, растягивая свою пасть до нечеловеческих размеров, подстраивая её под тело жертвы. Али исчез. Не осталось ни крови, ни клочка шерсти, ни даже крика. Только тишина. И Милина, которая облизнулась, вытерла рот тыльной стороной ладони и снова улыбнулась. — Вкусненький, — сказала она. Дети замерли. Они не кричали, не плакали, не звали на помощь. Они просто стояли и смотрели на то место, где только что был их друг. Их лидер. Их самый громкий, самый самоуверенный, самый глупый товарищ. — А теперь, — сказала Милина, делая шаг к ним, — кто следующий? Она снова улыбнулась. Пасть её — полная игл — блестела в свете, и на одной из игл дети заметили клочок рыжей шерсти. — Есть ещё желающие? Тишина была такой густой, что её можно было жевать. И в этой тишине где-то далеко, за стенами, раздался крик. Не детский. Не звериный. Чей-то ещё. — МИЛИНА!!! Это была Китана. — Сестрёнка пришла... — Милина облизнулась, провела языком по иглам, торчащим из её пасти, и в этом движении было что-то кошачье, хищное, но при этом неестественное — как будто она смотрела документальный фильм о дикой природе и пыталась копировать движения, не понимая их смысла. Её голос стал выше, почти слащавым, но в этой сладости чувствовалась горечь, как в сиропе, в который кто-то добавил яд. — Отвергнувшая меня. Та, кто никогда не считала меня достойной. Та, кто смотрела на меня сверху вниз, как на грязь под своими сандалиями. Она повернулась к Китане, которая стояла в дверях, заслоняя выход, с веерами в руках, с глазами, полными ярости и боли. Милина посмотрела на неё — на её идеальное лицо, на её правильные черты, на её губы, которые умели улыбаться, а не только скалиться в предвкушении убийства, — и в её глазах вспыхнула ненависть. Такая древняя, такая глубокая, что, казалось, она шла из самых недр её искусственно созданной души. — Я получу трон, — сказала Милина, и её голос стал твёрдым, как сталь, как лезвие саи, которое она вынула из-за пояса, вращая его в пальцах, — и стану новой императрицей. Она сделала шаг к Китане, и её розовая туника, облегающая, почти такая же, как у сестры, но с открытыми плечами и глубоким вырезом, колыхнулась от резкого движения. Золотые накладки на её костюме — те самые, что у Китаны были синими, — поблёскивали в тусклом свете, падавшем через разбитые окна. — И не просто императрицей, — добавила она, и её голос зазвенел, как натянутая струна, — а Милиной Кан. Императрицей Внешнего Мира, Эдении и всех земель, которые только захочу. Шао Кан гордился бы мной. Он любил меня больше, чем тебя. Всегда любил. Китана молчала. Её веера были раскрыты, лезвия блестели, но она не двигалась с места. Только смотрела на Милину — на это чудовище, которое называло её сестрой, которое было создано из её плоти и крови, из таркатанской ДНК, из магии Шан Цзуна и безумия Шао Кана . — Ты всегда была его любимицей, — продолжила Милина, ходя вокруг Китаны по кругу, как тигр вокруг добычи, — потому что ты была послушной. Ты убивала по его приказу, ты не задавала вопросов, ты не смотрела ему в глаза слишком долго. А я... я была ему нужна. Чтобы следить за тобой. Чтобы докладывать, не замышляешь ли ты чего. Чтобы в любой момент заменить тебя, если ты станешь слишком... опасной. Она остановилась напротив Китаны и посмотрела ей прямо в глаза. Их взгляды встретились — две пары одинаковых тёмных глаз, две пары одинаковых бровей, две пары одинаковых скул. Но в глазах Китаны горел гнев, а в глазах Милины была пустота. — Отец любит меня больше, чем тебя, — сказала Милина, и её голос стал тише, почти шёпотом, но в этом шёпоте слышалась такая убеждённость, что детям стало страшно. — Он всегда любил. Потому что я — его творение. Его совершенное оружие. А ты... ты просто жалкая сестра, которая посмела его предать. — Ты... чудовище, — сказала Китана, и её голос дрожал — не от страха, от ярости, которую она сдерживала из последних сил. Милина рассмеялась. Смех её был таким же, как и её голос — слащавым, приторным, с привкусом гнили. — Я слышала это сто раз, — сказала она, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на усталость. — Сто раз. От тебя. От Джейд. От Лю Кана. От Шан Цзуна, который создал меня и тут же назвал ошибкой. От Шао Кана, который приказал меня создать и тут же пожалел, что я не получилась такой же идеальной, как ты. Она замолчала, провела пальцами по своей щеке — гладкой, безупречной, как у Китаны, — и улыбнулась. Но улыбка была кривой, невесёлой. — Ты так заботишься о детишках, — продолжила Милина, переводя взгляд на детей, которые жались к стенам, прижимаясь друг к другу, с ужасом глядя на неё. — Я слышала, какой этот львёнок самоуверенный. Али, кажется. Даже не попытался убежать. Побежал на меня. С голыми лапами. Против моих саев. Против моих зубов. Она облизнулась. — Он был вкусным, — сказала она, и в её голосе послышалось удовольствие. — Немного жилистый, но в целом... неплохо. Хрустел приятно. Дети, которые стояли ближе всех, отшатнулись. Кто-то вскрикнул, кто-то заплакал, кто-то просто закрыл глаза, боясь смотреть на чудовище, которое только что говорило о их друге как о еде. — Мы могли бы быть отличной семьёй, — сказала Милина, возвращаясь к Китане. — Ты, я, Шао Кан, Синдел. Представь: императорская семья, которая правит мирами. Ты была бы принцессой, я — императрицей. Мы бы сидели на троне рядом, сестра и сестра, и все склонялись бы перед нами. Она сделала шаг к Китане и протянула руку ладонью вверх — в жесте примирения. — Мы же одной крови, — сказала она тихо. — Плоть от плоти. Кость от кости. Шанг Цзун создал меня из тебя. Твоя магия течёт в моих жилах. Мы сёстры, Китана. Настоящие. Не по крови — по сути. И я никогда не хотела тебя убивать. Я хотела... я хотела, чтобы ты меня приняла. Китана посмотрела на её руку. На пальцы, покрытые шрамами от старых ран, на ногти, острые, как когти, на ладонь, где пульсировала тонкая синяя жилка. — Ты проглотила ребёнка, — сказала Китана, и её голос был холодным, как лёд. Милина убрала руку. — У тебя нет выбора, — сказала она, и в её голосе снова появились металлические нотки. — Ты одна, я — с армией Шао Кана за спиной. Твои детишки — просто еда для моих солдат. Твои монахи не справятся с таркатанцами. А твоя подружка Джейд, которая предала тебя, теперь служит мне. — Джейд не служит тебе, — ответила Китана. — Служит, — усмехнулась Милина. — Она служит тому, кто у власти. А у власти сейчас — я. Или ты забыла, что Шао Кан мёртв? Что Коталь Кан правит Внешним Миром? Что ты — никто, беглянка, которая прячется в руинах своего бывшего дома? Дети шептались. Их голоса — тихие, испуганные, сбивчивые — сливались в единый тревожный гул, как пчелиный рой перед бурей. — Сестра? — спросила Буся, прижимаясь к Мие. — Они что — сёстры? — Кто? — не поняла Мия. — Китана и эта... эта... Милина. Она сказала «мы одной крови». Значит, они родственницы? — Не может быть, — ответил Роберт, поправляя очки, которые сползли на нос от пота и страха. — Китана не стала бы иметь такую родственницу. Она добрая, справедливая... — А Милина — чудовище, — закончила за него Мила. — Но если они сёстры, значит, Китана тоже была когда-то... такой? — Нет, — твёрдо сказал Бао, выступая вперёд и вставая между детьми и Милиной. — Китана — не такая. Она нас защищала. Она дала нам кров. Она... она не стала бы нас есть. — А эта — стала, — добавил Лео, и его голос дрогнул. — Она съела Али. Целиком. Я видел. — И что теперь? — спросил Тиг, и его полосы на лбу собрались в складки. — Она съест и нас? — Не дадим, — ответил Бао, сжимая кулаки. Но в его голосе не было уверенности. А Милина тем временем снова повернулась к Китане. Её саи блестели в руках, и она вращала их всё быстрее, пока они не превратились в два серебряных круга, разрезающих воздух. — Так что выбирай, сестра, — сказала она. — Присоединяйся ко мне, и мы будем править вместе. Или умри, и я буду править одна. Третьего не дано. Китана молчала. Её веера были раскрыты. И в её глазах горел огонь. А дети жались к стенам, и в их головах крутилась одна и та же мысль: «Что будет с нами, если Китана проиграет?». — МИЛИНА! — голос разорвал тишину, как лезвие, которое режет не воздух, а саму реальность. Бумеранг — изогнутый, острый, с металлическими краями, которые блеснули в тусклом свете, падавшем через разбитые окна, — вонзился в стену в нескольких сантиметрах от головы Милины. Тот, кто бросил его, рассчитал траекторию с такой точностью, что даже ветер не сместил полёт. Он прожужжал мимо её уха, оставляя за собой холодный след, и застыл, дрожа, в каменной кладке, как стрела, выпущенная из арбалета великана. Милина замерла. Её саи — два коротких кинжала с трёхгранным лезвием и загнутой гардой, — которые она уже занесла над головой Китаны, застыли в воздухе, как лапы хищника, который почуял добычу опаснее той, что перед ним. Её глаза — тёмные, глубокие, как у Китаны, — сузились, зрачки превратились в вертикальные щёлки, и она медленно, очень медленно, повернула голову к дверям. В дверях стояла Джейд. Высокая, стройная, в зелёном — её цвет, её суть, её способ заявить миру, кто она есть. Зелёный костюм ассасина — облегающий, с длинными рукавами и высоким воротником, который закрывал шею, открывая лишь острый подбородок и твёрдую линию челюсти. На нём не было украшений — только кожаный пояс с металлическими пряжками и кобура для бумеранга, которая сейчас пустовала. Её волосы — чёрные, блестящие, с тёмно-зелёными прядями, которые переливались в свете, как крылья жука-скарабея, — были собраны в высокий хвост, перехваченный зелёной лентой. Несколько прядей выбились вперёд, обрамляя лицо с острыми скулами и прямым, чуть горбатым носом. Её кожа была темнее, чем у Китаны — оливковая, с золотистым подтоном, как у тех, кто веками жил под солнцем Эдении, пока их мир не был завоёван и сожран Внешним Миром . На левой щеке, у самого виска, виднелся тонкий шрам — давний, почти белый, как росчерк мела на тёмной доске. Ей было больше десяти тысяч лет, но выглядела она на двадцать пять — тридцать, как и все воины Эдении, которые не старели, пока их мир был жив. Или не умирали. Или не были убиты . — Остановись, Милина, — сказала Джейд, и её голос был спокойным, без тени страха или сомнения. Она вышла из тени, в которую пряталась до этого, и теперь стояла в дверях, загораживая выход — не для детей, для Милины. Её руки были свободны, но дети знали: они никогда не бывают свободны по-настоящему. В любой момент в них может оказаться бумеранг. В любой момент в них может оказаться боевой посох — её основное оружие, которое она предпочитала саям и кинжалам, потому что посох позволял держать врага на расстоянии, а Джейд всегда любила держать врагов на расстоянии . Милина медленно опустила саи. Её розовая туника — такая же, как у Китаны, но с открытыми плечами и более глубоким вырезом, колыхалась от движения, и золотые накладки — те самые, что у Китаны были синими, — поблёскивали в тусклом свете, как глаза мертвеца. — Возвращайся к Императору, — сказала Джейд, делая шаг вперёд, и её сапоги — высокие, на шнуровке — гулко ударили по каменным плитам. — Ты предала Шао Кана, — прошипела Милина, и в её голосе зазвучало удивление, смешанное с презрением. Она не ожидала увидеть Джейд здесь. Она ожидала её в лагере Шао Кана, в Пустошах, на поле боя — где угодно, но только не здесь, не на стороне тех, кто был врагами императора. — Шао Кан — тиран и монстр, — ответила Джейд, и её голос стал твёрже, как сталь, которую куют на огне, чтобы сделать из неё меч. Она остановилась в трёх метрах от Милины, и её зелёные глаза — яркие, как изумруды, которые нашли в шахте, где веками никто не добывал руду, — смотрели на клона с такой уверенностью, что даже Милина, которая не знала страха, почувствовала себя неуверенно. — Он не заслуживает меня. Не заслуживает Китаны. Не заслуживает Эдении. — Он — Император! — выкрикнула Милина, и её голос сорвался на визг, который разнёсся по комнате, заставляя детей прижимать уши к головам и закрывать глаза. — Он — сила! Он — власть! Он — закон! — Настоящий император, — сказала Джейд, делая ещё один шаг вперёд, и её голос стал тихим, почти шёпотом, но в этом шёпоте слышалась такая мощь, что Милина отступила, — настоящий император — Джеррод. Китана вздрогнула, услышав имя отца. — Джеррод — настоящий король Эдении, — продолжила Джейд, и её голос стал мягче, почти нежным, как у няньки, которая рассказывает сказку на ночь. — Он был добрым, справедливым, мудрым. Он любил свою жену и свою дочь. Он не заслуживал того, что сделал с ним Шао Кан. Она повернулась к Китане и посмотрела ей прямо в глаза. — Твой отец был великим человеком, Китана. Я помню его. Я была маленькой, когда он правил, но я помню его улыбку. Его смех. То, как он смотрел на твою мать, когда думал, что никто не видит. Китана молчала. Её веера были раскрыты, лезвия блестели, но она не двигалась. Только смотрела на Джейд, и в её глазах — тёмных, глубоких — застыло что-то, похожее на благодарность. — Ты предала Шао Кана, — повторила Милина, и её голос дрожал — от гнева, от страха, от непонимания. — Ты предала императора, которому служила тысячу лет. — Я служила не ему, — ответила Джейд, поворачиваясь к ней. — Я служила Китане. Всегда. Только Китане. И только ей. Она сделала шаг к Милине, и та отступила ещё раз, прижавшись спиной к стене. Её саи дрожали в руках, и лезвия, которые могли пробить сталь, сейчас казались детскими игрушками. — Ты? — выдохнула Китана, и в её голосе — обычно таком холодном, таком уверенном — проскользнуло удивление. Джейд повернулась к ней, и в её зелёных глазах мелькнула улыбка — грустная, усталая, но искренняя. — Ещё неделю назад, — сказала она, — я была на стороне Шао Кана. Я убивала по его приказу, выполняла его поручения, закрывала глаза на его жестокость. Но потом... потом я увидела, что он делает с Эденией. С нашим миром. С нашими людьми. Она замолчала, подбирая слова. — Он превратил Эдению в помойку, — сказала она. — В пустошь, где нет места жизни, где нет места красоте, где нет места надежде. И я поняла: я не хочу быть частью этого. Я не хочу, чтобы мои дети — если они у меня когда-нибудь будут — росли в мире, где правят монстры. — И ты пришла к нам? — спросила Китана. — Я пришла к тебе, — ответила Джейд. — Потому что ты — единственная, кто может вернуть Эдении её былую славу. Ты — дочь Джеррода и Синдел. Ты — законная наследница трона. Не Милина. Не Шао Кан. Ты. Милина заскрежетала зубами — иглами, которые торчали из её рта, как шипы у розы, которую вывели в аду. Звук был ужасным — он проникал в уши, в голову, в мозг, заставляя детей вздрагивать и зажимать лапами уши. — Я скажу Шао Кану, что ты предала его, — прошипела Милина, пятясь к выходу. — Я скажу ему всё. Он убьёт тебя. Он убьёт вас всех. — Да говори кому хочешь, — ответила Джейд, и в её голосе прозвучало такое равнодушие, что Милина на секунду замерла. — Что? — переспросила Милина. — Я сказала: говори кому хочешь, — повторила Джейд, скрещивая руки на груди. — Мне всё равно. Я теперь на стороне Земного Царства. И на стороне Китаны. А Шао Кан... — она усмехнулась, и её усмешка была кривой, невесёлой, — Шао Кан может катиться в ад. — Ты? — Китана смотрела на Джейд, и в её глазах застыло удивление, смешанное с недоверием. — Ещё неделю назад ты была на стороне Шао Кана. Ты охотилась на меня. Ты пыталась убить моих друзей. — Ещё неделю назад я была дурой, — ответила Джейд, и в её голосе зазвучала горечь. — Я думала, что служу законному императору. Я думала, что защищаю свой мир. А потом... Она замолчала. — Что? — спросила Китана. — Он изгнал меня, — сказала Джейд, и её голос дрогнул впервые за всё время. — Шао Кан. За то, что я не смогла выполнить его приказ. За то, что я не смогла убить тебя, когда у меня была такая возможность. — И ты пришла ко мне? — спросила Китана. — Я пришла к тебе, — кивнула Джейд. — Потому что ты — единственная, кто может мне помочь. И потому что я... — она запнулась, подбирая слова, — потому что я хочу искупить свою вину. За всё, что я сделала. За все годы, что служила монстру. — Но это долгая история, — добавила она, отводя взгляд. — И не сейчас. Милина, которая всё это время стояла у стены, сжала саи в кулаках и, развернувшись, бросилась к выходу. — Ещё увидимся! — крикнула она и исчезла в темноте, растворяясь в ней, как тень, которая боится света. Китана опустила веера. Джейд убрала бумеранг с пояса. А дети, которые жались к стенам, не понимая, что происходит, смотрели на двух воительниц — зелёную и синюю — и чувствовали, как напряжение, которое копилось в них часами, наконец начинает спадать. — Она моя сестра, — сказала Китана, глядя в темноту, где исчезла Милина. — Я твоя сестра, — ответила Джейд, подходя к ней и кладя руку на плечо. — Хоть и не кровная. Но ты для меня — как сестра родная. Китана посмотрела на неё. Посмотрела долгим, изучающим взглядом. — Почему ты не пришла раньше? — спросила она. — Боялась, — ответила Джейд. — Боялась, что ты не примешь меня. Боялась, что ты посчитаешь меня предательницей. — А теперь? — А теперь я поняла, что хуже уже не будет, — усмехнулась Джейд. — Шао Кан меня изгнал. Милина меня ненавидит. Рептилия, наверное, уже получил приказ убить меня, если встретит. У меня нет ничего, кроме тебя. Китана молчала. Потом, неожиданно для всех, она шагнула вперёд и обняла Джейд. — Добро пожаловать домой, сестра, — сказала она. Джейд обняла её в ответ. А дети стояли и смотрели. И в их глазах, впервые за долгое время, зажглась надежда. Дорога обратно тянулась долго. Не потому, что расстояние было большим — от заброшенного здания, которое Милина назвала «Сладости тут», до золотистых улиц Эдении было не больше получаса ходьбы, если идти быстрым шагом, не оглядываясь, не спотыкаясь, не останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Но дети шли медленно. Их лапы еле волочились по мраморным плитам, головы были опущены, плечи ссутулены. Тиг то и дело поднимал лапу, чтобы вытереть слёзы, но не вытирал — оставлял их течь, потому что сил скрывать уже не было. Мила шла, прижимаясь плечом к Яре, и её хвост, пушистый и длинный, волочился по земле, собирая пыль и мелкие камешки. Буся тихо всхлипывала, уткнувшись в гриву Лео, который сам еле сдерживался, чтобы не разреветься в голос. Али больше не было. Али, который всегда был в центре, который всегда говорил громче всех, который первый бросался в драку, даже когда шансы были не на его стороне. Али, который заслонил их собой — и исчез. Проглоченный целиком. Без крика. Без крови. Без прощания. — Пора вернуться, — сказала Джейд, нарушая тишину. Её голос был спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась усталость — такая глубокая, что, казалось, она шла из самых недр её десятитысячелетней души. Она шла впереди, чуть левее Китаны, и её бумеранг мерно покачивался на поясе, ударяясь о бедро с каждым шагом. Зелёный костюм её был испачкан пылью и сажей, а на левом плече темнело пятно — то ли кровь, то ли грязь. — Нас ждут Лю Кан и Лю Цзянь. Они, наверное, уже обыскались. — Да, — ответила Китана, не глядя на неё. Её веера были сложены и убраны за пояс, но она держала руки на них — на всякий случай. На случай, если Милина вернётся. Если Джейд передумает. Если кто-то ещё выскочит из темноты с саями или бумерангом или просто с голыми зубами. Эдения была красивой, но она не была безопасной. Никогда не была. Они шли молча. Только ветер шумел в кронах белых деревьев, да птицы пели где-то вдалеке — не те, которые замолкают, когда чувствуют опасность, а те, которые просто живут и радуются жизни. Золотистый свет струился с неба, не давая теней, и дети чувствовали себя не в убежище, а в клетке. Красивой, тёплой, но всё равно клетке. — Не убегать больше за город, — сказала Китана, когда они вошли в центральную часть Эдении, где улицы стали шире, а дома — выше. Её голос был твёрдым, как сталь, и в нём не было ни капли сомнения. — Это приказ. Я не хочу, чтобы кто-то из вас снова попал в ловушку. Я не хочу, чтобы кто-то из вас... — она запнулась, подбирая слово, — ...чтобы кто-то из вас исчез. — А где мир сладостей? — спросил Вася, поднимая голову. Его глаза — большие, круглые, с вертикальными зрачками — были красными от слёз, но в них ещё теплилась надежда. Надежда на то, что где-то там, за поворотом, их ждут конфеты, пирожные, мороженое. Надежда на то, что этот день не был сплошным кошмаром. Джейд остановилась. Повернулась к нему. Её зелёные глаза — яркие, как изумруды, — смотрели на барсёнка с выражением, которое трудно было прочитать. Может быть, жалость. Может быть, усталость. А может быть, и то, и другое. — Какой мир сладостей? — спросила она, и в её голосе послышалось недоумение. — Его тут никогда не было и быть не должно. — Но табличка, — сказал Вася, и его голос дрогнул. — Мы видели табличку. «Мир сладостей». Со стрелкой. — Не было, — повторила Джейд, качая головой. — Здесь никогда не было никакого мира сладостей. Это Эдения. Здесь есть дворцы, сады, фонтаны, библиотеки. Но нет кондитерских. Никогда не было. — Значит... — начал Бао, и его глаза расширились. — Это была ловушка Милины, — закончила за него Китана, и её голос стал холодным, как лёд. — Она создала её, чтобы заманить вас. Чтобы вы ушли из города, где вас защищают стены, где вас защищаем мы. Она знала, что вы сбежите. Знала, что вы пойдёте на сладкое. Знала, что вы глупые и доверчивые. Она замолчала, сжала кулаки так, что когти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. — И мы повелись, — сказал Лео, и его голос звучал глухо, как у человека, который говорит правду, но не хочет её слышать. — Мы поверили. Пошли за ней. И Али... Али из-за нас погиб. — Не из-за вас, — сказала Джейд, и её голос стал мягче. — Из-за Милины. Из-за Шао Кана. Из-за тех, кто создал её и натравил на вас. Вы — просто дети. Вы не должны были воевать. Вы должны были... не знаю... играть. — Мы и играли, — сказала Мила. — В героев. А оказались... никем. Она опустила голову и замолчала. Они прошли ещё несколько кварталов в тишине. Дворцовая площадь уже виднелась впереди — с её белыми колоннами и золотистыми статуями, с широкими ступенями, на которых когда-то стояла Китана, принимая парад в честь победы над Внешним Миром. Сейчас на ступенях никого не было. Только ветер гонял сухие листья, которых откуда-то нанесло в этот вечно цветущий сад. — Стоп, — сказала Китана, останавливаясь так резко, что дети налетели друг на друга. — Али умер. Она повернулась к Джейд. Её лицо было бледным — бледнее обычного, бледнее мрамора, из которого были вырезаны колонны дворца. Глаза — тёмные, глубокие, как колодцы, — смотрели на подругу с таким выражением, которое Джейд видела только однажды — когда Китана узнала, что её мать стала марионеткой Шао Кана. — А как же клятва по защите детей? — спросила Китана, и её голос дрогнул. — Какая клятва? — спросил Бао, подходя ближе. Китана не ответила. Она опустилась на колени, развязала мешок, который висел у неё на поясе — старый, потёртый, с вышитым гербом Эдении, — и достала оттуда лист бумаги. Бумага была старой — пожелтевшей, с неровными краями, как будто её вырвали из блокнота тысячу лет назад. Иероглифы на ней были выведены чёрной тушью, которая местами выцвела и стала бурой, но слова всё ещё можно было прочитать. — Что это? — спросил Тиг. — Клятва, — ответила Китана, не поднимая головы. — Которую я дала, когда... когда всё это началось. Она протянула лист Джейд. Та взяла его бережно, как святыню, и начала читать вслух. Голос её был тихим, но в тишине площади его услышали все — и дети, и птицы, и даже ветер, который на секунду замер, боясь пропустить хоть слово. «Я, Китана, дочь Джеррода и Синдел, законная наследница трона Эдении, клянусь защищать детей Земного Царства, Внешнего Мира и Эдении. Клянусь не допустить, чтобы они пострадали от рук тех, кто сильнее их. Клянусь не использовать их в своих целях. Клянусь не бросать их в беде. Клянусь не предавать их доверие. Если я нарушу эту клятву, пусть моё имя будет вычеркнуто из истории Эдении, пусть мои предки отвернутся от меня, пусть земля, по которой я ступаю, станет мне могилой. Я подписываю это кровью. Да будет так». Джейд опустила лист. Её руки дрожали — впервые за долгое время. — Получается... — сказала она, глядя на Китану. — Ты нарушила клятву. Китана не ответила. Она сидела на коленях, опустив голову, и её плечи вздрагивали. Не плакала — она давно разучилась плакать. Но внутри неё что-то разрывалось на части. — Я знаю, — сказала она наконец, и её голос был чужим — не её, не принцессы, не воительницы. — Я знаю. Она подняла голову и посмотрела на детей — на Лео, Тига, Яру, Милу, Бао, Соню, на всех, кто стоял перед ней и смотрел на неё с надеждой и страхом. — Я не смогла защитить Али, — сказала она. — Я не смогла защитить никого из вас. Вы пошли в город — а я не заметила. Вы попали в ловушку — а я не успела. Вы потеряли друга — а я... а я даже не успела попрощаться. Она встала, отряхнула колени и подошла к детям. — Но я исправлюсь, — сказала она. — Я не могу вернуть Али. Но я могу сделать так, чтобы больше никто из вас не пострадал. Обещаю. — Ты уже давала обещание, — сказала Джейд, и её голос был мягким, но в нём слышалась грусть. — И нарушила его. — Знаю, — ответила Китана. — Поэтому я дам новое. И не нарушу. Она опустилась на колени и взяла за лапы Тига и Милу. — Клянусь, — сказала она, глядя им в глаза, — что больше никто из вас не умрёт. Никто. Даже если мне придётся умереть самой. — А как же твоя клятва? — спросила Джейд. — Та, что была написана кровью? — Я напишу новую, — ответила Китана. — Кровью. И сдержу её. Она встала и посмотрела на небо — золотистое, вечное, не знающее ни дня, ни ночи. — Клянусь, — повторила она. — Именем Эдении. Именем моего отца. Именем Будды, в которого верит Лю Цзянь. Клянусь. Дети молчали. Они смотрели на неё — на эту женщину, которая только что пообещала умереть за них — и верили. Потому что верить больше было не во что. Они возвращаются в замок. Дорога от площади до входа во дворец занимает всего несколько минут, но эти минуты тянутся бесконечно — как резина, которую тянут в разные стороны, и она вот-вот лопнет, но никак не может разорваться. Дети идут молча, никто не говорит ни слова. Даже харзы, которые обычно не могут заткнуться ни на секунду и постоянно дёргают друг друга за хвосты, щиплют за бока и шипят что-то про чужую лапшу, сейчас притихли и жмутся к взрослым. Их глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками — бегают по сторонам, выискивая опасность, но опасности нет. Есть только тишина. Тишина и горе. Они входят в тронный зал. Свет здесь такой же, как везде в Эдении — золотистый, ровный, не знающий ни дня ни ночи. Колонны из белого мрамора уходят вверх, теряясь где-то под потолком, который невозможно разглядеть. Гобелены на стенах изображают сражения и праздники, охоты и коронации — все те события, которые когда-то наполняли этот дворец жизнью, а теперь кажутся призраками прошлого, тенями того, что уже никогда не вернётся. Лошади в саду за окном продолжают пастись, не поднимая голов. Они не знают, что где-то там, за стенами, умер ребёнок. Или знают — но молчат, потому что лошади не умеют говорить. Лю Цзянь стоит у окна, прислонившись спиной к подоконнику, и смотрит на детей. Его посох — семифутовая палка из тикового дерева, закалённая в масле, с драконьей головой на навершии — стоит у стены, но он не берёт его, только опирается на него взглядом, как на невидимую опору. Лицо его спокойно, но в глазах — тёмных, глубоких, как вода в горном озере перед грозой — застыло что-то, похожее на тревогу. Он пересчитывает детей — быстро, беззвучно двигая губами. Один, два, три, четыре... Двадцать шесть. Не хватает одного. — Так, — говорит он, отлепляясь от подоконника и делая шаг вперёд. — А где Али? Голос его звучит ровно, но в этой ровности чувствуется напряжение, как у человека, который знает ответ, но боится его услышать. Он переводит взгляд с Лео на Тига, с Тига на Яру, с Яры на Милу — но никто не отвечает. Дети опускают головы, кто-то начинает теребить край одежды, кто-то — ковырять носком сандалии трещину в полу. Тиг поджимает хвост и отворачивается к стене, будто хочет провалиться сквозь неё в другую реальность, где этого разговора нет. Мила тихо всхлипывает, прижимаясь плечом к Бус, и та обнимает её за плечи, хотя сама вся дрожит, как осиновый лист. — Его убили, — говорит Джейд. Она стоит в дверях, скрестив руки на груди, и её голос — ровный, спокойный, почти безразличный — режет тишину, как лезвие, которое разрезает не воздух, а саму реальность. Дети вздрагивают, хотя знали, что она это скажет. Знали, но надеялись, что кто-то другой произнесёт эти слова. Или что она скажет их как-то иначе — мягче, тише, с паузой, которая даст им время приготовиться. Но Джейд не умеет говорить мягко. Она воин. Она говорит прямо, не пряча правду за красивыми оборотами и эвфемизмами. Правда — это то, что есть. А то, что есть, иногда невыносимо. Лю Цзянь закрывает глаза. На секунду — всего на одну секунду — его лицо становится чужим, не его, как будто кто-то другой занял его тело и живёт в нём, чувствует его боль. Потом он открывает глаза, и лицо снова становится спокойным. Только мышцы на скулах напряжены, да пальцы, лежащие на подоконнике, сжимаются в кулак, а потом разжимаются, сжимаются и разжимаются — ритмично, механически, как будто он перебирает чётки, которых у него нет. — Чёрт, — говорит он, и это слово звучит не как ругательство, а как молитва. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он отворачивается к окну и стоит так несколько секунд, глядя на лошадей, которые пасутся в золотистом саду. Они не знают, что случилось. Они будут пастись и завтра, и послезавтра, и через год. А Али не будет. — Я пойду напишу письмо Ли Мей, — говорит он, поворачиваясь к остальным. — Что-бы она передала его родителям Али. Он не ждёт ответа. Не ждёт разрешения, не ждёт одобрения, не ждёт возражений. Он просто идёт. Его сандалии — старые, потёртые, подвязанные верёвками вместо ремешков — гулко стучат по мраморным плитам, и этот стук разносится по залу, как метроном, отсчитывающий секунды до того момента, когда они должны будут сказать родителям Али, что их сын больше никогда не вернётся домой. Он садится за стол. Стол массивный, из тёмного дерева, покрытого резьбой — драконы, фениксы, цветы лотоса. На столе лежат свитки, чернильница, несколько тонких кисточек и стопка чистой бумаги — той самой, которую используют во дворце для официальных писем. Лю Цзянь берёт лист, проводит по нему ладонью — разглаживает, хотя бумага и так гладкая, как шёлк. Потом берёт кисточку, обмакивает в чернильницу, стряхивает лишнее и начинает писать. Пальцы его дрожат. Совсем чуть-чуть, почти незаметно — но дрожат. Он не контролирует эту дрожь. Он вообще ничего не контролирует сейчас — ни свои мысли, ни свои чувства, ни своё тело. Только буквы, которые ложатся на бумагу одна за другой, чёрные, неровные, будто их писал не монах, не воин, не человек, прошедший через десятки сражений, а кто-то другой, кто впервые взял в руки кисточку и не знает, как правильно выводить иероглифы. «Ли Мей, сегодня мы потеряли Али. Это львёнок с красной гривой, тот самый, который всегда говорил громче всех и лез в драку первым. Тот, который был уверен, что он — герой, даже когда никто в него не верил. Он погиб, защищая других детей. Не потому, что он был сильным. Не потому, что он был храбрым. А потому, что он не мог по-другому. Я не знаю, как сказать его родителям, что их сын больше никогда не вернётся домой. Не знаю, как смотреть им в глаза. Не знаю, какие слова подобрать, чтобы они не рассыпались в прах от горя. Но я знаю, что они должны узнать правду. Не от кого-то чужого, не из официального письма, не из новостей. От нас. От тех, кто был с ним до конца. Пожалуйста, найди их. Скажи им, что Али погиб как герой. Что он спас своих друзей. Что он не плакал, не звал маму и папу, не просил пощады. Он просто встал между ними и смертью. Скажи им, что я сделаю всё, чтобы его смерть не была напрасной. Скажи им, что мы никогда его не забудем. Лю Цзянь». Он откладывает кисточку, смотрит на письмо. Иероглифы расплываются перед глазами, но он не вытирает слёз. Он ждёт, пока чернила высохнут, потом сворачивает лист в трубочку и запечатывает сургучом — капает на край, прижимает кольцом с изображением дракона, которое носит на мизинце. — Смотрите, что нам Рейден подогнал, — говорит он, поднимаясь со стула. Он подходит к стене, где у окна стоит железный ящик. Небольшой, размером с книгу, с прорезью сверху и блестящей металлической пластиной на передней стенке. Ящик выглядит старым — на нём есть царапины, потёртости, следы ржавчины, которые кто-то пытался зачистить, но не до конца. На пластине выгравированы иероглифы — старые, архаичные, которые редко используют в современном языке. — Что это? — спрашивает Китана, подходя ближе. Она смотрит на ящик с недоверием и любопытством — как кошка, которая увидела незнакомый предмет и не знает, стоит ли к нему приближаться. — Магическая почта, — отвечает Лю Цзянь, и в его голосе появляются нотки гордости — не за себя, за того, кто придумал этот ящик. — Оно отправляет письмо сразу. И не надо Рейдена звать. Он опускает письмо в прорезь. Бумага скользит внутрь, и на секунду в ящике становится тихо — как будто он задумался, как будто проверяет, что ему отправили, и решает, стоит ли этим заниматься. Потом металлическая пластина начинает светиться — сначала тускло, потом ярче, потом ослепительно, так что дети зажмуриваются и отворачиваются. Свет заполняет весь угол комнаты, отражается от стен, от потолка, от пола, и на секунду кажется, что они находятся не в тронном зале, а внутри звезды, которая решила умереть, но почему-то не умирает. А потом свет гаснет. Ящик затихает. Письма внутри больше нет. — Круто, да? — спрашивает Лю Цзянь, и в его глазах — тёмных, глубоких — впервые за весь этот долгий, тяжёлый день появляется что-то, похожее на улыбку. — Круто, — кивает Китана. — Но ты мог бы просто попросить Рейдена. — Мог бы, — соглашается Лю Цзянь. — Но Рейден устал. Ему нужен отдых. Он смотрит на детей, которые всё ещё стоят в дверях, прижавшись друг к другу, и не знают, что делать дальше. — А вам, — говорит он, — нужно поесть. И поспать. Завтра будет новый день. И мы решим, что делать дальше. — А что мы будем делать? — спрашивает Лео. — Не знаю, — отвечает Лю Цзянь. — Но мы что-нибудь придумаем. Мы всегда придумываем. Он поворачивается к столу, убирает кисточку в чернильницу, складывает чистую бумагу в стопку и ставит её на край, чтобы не мешала. Потом берёт посох и направляется к выходу. — Я схожу проверю охрану периметра, — говорит он, не оборачиваясь. — Вы пока отдыхайте. Если что — зовите. Он выходит в коридор, и его шаги — тихие, бесшумные — затихают вдали. Дети остаются в зале. Кто-то садится на пол, кто-то — на скамейку, кто-то просто стоит и смотрит в одну точку. Никто не плачет. Слёзы кончились. — А что мы будем делать? — снова спрашивает Лео, но ответа не получает. Потому что никто не знает. В это время в Мире Животных время текло совсем иначе. Здесь было солнце, которое вставало и садилось по расписанию, и луна, которая сменяла его на ночном небосклоне, и птицы, которые пели по утрам — громко, заливисто, будто радовались каждому новому дню. Здесь не было двух багровых лун, не было запаха серы, не было вечного страха, что за следующим поворотом тебя ждёт смерть. Здесь была привычная, понятная жизнь, в которой не было места ни порталам, ни демонам, ни богам, играющим в свои жестокие игры. Рэй решил сходить в парк погулять. Он долго сидел в монастыре, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и смотрел на огонь, который уже начал угасать, превращаясь в красные, пульсирующие угли. Ли Мей ушла по делам — сказала, что вернётся через час, что ей нужно встретиться с кем-то в городе, что-то проверить, с кем-то поговорить. Рэй не стал спрашивать с кем. Он вообще перестал задавать вопросы после того дня, когда прочитал письмо. Вопросы не имели смысла. Ответы делали только больнее. Он накинул куртку — зелёную, с нарисованным бамбуком, которую мама купила ему на день рождения, — и вышел на улицу. Воздух был свежим, но не холодным — в этом мире вообще редко бывало холодно. Пахло хвоей, мокрой землёй и чем-то сладковатым — может быть, грибами, может быть, цветами, которые распускались в самое неподходящее время. Парк встретил его знакомой тишиной. Фонтан с бронзовым слоном всё так же журчал, выбрасывая вверх тонкую струю воды, которая сверкала на солнце, как россыпь бриллиантов. Скамейки, на которых они когда-то сидели вчетвером — Лео, Тиг, Яра и он, — пустовали. Качели скрипели на ветру, но никто на них не качался. Горка, с которой они съезжали, кто быстрее, поросла мхом и выглядела заброшенной — как будто дети перестали играть в тот самый день, когда всё пошло не так. Рэй бродил по парку, не разбирая дороги. Он не искал никого конкретного — просто шёл, куда глаза глядят. Ноги сами несли его по знакомым тропинкам, мимо старых дубов, под которыми они прятались от дождя, мимо кустов сирени, из которых они строили шалаши, мимо песочницы, где они строили замки, которые тут же разрушали, потому что строить было не так весело, как ломать. Он уже хотел повернуть обратно, когда увидел его. На скамейке, у самого входа в парк, сидел огромный пёс. Он был крупнее всех, кого Рэй видел в этом городе — выше Шерифа Лабрадора, шире в плечах, чем Доби, мощнее, чем любой из полицейских, которых он когда-либо встречал. Его шерсть была короткой, гладкой, тёмно-серой, почти чёрной, с лёгким стальным отливом, который блестел на солнце. Голова его была массивной, с квадратной мордой и тяжёлой нижней челюстью, которая, казалось, могла перекусить стальной прут. Уши — купированные, треугольные, стояли торчком, как локаторы, улавливающие малейший шорох. На нём была форма — тёмно-синяя, такая же, как у Шерифа Лабрадора, но с красными нашивками на рукавах и золотыми пуговицами, которые блестели на солнце. На груди, на левой стороне, висел значок — шестиконечная звезда, отполированная до зеркального блеска. На поясе — кобура, рация, дубинка и наручники. Всё как положено, всё на своих местах. Но главное было в его глазах. Глаза у него были тёмно-карими, почти чёрными, с тяжёлыми веками и настороженным взглядом, который, казалось, видел всё — и тех, кто идёт по парку, и тех, кто прячется за деревьями, и тех, кто вообще не хочет, чтобы его видели. Это был взгляд человека, который привык к опасности. Который знает, что зло существует, и готов встретить его в любой момент. Шериф Кейн Корсо. Рэй слышал это имя раньше — кажется, Доби упоминал его, когда рассказывал о том, что в город приехали полицейские из соседнего района, чтобы помочь в поисках пропавших детей. Говорили, что он — лучший друг Шерифа Лабрадора, что они вместе учились в академии, вместе начинали карьеру, вместе ловили преступников. Говорили, что он из другого города, что приехал только на время, чтобы помочь, но задерживается дольше, чем планировал, потому что дело оказалось слишком сложным. — Привет, — сказал Рэй, подходя ближе. Кейн Корсо повернул голову. Его глаза — тёмные, тяжёлые — посмотрели на львёнка, и в них мелькнуло что-то, похожее на удивление. Но только на секунду. Потом он кивнул — спокойно, сдержанно, как человек, который не привык тратить слова на лишние приветствия. — Привет, — ответил он, и голос его был низким, хрипловатым, как у человека, который много курил или много говорил по рации в шумных переулках. — Ты чего один? Рэй опустил голову. Пожал плечами. Его грива — рыжая, пушистая — топорщилась в разные стороны, и он машинально пригладил её лапой, но она снова встала дыбом, как будто не хотела слушаться. — Так, — сказал он. — Гуляю. — Гуляешь, — повторил Кейн Корсо, и в его голосе послышалась усмешка. — Один. В парке. В такое время. — А какое время? — спросил Рэй, поднимая голову. — Время, когда дети должны быть дома, — ответил Кейн Корсо, и в его голосе зазвучали металлические нотки. — Или с родителями. Или с теми, кто за ними присматривает. Не одни. Он замолчал, и Рэй почувствовал, как на него давит этот взгляд — тяжёлый, профессиональный, которым полицейские смотрят на подозреваемых, когда те врут. — Я не один, — сказал Рэй, отводя глаза. — Нет? — спросил Кейн Корсо, и в его голосе послышалось любопытство. — Со мной Ли Мей, — ответил Рэй, и его голос дрогнул. — Она... она в городе. По делам. Но она вернётся. Она всегда возвращается. Кейн Корсо смотрел на него долгих несколько секунд. Потом кивнул — себе, не Рэю — и похлопал ладонью по скамейке рядом с собой. — Садись, — сказал он. — Посидим. Рэй не стал спорить. Он подошёл, сел на край скамейки, положил лапы на колени и уставился в землю. Солнце светило, птицы пели, фонтан журчал. Всё было как обычно. Но ничего не было как обычно. — Слышал про тебя, — сказал Кейн Корсо, нарушая тишину. — Пропал. Потом нашёлся. Твои друзья... — он замолчал, подбирая слова, — ...твои друзья вернулись? — Нет, — ответил Рэй, и его голос стал глухим, как у человека, который говорит правду, но не хочет её слышать. — Они не вернулись. Они ушли. В другую школу. В другой мир. — В другой мир? — переспросил Кейн Корсо, и его брови — тёмные, густые — чуть приподнялись. — Да, — кивнул Рэй. — В мир, где багровое небо и две луны. И где их хотят убить. Кейн Корсо молчал. Его морда — квадратная, тяжёлая — ничего не выражала, только глаза — тёмные, глубокие — смотрели куда-то вдаль, туда, где за деревьями виднелись крыши домов. — И ты их ждёшь? — спросил он наконец. — Жду, — ответил Рэй, и его голос дрогнул. — Но они не вернутся. Они меня предали. А я их... я их всё равно жду. Кейн Корсо положил тяжёлую лапу ему на плечо. Лапа была огромной — больше его головы, — но лежала невесомо, как пушинка. — Знаешь, — сказал он, — я тоже кого-то ждал. Долго. Десять лет. — И дождались? — спросил Рэй, поднимая голову. — Нет, — ответил Кейн Корсо, и его голос стал тихим, почти шёпотом. — Но я не перестал ждать. Потому что если перестать ждать — значит, признать, что они не вернутся. А я не хочу этого признавать. Он убрал лапу и отвернулся к фонтану. — Так что жди, — сказал он. — Жди столько, сколько нужно. И не слушай тех, кто говорит, что это бессмысленно. Рэй смотрел на него — на этого огромного, молчаливого пса, который, казалось, мог одним ударом сбить с ног любого преступника, но сейчас сидел на скамейке в парке и говорил о надежде. И в его глазах — тёмных, глубоких — зажглось что-то, чего там не было уже несколько дней. Надежда. — Спасибо, — сказал Рэй. Кейн Корсо кивнул. Не ответил. Только смотрел на фонтан, где вода всё так же журчала, сверкая на солнце. А где-то далеко, за гранью миров, под багровым небом, его друзья готовились к битве, которая могла стать их последней. И никто из них не знал, что в их родном городе, в парке у фонтана, маленький львёнок ждёт их возвращения. И будет ждать столько, сколько нужно. Рэй продолжал сидеть на скамейке, привалившись спиной к шершавому стволу старого дуба, и смотрел на фонтан, из которого всё так же била тонкая струя воды, сверкавшая на солнце, как россыпь бриллиантов. Вода падала вниз, разбивалась на тысячи мельчайших брызг, которые на мгновение зависали в воздухе, переливаясь всеми цветами радуги, а потом исчезали, растворяясь в прозрачной глади бассейна. Кейн Корсо ушёл — его вызвали по рации, какая-то суматоха на другом конце города, ограбление или драка, или что-то ещё, что случается в городах, когда взрослые забывают, что они взрослые, а дети — что они дети. Рэй остался один. Солнце клонилось к закату, и тени становились длиннее, тягучее, они выползали из-за деревьев, из-за кустов, из-за скамеек, и ползли по земле, как чёрные реки, которые не знают ни берегов, ни преград. Где-то вдалеке всё ещё щебетали птицы — не те, которые замолкают, когда чувствуют опасность, а те, которые просто живут и радуются жизни, не подозревая, что где-то за гранью миров дети готовятся к битве, которая может стать их последней. Рэй смотрел на них — на этих маленьких, беззаботных созданий, которые порхали с ветки на ветку, чистили пёрышки и выводили трели, — и чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёплое, почти забытое. Не надежда — нет, надежду он оставил там, в письме, которое разорвал на тысячи клочков. А что-то другое. Может быть, покой. Или его тень. Трава под лапами была мягкой, зелёной, с вкраплениями клевера и одуванчиков, которые уже отцвели и превратились в пушистые белые шарики, готовые разлететься от первого порыва ветра. Рэй сорвал один такой шарик, поднёс к губам и дунул. Семена взметнулись в воздух, закружились в золотистом свете и понеслись к горизонту — туда, где, наверное, была свобода. Или хотя бы её иллюзия. — Привет, — раздался голос сбоку. Рэй вздрогнул, чуть не свалившись со скамейки. Он повернул голову — и увидел его. Гепард. Не такой, как тот, которого он видел в парке несколько дней назад — тот был старым, уставшим, с жёлтыми глазами, которые смотрели на мир с подозрением, как будто ждали от него подвоха. Этот был молодым. Очень молодым. Его шерсть — огненно-жёлтая, с маленькими чёрными пятнышками, разбросанными по всему телу, как звёзды на ночном небе, — блестела на солнце, как шёлк, только что сотканный на станке умелого мастера . Брюшко, лапы, нижняя часть головы и область вокруг глаз были белыми, чистыми, без единого пятнышка, и это делало его похожим на маску, которую надевают перед карнавалом . Из ушей торчали несколько шерстинок — смешные, нелепые, они торчали в разные стороны, как антенны, ловящие сигнал . Чёлка его — пышная и густая — была зачёсана вправо, и под ней блестели глаза — большие, овальные, с оранжевой радужкой, в которой горело любопытство и что-то ещё, похожее на вызов . Он был выше Рэя — намного выше, но не таким огромным, как Кейн Корсо, скорее поджарым, гибким, как тростник, который гнётся под ветром, но не ломается . — Ты кто? — спросил Рэй, и его голос прозвучал глухо, как у человека, который говорит правду, но не хочет её слышать. — Я Чит, — сказал гепард, и в его голосе послышались нотки гордости. Он сел на скамейку — не рядом, а чуть наискосок, как будто хотел показать, что ему всё равно, но на самом деле было не всё равно. Его хвост — длинный, полосатый, с чёрными кольцами — лёг на колени, и он машинально провёл по нему ладонью, как будто проверял, что он на месте . — Я самый быстрый, — добавил он, и его оранжевые глаза сверкнули. — Во всей округе. Никто не может меня обогнать. Я бегаю быстрее ветра. Быстрее молнии. Быстрее... — Быстрее, чем этот фонтан выбрасывает воду? — спросил Рэй, кивая на бронзового слона, который всё так же пускал струю вверх. Чит посмотрел на фонтан, потом на Рэя, потом снова на фонтан. Его чёлка упала на глаза, и он откинул её назад — небрежно, по-свойски, как делают те, кто привык быть в центре внимания. — Ну... это другое, — сказал он, и в его голосе появилась неуверенность. — Я бегаю. А фонтан... это вода. Вода не считается. Рэй хмыкнул — негромко, одними уголками губ, и впервые за долгое время ему захотелось улыбнуться. Не потому, что было весело, а потому, что этот странный, самоуверенный гепард напомнил ему кого-то. Кого-то, кто говорил громче всех, лез в драку первым и никогда не сомневался, что прав, даже когда был не прав. Али. Рэй опустил голову, и улыбка, которая только начала появляться, исчезла, как утренний туман под лучами солнца. — А ты чего такой грустный? — спросил Чит, наклоняя голову набок. Его уши — средние, треугольные, коричневого цвета — дёрнулись, как локаторы, улавливающие малейший шорох . Глаза его — большие, оранжевые — смотрели на Рэя с любопытством и ещё с чем-то, похожим на сочувствие. — Так, — ответил Рэй, пожимая плечами. — Просто... у меня друзья ушли. В другой мир. И не вернулись. — В другой мир? — переспросил Чит, и его брови — продолговато-чёрные, длинные — чуть приподнялись. — Это как? — Не знаю, — ответил Рэй. — Их забрал бог. Или они сами ушли. Или их похитили. Я не знаю. Я просто знаю, что их нет. И что они меня предали. — Предали? — Чит задумался. — Это когда тебя бросают? — Да, — кивнул Рэй. — Когда говорят, что не знают тебя. И знать не хотят. Чит почесал затылок. Его когти — короткие, тупые, не такие, как у других кошек, потому что гепарды не могут их полностью втягивать , — заскребли по шерсти, и Рэй услышал этот звук — сухой, шуршащий, как листья под ветром. — Знаешь, — сказал Чит, — я тоже кого-то предал. Один раз. — Кого? — спросил Рэй. — Себя, — ответил Чит, и его голос стал тише. — Я думал, что я самый быстрый. Думал, что мне всё можно. Что я могу не считаться с другими, потому что я — лучший. Я не пускал зверей к озеру, потому что оно было моё. Устраивал гонки, чтобы доказать, что я быстрее всех. А потом... потом один кабан, Куба, обогнал меня. Пришёл к финишу первым. И я проиграл. И озеро больше не было моим . Он замолчал. — И что ты сделал? — спросил Рэй. — Заплакал, — признался Чит. — Стыдно было. А потом понял, что быть самым быстрым — это не главное. Главное — чтобы тебя уважали. А уважение не за скорость дают. За что-то другое. За то, что ты делаешь для других. Он посмотрел на Рэя, и в его оранжевых глазах зажёгся огонь — не тот, который сжигает, а тот, который греет. — Может, и твои друзья поймут, — сказал он. — Может, они вернутся. А может, и нет. Но ты не переставай быть собой. Ты хороший. Я это вижу. Рэй молчал. Он смотрел на гепарда — на его огненно-жёлтую шерсть, на его чёрные пятнышки, на его смешные уши, из которых торчали шерстинки, — и чувствовал, как внутри него поднимается что-то, чему он не мог дать имя. — Спасибо, — сказал он наконец. — Не за что, — ответил Чит, вставая со скамейки. Он потянулся — длинный, гибкий, как тростник, — зевнул, показав белые, острые зубы, и посмотрел на небо, где солнце уже почти скрылось за горизонтом. — Мне пора, — сказал он. — Меня ждут. Я обещал помочь одному другу. Но ты держись. Всё будет хорошо. Обязательно будет. Он развернулся и побежал. Быстро. Очень быстро. Его лапы мелькали, как спицы колеса, и через секунду он уже был на другой стороне парка. А ещё через секунду — скрылся за деревьями, и только облачко пыли напоминало о том, что он здесь был . Рэй остался один. Он сидел на скамейке, смотрел на фонтан и думал о том, что мир — странное место. В нём есть те, кто предаёт, и те, кто остаётся. И те, кто возвращается, чтобы сказать: «Я был неправ». — Может, и они вернутся, — прошептал он. Ветер дунул, и одуванчик, который он не заметил, рассыпался в прах. Семена полетели в небо — туда, где начинается вечер, где гаснет солнце и зажигаются звёзды. А где-то далеко, за гранью миров, двадцать шесть детей готовились к завтрашнему дню. И никто из них не знал, что в их родном городе, в парке у фонтана, маленький львёнок ждёт их возвращения. И будет ждать столько, сколько нужно. Чит ушёл, оставив после себя только лёгкий запах озона и быстро остывающую скамейку. Гепарды вообще редко задерживаются на одном месте — они рождены для скорости, для движения, для бега, который не прекращается ни на секунду . Рэй знал это. Он читал про гепардов в книжках, которые брал в библиотеке, когда ещё ходил в школу. Про их стройные тела, про их чёрные пятна, про их слезные полосы, которые помогают не слепнуть на бегу от яркого солнца . Но одно дело — читать в книжках, и совсем другое — видеть своими глазами. Видеть, как этот удивительный зверь, похожий на ожившую молнию, сидит рядом с тобой на скамейке и говорит о предательстве, о дружбе, о том, что быть самым быстрым — не главное. — Дурак, — сказал Рэй, обращаясь к ветру, который трепал его гриву. — Что? — спросила пробегавшая мимо белка, но Рэй не ответил. Он просто смотрел вперёд — туда, где за деревьями виднелись крыши домов, где, наверное, ужинали семьи, где дети смеялись и играли, не зная, что где-то есть другие дети, которые уже никогда не вернутся домой. — Дурак, — повторил он, но теперь уже про себя. Он не знал, кого он назвал этим словом — Чита, который пришёл и ушёл, как ветер, или себя, который всё ещё ждал тех, кто его предал. Или всех сразу. Солнце село. На небе зажглись первые звёзды — маленькие, далёкие, холодные. Рэй поднял голову и посмотрел на них. Ему показалось, что одна из звёзд — самая яркая, золотая — чуть мигнула, как будто кто-то подавал знак. — Я знаю, — сказал Рэй. — Вы живы. Я чувствую. Он поднялся со скамейки, отряхнул штаны — зелёные, с нарисованным бамбуком, которые мама купила ему на день рождения, — и пошёл домой. Не оглядываясь. Потому что знал: если оглянется — увидит пустоту. А пустоту он видел и так. Позади, на скамейке, остался мокрый след от его слёз. И одуванчик, который рассыпался на тысячу семян, унесённых ветром. — В это время в Эдении, где золотистый свет лился с потолка, не зная ни утра ни вечера, где время текло иначе — медленно, тягуче, как патока, которая никак не может вытечь из кувшина, — дети скучали. Не той скукой, которая бывает, когда нечем заняться, а той, глубинной, которая поселяется в душе, когда понимаешь, что застрял в чужом мире, и неизвестно, когда отсюда выберешься. Они сидели в тронном зале, кто-то на полу, кто-то на скамейках, кто-то прямо на мраморных ступенях, ведущих к трону, и смотрели в одну точку — туда, где за окнами виднелся золотистый сад с белыми деревьями и серебряными ручьями. Лошади паслись на лугу, не поднимая голов, бабочки кружили в воздухе, и всё это было красивым — но чужим. — Игрушек нет, — сказал Лео, нарушая тишину. Он сидел на полу, скрестив лапы, и теребил край своей пятнистой шкуры, которая за время их путешествия потускнела и покрылась грязью. — Телевизоров тоже нет. Как вы тут живёте? Он повернул голову к Джейд, которая стояла у окна, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на сад — на те самые белые деревья, которые когда-то посадила её мать, а может быть, её бабушка, а может быть, кто-то ещё, кто жил в этом мире за тысячу лет до неё. Джейд не ответила сразу. Она смотрела на золотистый сад, и в её глазах — зелёных, ярких, как изумруды, которые нашли в шахте, где веками никто не добывал руду, — застыло что-то, похожее на грусть. Или на воспоминание. Или на то и другое вместе. — Обычно, — ответила она наконец, и её голос был спокойным, ровным, как поверхность мёртвого озера, в котором не отражалось даже небо. — Обычно? — переспросил Тиг, и его полосы на лбу собрались в складки. — Что значит «обычно»? Джейд повернулась к нему. Её костюм — зелёный, облегающий, с длинными рукавами и высоким воротником, — был испачкан пылью и сажей, а на левом плече темнело пятно — то ли кровь, то ли грязь. Её волосы — чёрные, блестящие, с тёмно-зелёными прядями, которые переливались в свете, как крылья жука-скарабея, — были собраны в высокий хвост, перехваченный зелёной лентой, но несколько прядей выбились вперёд, обрамляя лицо с острыми скулами и прямым, чуть горбатым носом. — Обычно, — повторила она, и в её голосе появилась лёгкая усмешка, — значит, что мы не играем в игрушки и не смотрим телевизор. Мы тренируемся. Или читаем. Или разговариваем. Или просто сидим и смотрим на сад. — И это вам не надоедает? — спросил Вася, который сидел на подоконнике, обхватив колени лапами, и смотрел на бабочек, которые кружили в воздухе, как живые лепестки цветов. — Надоедает, — признала Джейд, и её голос стал тише. — Но у нас нет выбора. Эдения — не Земное Царство. У нас нет интернета, нет телефонов, нет магазинов, где можно купить новую игрушку. У нас есть только мы. И наш мир. Она замолчала, провела пальцем по подоконнику, стирая невидимую пыль, и продолжила: — Когда я была маленькой, я играла с Китаной. Мы бегали по этому саду, прятались за колоннами, строили замки из песка. Потом... потом пришёл Шао Кан. И игры закончились. — А вы не пробовали играть после? — спросила Мила, которая сидела на полу, прижавшись плечом к Яре. — Пробовали, — ответила Джейд. — Но это было уже не то. Не потому, что мы выросли. А потому, что мир стал другим. Он стал... серым. Даже когда светит солнце. Дети замолчали. Каждый думал о своём. Лео — о том, как они играли в парке с Рэем, пускали кораблики по весенним ручьям и не знали, что такое предательство. Тиг — о том, как обещал научить Рэя разводить костёр, но так и не научил. Яра — о том, что так и не подарила ему тот розовый бантик, который купила на ярмарке. Мила — о том, что в последний раз, когда видела Рэя, он был счастлив. А теперь... — А что вы делаете, когда скучаете? — спросил Бао, поднимая голову. Джейд задумалась. — Мы тренируемся, — сказала она. — Или разговариваем. Или просто сидим и смотрим на сад. — И это помогает? — спросил Лео. — Иногда, — ответила Джейд. — Но не всегда. Она отошла от окна и села на ступеньку, ведущую к трону. Её копьё — длинное, с острым наконечником и зелёным древком — стояло у стены, и она смотрела на него, как смотрят на старого друга, который прошёл с тобой через огонь, воду и медные трубы. — Знаете, — сказала она, — когда мне скучно, я вспоминаю, зачем я здесь. Зачем я сражаюсь. Зачем я живу. — И зачем? — спросил Тиг. — Чтобы защищать тех, кто слабее, — ответила Джейд. — Чтобы не дать Шао Кану и его приспешникам уничтожить всё, что я люблю. Чтобы Китана... — она запнулась, — ...чтобы Китана могла жить в мире, где не нужно бояться. Она замолчала, и в её глазах снова застыла грусть — не та, которая проходит, а та, которая остаётся навсегда. — А когда вы вернётесь в свой мир, — сказала она, — не забывайте, что у вас есть игрушки и телевизоры. И что вы можете играть, сколько захотите. Потому что это — роскошь. Роскошь, которую не все могут себе позволить. Дети молчали. Они смотрели на Джейд — на эту высокую, стройную воительницу в зелёном, которая сражалась тысячу лет и не умела играть, — и чувствовали, как внутри них поднимается что-то, чему они не могли дать имя. — Мы будем играть, — сказал наконец Лео. — Когда вернёмся. Мы будем играть и смеяться. И никогда больше не будем скучать. — И никогда больше не будем предавать, — добавил Тиг. — И никогда больше не будем забывать, — сказала Яра. — И никогда больше не будем... — начала Мила, но не закончила. Слова застряли в горле, потому что она вспомнила Али, которого больше нет. Джейд кивнула. — Это хорошо, — сказала она. — Это правильно. Она встала, взяла копьё и направилась к выходу. — Я пойду проверю охрану периметра, — сказала она, не оборачиваясь. — Вы пока отдыхайте. Завтра будет новый день. Она вышла в коридор, и её шаги — тихие, бесшумные — затихли вдали. Дети остались одни. Они сидели в тронном зале, смотрели на золотистый сад и думали о том, что жизнь — странная штука. В ней есть игрушки и телевизоры, скука и радость, предательство и надежда. А ещё в ней есть те, кто ждёт. Те, кто верит. Те, кто никогда не перестаёт надеяться, даже когда надеяться, казалось бы, не на что. — А Рэй? — спросил вдруг Бао. — Что — Рэй? — ответил Лео. — Он нас ждёт? — Наверное. — А мы его не предали? — Предали. — А он нас простит? Лео не ответил. Он только смотрел в окно, где бабочки кружили в воздухе, и думал о том, что когда-нибудь они вернутся. И попросят прощения. И, может быть, получат его. А может быть, и нет. На следующий день в городе животных снова намечался фестиваль. Рэй вбежал в комнату Ли Мей, даже не постучав — не потому, что был невоспитанным, а потому, что радость, которую он чувствовал, не терпела промедления. Дверь ударилась о стену с глухим, деревянным стуком, и Ли Мей, которая сидела на циновке, поджав под себя ноги, и перебирала свои метательные ножи, проверяя, не затупились ли лезвия, подняла голову. В её глазах — тёмных, глубоких, как колодцы, в которых никогда не было дна, — мелькнуло что-то, похожее на удивление. — Там фестиваль! — выпалил Рэй, и его голос звенел от восторга, как натянутая струна, которую только что коснулись смычком. Он стоял в дверях, тяжело дыша после быстрого бега от парка до монастыря, его грива — рыжая, пушистая — топорщилась в разные стороны, а глаза — большие, карие, с золотистыми искорками, которые, казалось, вот-вот зажгутся настоящим огнём, — блестели от возбуждения. На щеках его играл румянец, а лапы, которыми он держался за дверной косяк, дрожали — не от страха, от нетерпения. Ли Мей отложила ножи. Медленно, очень медленно, как будто время для неё текло иначе, чем для этого маленького, полного жизни львёнка. Она вытерла руки о тёмно-синюю ткань своих штанов — старых, потёртых, но всё ещё крепких, — и посмотрела на Рэя долгим, изучающим взглядом. — Опять? — спросила она, и в её голосе послышалось не удивление, скорее усталость. — Он же два дня назад был. Рэй замотал головой так сильно, что его грива заметалась из стороны в сторону, как рыжий флаг на ветру. — Новый, — сказал он, и его голос стал настойчивее. — Я видел афиши. Там будет кольцеброс, и мороженое, и, кажется, даже лотерея. И Додо будет. И Лили. И Кики с МиуМиу. И Чит, наверное. И ещё кто-то. Он перевёл дыхание и посмотрел на Ли Мей с таким выражением, от которого у неё, всегда такой суровой и непроницаемой, что-то ёкнуло внутри. — Сходим? — спросил он, и в его голосе прозвучала надежда — чистая, детская, слепая надежда, которая не знает, что её могут обмануть. Ли Мей молчала. Она смотрела на него — на этого маленького львёнка, который ещё вчера плакал в лесу и говорил, что хочет умереть, а сегодня уже просится на фестиваль, — и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то, чему она не могла дать имя. Может быть, умиление. Может быть, страх, что он снова разобьётся, как хрупкая ваза, которую поставили на самый край стола. Может быть, и то, и другое. Но она не могла ему отказать. Не после всего, что он пережил. Не после всего, что она узнала из письма Китаны. — Ладно, — сказала Ли Мей, поднимаясь с циновки и отряхивая штаны. — Пойдём. Рэй подпрыгнул на месте, хлопнул в ладоши и издал такой радостный вопль, что голуби, сидевшие на крыше монастыря, вспорхнули и закружили в небе, как живые снежинки. — Ура! — закричал он, и это «ура» разнеслось по двору, отразилось от стен и покатилось к лесу, где, наверное, ещё долго будет звучать эхом. Ли Мей подошла к нему, взяла его за лапу — осторожно, как берут хрупкую вещь, которую боишься раздавить, — и повела на фестиваль. Они пошли не той дорогой, что в прошлый раз — не через лес, не по окраинам, где дома становятся реже, а улицы — уже. Ли Мей решила идти напрямую, через центр города, чтобы показать Рэю, что его мир не состоит только из парков, монастырей и заброшенных тропинок. Что его мир — большой, красивый, живой. Что в нём есть место не только боли и предательству. Город встретил их шумом и суетой. Машины сигналили на перекрёстках, продавцы кричали с прилавков, зазывая покупателей, дети бегали по тротуарам, размахивая воздушными шариками, которые начинали медленно гаснуть на солнце. Где-то играла музыка — весёлая, задорная, от которой хотелось улыбаться, даже если на душе было тяжело. Запахи — выпечка, бензин, цветы — смешивались в единый, невыносимо приятный коктейль, от которого у Рэя закружилась голова. — А что там будет? — спросил он, дёргая Ли Мей за руку. — Кроме кольцеброса и мороженого? — Не знаю, — ответила Ли Мей, не глядя на него. — Я вчера не была. — А в прошлый раз вы были? — спросил Рэй. — Была, — ответила Ли Мей, и в её голосе появилась лёгкая усмешка. — Но я не смотрела на аттракционы. Я искала одного львёнка, который сбежал из дома. Рэй опустил голову, и его уши — пушистые, рыжие — прижались к голове. — Простите, — сказал он тихо. — Я больше не буду. — Знаю, — ответила Ли Мей, сжимая его лапу чуть крепче. — Поэтому мы и идём на фестиваль. Они свернули на окраину города, где дома стали ниже, а улицы — шире. Здесь было меньше машин и больше деревьев, которые росли прямо посреди тротуаров, не обращая внимания на плитку и бордюры. Воздух пах травой и рекой, и в нём уже чувствовался тот особенный запах праздника, который бывает только на фестивалях — сладковатый, пьянящий, как шампанское, которое пьют на Новый год. — А вы когда-нибудь играли в кольцеброс? — спросил Рэй, вбегая на холм, с которого открывался вид на площадь. — Нет, — ответила Ли Мей. — А я играл, — сказал Рэй, и его голос стал гордым. — С Лео. И Тигом. И... — он запнулся, но потом продолжил, — и с остальными. Я выиграл плюшевого слона. Розового. Я подарил его Миле. Она обрадовалась. Ли Мей не ответила. Только смотрела на площадь, которая уже виднелась внизу — разноцветная, шумная, полная жизни. Прилавки с едой, аттракционы, воздушные шары, гирлянды из бумажных цветов, музыка. И люди — сотни, тысячи людей, которые смеялись, ели, играли, жили. — Пойдёмте скорее! — крикнул Рэй и сорвался с места. — Не убегай! — крикнула ему вслед Ли Мей, но он не слушал. Он бежал вниз по холму, перепрыгивая через корни деревьев, которые выползали из земли, как змеи, и его грива развевалась на ветру, как рыжий флаг, который водрузили на вершину покорённой горы. Ли Мей пошла за ним, не торопясь, потому что знала: она успеет. Она всегда успевает. Фестиваль уже набирал обороты. Площадь была заполнена людьми — и теми, кого Ли Мей знала, и теми, кого видела впервые. Вон там, у фонтана, стоял Додо — маленький, юркий щенок с огромными ушами и любопытными глазами. Он крутил головой во все стороны, явно ища кого-то, кого потерял из виду. Рядом с ним, взявшись за лапы, стояли Кики и МиуМиу — панды-близняшки, которые, казалось, никогда не расставались друг с другом. Вон там, под старым дубом, сидел Шериф Лабрадор и о чём-то говорил с офицером Доби, который кивал, поправляя кобуру на поясе. А чуть дальше, у прилавка с мороженым, стоял Чит — тот самый гепард, который вчера сидел с Рэем на скамейке в парке и говорил о предательстве и надежде. Рэй уже был там. Он бежал прямо к нему, размахивая руками, и кричал: — Чит! Чит! Я здесь! Ли Мей пошла за ним, но не спеша. Она хотела посмотреть на этого маленького львёнка, который вчера хотел умереть, а сегодня бежал навстречу своему новому другу. Хотела запомнить его таким — живым, счастливым, полным надежды. — Ты пришёл! — сказал Чит, когда Рэй подбежал к нему. — А ты думал! — ответил Рэй, и его голос звенел от радости. — А что здесь можно выиграть? — Всё, — ответил Чит, и его оранжевые глаза сверкнули. — Лотерея, кольцеброс, тир. Даже сладкую вату можно выиграть. — Сладкую вату? — переспросил Рэй, и его глаза загорелись. — А где? — Вон там, — Чит показал на прилавок в конце площади, где продавцы в белых колпаках крутили палочки, наматывая на них розовые и голубые облачка сахарной ваты. — Но сначала надо выиграть. — Как? — спросил Рэй. — А вот так, — ответил Чит и побежал к аттракциону с кольцебросом. Рэй — за ним. Ли Мей осталась стоять у входа на площадь, скрестив руки на груди. Она смотрела на них — на гепарда, который бегал быстрее всех, и на львёнка, который верил, что когда-нибудь его друзья вернутся, — и впервые за долгое время ей стало спокойно. Не хорошо. Не плохо. Просто спокойно. А небо над площадью было голубым-голубым, без единого облачка, и солнце светило так ярко, что даже тени казались светлыми. — Какой хороший день, — сказала Ли Мей, хотя говорила она это не для фестиваля, не для города, не для неба. Для себя. Она улыбнулась и пошла к Рэю. Потому что сегодня был праздник. И она хотела его запомнить. Ли Мей отвернулась всего на секунду. Ей показалось, что вон там, у прилавка с воздушными шарами, она увидела знакомый силуэт — высокий, тощий, в развевающемся плаще, который она знала тысячу лет. Или не тысячу — она уже не помнила. Времени в Эдении не существовало, а здесь, в этом мире, оно текло слишком быстро, чтобы успевать за ним следить. Она повернула голову, прищурилась — но силуэт исчез, растворился в толпе, как утренний туман под лучами солнца. Может быть, показалось. Может быть, нет. — Ли Мей, — позвал её Рэй, но она не услышала. Она уже шла к тому месту, где только что стоял незнакомец. Лавировала между прилавками, обходила толпы людей, перепрыгивала через коляски и коробки с игрушками, которые продавцы выставили прямо на тротуар. Но незнакомец исчез. Будто его и не было. Она постояла несколько секунд, оглядываясь по сторонам, потом пожала плечами и пошла обратно. Прошло всего три минуты. Три минуты — это много или мало? Когда ты воин — это вечность. Когда ты тот, кто отвечает за чужую жизнь — это бесконечность. И когда она вернулась, то увидела волка. Серый. Лохматый. С густыми бровями, которые нависали над глазами, и большим, грубым носом, который он сунул прямо в лицо Рэю . На его щеке темнел старый шрам — изогнутый, как улыбка клоуна, только эта улыбка не вызывала ничего, кроме тошноты. Зубы его — жёлтые, острые — торчали из пасти, как иглы у дикобраза, и он улыбался. Улыбался той улыбкой, от которой у нормальных людей кровь стынет в жилах, а дети прячутся за спины родителей . — Вот, держи, — сказал Волк, протягивая Рэю конфету. Конфета была яркой — в красно-белую полоску, как леденец на палочке, которые продают в парках аттракционов. Она блестела на солнце, и её блеск привлекал внимание, как маяк привлекает корабли в ночном море. Рэй протянул лапу. — Стоять! — заорала Ли Мей. Она не побежала — она прыгнула. Её тело, тренированное годами боёв, сжалось в пружину и распрямилось в одно мгновение. Кулак её — тяжёлый, как молот, — врезался в челюсть Волка с такой силой, что тот отлетел на несколько метров, перекувыркнулся через прилавок с мороженым и приземлился на землю, подняв облако пыли. — Что... — начал он, но Ли Мей уже была рядом. Она била его. Била без остановки, без жалости, без тени сомнения. Кулаки её врезались в лицо, в грудь, в живот. Она не пользовалась веерами — зачем? Ей хватало своих рук, своей ярости, своей ненависти к тем, кто обижает детей. Кровь брызнула из разбитой губы Волка, но она не остановилась. — Ты! — она ударила его в нос. Хруст костей был громким, влажным, и из носа хлынула кровь. — Ты! — она ударила его в глаз. Он зажмурился, но кулак всё равно нашёл цель. — Ты! — она ударила его в ухо. Он заскулил, как щенок, которого пнули ногой. — СМЕЕШЬ? — она схватила его за шкирку, приподняла над землёй и ударила головой о мостовую. — ДЕТЕЙ? — ещё один удар. — ТРОГАТЬ? — Не надо! — закричал Волк, и его голос, ещё минуту назад такой уверенный, теперь был полон страха. — Я больше не буду! Честное слово! — Честное слово? — переспросила Ли Мей, и в её голосе послышалось презрение. Она знала таких. Она видела таких в Эдении, во Внешнем Мире, в тысяче других миров, где взрослые обижали детей, а потом просили пощады. — Волки не дают честных слов. Волки дают только повод для удара. И она ударила его ещё раз. В живот. Он согнулся пополам, выплёвывая воздух, который уже не мог вдохнуть. Рядом собралась толпа. Кто-то ахнул, кто-то закричал, кто-то просто смотрел, раскрыв рот. Дети прижимались к родителям, взрослые — к прилавкам. Никто не вмешивался. Никто не смел. — Ничего себе женщина, — сказала мать Бусы, прижимая лапы к груди. Её глаза — круглые, как блюдца — смотрели на Ли Мей с уважением и страхом. — Она такая сильная, — ответил отец Роберта, и его голос дрожал. Он держал свою жену за лапу, и его пальцы, обычно такие сильные и уверенные, сейчас были холодными и липкими от пота. Толпа одобрительно загудела. — А что он сделал? — спросил кто-то. — Конфету давал, — ответил другой. — Ребёнку? — Ребёнку. — Правильно бьёт. Ли Мей уже занесла кулак для нового удара, когда кто-то схватил её за руку. — Остановитесь, — сказал Шериф Лабрадор, пытаясь оттащить её от Волка. Его голова — квадратная, как манго, с короткой шерстью и настороженными глазами — была бледной от напряжения . Он упирался лапами в землю, тянул её за плечо, за локоть, за руку, но Ли Мей не двигалась. Она стояла, как скала, которую не сдвинуть даже урагану. — Не лезь! — рявкнула она, и её кулак, прежде чем она успела подумать, врезался в нос Шерифа. Шериф отшатнулся, схватился за лицо, из носа потекла кровь. Он смотрел на неё с удивлением — не от боли, от того, что кто-то посмел ударить его. Его. Шерифа Лабрадора. Защитника города. Спасителя детей. Но Ли Мей было всё равно. Она не знала его. Не знала его титулов, его заслуг, его героического прошлого. Она знала только то, что кто-то пытался остановить её от наказания того, кто хотел навредить ребёнку. — Эта женщина — зверь, — прошептал кто-то в толпе. — Нет, — ответил другой голос, — она — мать. Даже если у неё нет своих детей. Рэй стоял в стороне, прижав конфету к груди. Он не ел её. Он просто смотрел. Смотрел на Ли Мей, которая била Волка, на кровь, которая текла по мостовой, на толпу, которая одобрительно гудела, на Шерифа, который вытирал нос и пытался понять, что произошло. — Ли Мей, — позвал он тихо, но она не услышала. Она уже отпустила Волка. Тот лежал на земле, свернувшись калачиком, и тихо скулил, как побитый пёс. Его шерсть была в грязи, в крови, в остатках мороженого, которые раздавили вчерашние посетители фестиваля. Он не двигался. Он боялся пошевелиться. — Убирайся, — сказала Ли Мей, отряхивая кулаки. — И чтобы я тебя больше не видела. Ни здесь. Нигде. Волк вскочил, шатаясь, и побежал. Его лапы скользили по мокрому асфальту, он падал, вставал, снова падал, но не останавливался. Он бежал так, как будто за ним гнались все демоны ада. — А что он сделал? — спросил кто-то из толпы. — Конфету давал, — ответил другой. — А в чём проблема? — Конфета была не его. Ли Мей подошла к Рэю, взяла его за лапу и вынула конфету. — Не бери еду от незнакомцев, — сказала она, и её голос был спокойным, как будто ничего не произошло. — Почему? — спросил Рэй. — Потому что незнакомцы могут быть злыми, — ответила Ли Мей. — А злые люди... злые люди иногда прячут яд в сладостях. Она бросила конфету в мусорный бак. Красный фантик мелькнул в воздухе и исчез среди объедков и грязных салфеток. — Я запомню, — сказал Рэй. — Хорошо, — ответила Ли Мей. Она взяла его за лапу и повела к другому прилавку, подальше от крови, от слёз, от толпы, которая всё ещё гудела и обсуждала произошедшее. — А что будет с тем волком? — спросил Рэй, оглядываясь. — Он пойдёт в тюрьму, — ответила Ли Мей. — Или умрёт. Мне всё равно. — А Шериф? — Шериф залечит нос. — А мы? — А мы будем есть мороженое, — сказала Ли Мей, и в её голосе впервые за этот долгий, тяжёлый день послышалась улыбка. — Хочешь клубничное? — Хочу, — ответил Рэй. И они пошли к прилавку, где продавец-медведь в белом фартуке уже крутил в лапах рожок, готовясь намотать на него розовое облачко сладкой ваты. — Две порции, — сказала Ли Мей. — А тому волку? — спросил продавец, кивнув в сторону, где только что лежало окровавленное тело. — Тому волку, — ответила Ли Мей, — ничего. Она взяла мороженое, отдала одно Рэю, второе оставила себе, и они пошли по площади, не глядя на людей, которые провожали их взглядами. — Ли Мей, — сказал Рэй, когда они отошли на безопасное расстояние. — Да? — А вы злая? Ли Мей задумалась. Она смотрела на мороженое в своей руке, на то, как оно тает на солнце и стекает по вафельному рожку, оставляя на пальцах липкие, розовые следы. — Я справедливая, — сказала она наконец. — Это не одно и то же. — А что лучше? — спросил Рэй. — Быть доброй, — ответила Ли Мей. — Но у меня не всегда получается. Она откусила мороженое. — Поэтому я хотя бы справедливая. Рэй кивнул, сделал то же самое и улыбнулся. — Вкусно, — сказал он. — Вкусно, — согласилась Ли Мей. А вдалеке, на другой стороне площади, Шериф Лабрадор вытирал кровь с лица и думал о том, что эта женщина — опасна. И что он, возможно, должен быть ей благодарен. Потому что Волк, которого она избила, был не просто Волком. Это был Мистер Волк. Тот самый, который похищал детей. Тот самый, который давал им конфеты с ядом. Тот самый, которого полиция не могла поймать уже несколько лет . — Сегодня, — сказал Шериф Доби, подходя к нему, — у нас удивительный день. — Почему? — спросил Шериф Лабрадор, зажимая нос платком. — Потому что мы поймали Мистера Волка, — ответил Доби. — И нам даже не пришлось бегать. Шериф Лабрадор посмотрел на Ли Мей, которая уже скрылась в толпе, и покачал головой. — Да, — сказал он. — Удивительный день. Он улыбнулся, и его улыбка была кривой, невесёлой, но искренней. — Удивительный, — повторил он. И пошёл оформлять протокол. В Эдении детей отпустили погулять — но не выходя за край города. Китана была непреклонна: «За эти стены — ни шагу. Я не хочу снова искать вас по лесам и заброшенным зданиям. Я не хочу снова хоронить кого-то из вас». Джейд кивнула, подтверждая её слова, и дети, которые уже успели забыть, что такое свобода, высыпали на золотистые улицы, щурясь от света, который лился с неба, не зная ни дня ни ночи. — И куда пойдём? — спросил Чавапа, засунув лапы в карманы своих походных штанов. Он шёл чуть позади остальных, оглядываясь по сторонам с подозрением человека, который привык, что в любую минуту из-за угла может выскочить опасность. Его шерсть — серая, с проседью — топорщилась на загривке, и он то и дело принюхивался, хотя в Эдении не пахло ничем, кроме цветов и мёда. — Э-э... Просто погуляем по городу? — предложил Лео, пожимая плечами. Его пятнистая шкура блестела в золотистом свете, делая его похожим на ожившую статую, которую вырезали из драгоценного камня. Он шёл впереди, расправив плечи, и старался выглядеть уверенным, хотя внутри у него всё дрожало. После того, что случилось с Али, никто из них не чувствовал себя в безопасности. — Лучше так, — ответил Чавапа, ускоряя шаг, чтобы поравняться с Лео. — Чем бегать по лесам и натыкаться на Милину. — Или на киборгов, — добавил Мук, который шёл с другой стороны. Медведь был огромным, но сейчас он казался меньше, чем обычно — плечи его были опущены, а голова наклонена, как будто он ожидал удара сверху. Его коричневая шерсть, обычно такая блестящая и ухоженная, сейчас была тусклой и взъерошенной. Они стали гулять. Дворцовая площадь, которую они уже знали наизусть, осталась позади. Улицы становились уже, дома — ниже, а воздух — прохладнее. Здесь, на окраинах Эдении, не было мраморных колонн и золотых статуй. Здесь были простые деревянные дома с черепичными крышами, сады, в которых росли незнакомые фрукты, и фонтаны, в которых плескалась прозрачная вода. — Красиво, — сказала Мила, останавливаясь у одного из фонтанов. — Да, — ответила Яра, — но чужое. Они шли дальше, не разбирая дороги. Кто-то смотрел по сторонам, кто-то — себе под ноги, кто-то — на небо, которое здесь всегда было одинаковым. Они проходили мимо лавочек, на которых сидели местные жители — эденцы, которых они почти не видели во дворце, — и те провожали их любопытными взглядами, но никто не заговаривал. Эденцы были молчаливыми. Они привыкли к тишине. — А кто это? — спросил вдруг Лео, указывая вперёд. Они увидели Ашру. Она стояла у старого деревянного колодца, прислонившись плечом к его краю, и смотрела куда-то вдаль — туда, где за крышами домов виднелись шпили дворца. Её фигура была тонкой, стройной, почти невесомой. Она напоминала призрака, который вышел из древнего сна, чтобы никогда больше не засыпать. Ашра была одета в белое — с головы до ног. Её платье было похоже на кимоно — длинное, с широкими рукавами, которые свисали почти до земли, и высоким воротником, закрывавшим шею. Ткань была тонкой, почти прозрачной, но она не просвечивала — она переливалась в золотистом свете, как перламутр, как крылья бабочки, как утренняя дымка над озером . На талии — широкий пояс, расшитый золотыми нитями, которые блестели при каждом её движении. На руках — кольца, тоже золотые, на ногах — белые сапоги с заострёнными носами, которые делали её похожей на воительницу из древних легенд . Но самое удивительное было у неё на голове. Шляпа. Огромная, белая, похожая на те, что носят японские священники — газо . Она была такой широкой, что отбрасывала тень на всё лицо Ашры, оставляя видимыми только глаза — большие, тёмные, с длинными ресницами, которые трепетали, как крылья мотылька. Из-под шляпы свисала тонкая вуаль — белая, почти невесомая, она колыхалась при каждом движении, делая лицо Ашры ещё более загадочным . Её кожа была бледной — не такой, как у Китаны или Джейд, а какой-то нездоровой, почти прозрачной, как будто под ней не было плоти и крови, только свет. Волосы — чёрные, длинные — были собраны в пучок на затылке, и ни одна прядь не выбивалась из причёски . На поясе, у левого бедра, висел меч. Не такой, как у Джейд — длинный и прямой. Этот меч был изогнутым, как полумесяц, и его лезвие блестело в свете, отбрасывая блики на белое платье Ашры. Крисс. Говорили, что этот меч был благословлён самими небесами, что он очищал душу своего владельца от зла, что каждый убитый демон делал того, кто носил его, чище и ближе к свету . Но дети не знали этого. Они просто смотрели на неё — на эту странную, молчаливую женщину в белом, которая стояла у колодца и смотрела вдаль, и чувствовали, как внутри них поднимается что-то, чему они не могли дать имя. — Кто это? — спросил Бао, подходя ближе. — Не знаю, — ответил Лео, — но она выглядит... странно. — Не странно, — сказал Тиг, — а красиво. Ашра повернула голову. Её глаза — тёмные, глубокие, как колодцы, в которых никогда не было дна, — посмотрели на детей, и в них застыло что-то, похожее на любопытство. Или на грусть. Или на то и другое вместе. — Вы из Земного Царства? — спросила она, и её голос был тихим, мелодичным, как звук флейты, на которой играют вдали от дома. — Да, — ответил Лео, выступая вперёд. — А вы кто? Ашра не ответила. Она только улыбнулась — уголками губ, едва заметно — и покачала головой. — Не важно, — сказала она. — Важно то, что вы здесь. И что вы живы. Она отвернулась и посмотрела на шпили дворца, где, наверное, сейчас сидела Китана и думала о том, как защитить их всех. — Это ваша защитница? — спросила она. — Китана? — переспросил Лео. — Да. Она нас защищает. — Хорошо, — кивнула Ашра. — У неё это получается. Она вздохнула — глубоко, как человек, который несёт на плечах груз, невидимый для других, — и отошла от колодца. — Будьте осторожны, — сказала она, проходя мимо детей. — В Эдении не так безопасно, как кажется. И она ушла. Её белое платье колыхалось на ветру, и она напоминала облако, которое плывёт по небу, не зная, куда пристать. — Странная, — сказал Бао. — Да, — согласился Лео. — Но, кажется, добрая. — А меч у неё красивый, — заметил Тиг. — Меч? — переспросила Мила. — А я и не заметила. Они пошли дальше, оставив колодец и старые деревянные дома позади. А Ашра уже скрылась за поворотом. Но дети ещё долго думали о ней — о женщине в белом, которая смотрела на них с такой грустью, будто знала то, чего не знали они. — Кто это был? — спросил Чавапа, когда они вернулись во дворец. — Ашра, — ответила Джейд, и её голос стал напряжённым. — Демон из Преисподней. Или бывший демон. Или... я уже не знаю. — Демон? — выдохнула Мила. — Она не похожа на демона. — Демоны не всегда выглядят как монстры, — ответила Джейд. — Иногда они выглядят как ангелы. Она замолчала, и в её глазах застыла такая тоска, что дети не решились задавать больше вопросов. — А что ей здесь нужно? — спросил Лео. — Не знаю, — ответила Джейд. — Но если она здесь — значит, не просто так. Она отвернулась к окну и снова замолчала. Дети переглянулись, но ничего не сказали. Только Бао, который стоял у двери и смотрел на улицу, прошептал: — Ашра... Красивое имя. Фестиваль шёл своим чередом. Музыка играла, дети смеялись, продавцы зазывали покупателей. Воздух был наполнен запахами сладкой ваты, жареных пончиков и цветов, которые росли в палисадниках перед каждым домом. Рэй уже успел выиграть в кольцеброс плюшевого слона — розового, с большими ушами, — и теперь гордо нёс его под мышкой, не обращая внимания на то, что слон был почти такого же размера, как он сам. Ли Мей шла рядом, держа в руке вафельный рожок с клубничным мороженым, и лениво оглядывалась по сторонам. Она не искала опасности — она просто привыкла всегда смотреть по сторонам. — Ли Мей, — сказал Рэй, дёргая её за рукав. — А можно я ещё в тир схожу? Там вон те мишки плюшевые, розовые, с бантиками. Я хочу Миле подарить. Она любит розовые бантики. — Кто такая Мила? — спросила Ли Мей, хотя знала ответ. — Моя подруга, — ответил Рэй, и его голос стал тише. — Бывшая. — Понятно, — кивнула Ли Мей и уже открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но не успела. Потому что в этот момент сквозь толпу, расталкивая людей локтями и не обращая внимания на возмущённые возгласы, продирались двое. Высокая, стройная женщина в чёрном облегающем костюме с короткими рукавами и высокими сапогами на шнуровке, и огромный, поджарый мужчина с массивными плечами и руками, которые выглядели так, будто их сделали из стали и титана. Женщина держала в руке пистолет. Не игрушечный — настоящий, с глушителем и лазерным прицелом, который шарил по толпе красным, зловещим лучом. Мужчина нёс за спиной что-то, напоминающее гранатомёт, и его лицо — квадратное, с тяжёлой челюстью и глубоко посаженными глазами — не выражало ничего, кроме сосредоточенности. — Куда нас Лорд Рейден отправил? — спросил мужчина, оглядываясь по сторонам. Его голос был низким, рокочущим, как у человека, который привык, чтобы его приказы выполняли без лишних слов. — На поимку Кано, — ответила женщина, и её голос был резким, деловым, без тени эмоций. — Он нам выдал его местоположение. Говорил, что он должен быть где-то здесь. — Здесь? — переспросил мужчина, и его брови, густые и тёмные, чуть приподнялись. — На фестивале? — Не задавай вопросов, Джакс, — отрезала женщина. — Просто делай свою работу. Она сунула пистолет в кобуру на бедре — быстрым, отработанным движением — и двинулась вперёд, разрезая толпу, как нож — масло. Мужчина — Джакс — пошёл за ней, тяжело ступая по асфальту. Они уже почти дошли до прилавка с воздушными шарами, когда дорогу им преградили трое. Высокий, квадратноголовый Шериф Лабрадор в тёмно-синей форме с блестящим значком на груди. Справа от него — офицер Доби, поджарый, чёрно-подпалый доберман в такой же форме, с лапой на кобуре. Слева — офицер Папийон, молодая, стройная собачка с большими ушами, похожими на крылья бабочки, и сердитым выражением морды. — Стоять! — рявкнул Шериф, выбрасывая вперёд руку. Его голос был громким, как выстрел, и люди вокруг замерли, обернулись. — Преступники! Женщина остановилась. Её глаза — холодные, голубые — сузились, и она смерила Шерифа взглядом с головы до ног — от его квадратной головы до начищенных до блеска ботинок. — Что? — спросила она, и в её голосе послышалось такое искреннее недоумение, что Доби, который уже собирался доставать наручники, замер на месте. — Отойди, пёс, — сказала женщина, и её голос стал твёрдым, как сталь. — У меня спецоперация. — У нас тоже, — ответил Шериф Лабрадор, не двигаясь с места. — Операция по задержанию подозрительных личностей с оружием на массовом мероприятии. Вы арестованы. — Вы кто такие? — спросил Доби, выступая вперёд и кладя лапу на кобуру. Женщина усмехнулась. Усмешка вышла кривой, невесёлой, и в ней чувствовалось такое превосходство, что Доби невольно сделал шаг назад. — Мы? — переспросила она, и её голос зазвенел, как натянутая струна. — Ха-ха. Мы спецназ. Мы должны найти преступника. Она сделала шаг вперёд, и Шериф не отступил. — И к тому же, — добавила она, — вы не имеете права нас арестовывать и задерживать. — Это почему ещё? — спросил Шериф Лабрадор, и его голос стал холодным, как лёд. Он был Шерифом этого города. Он ловил преступников, когда эта женщина ещё, наверное, не родилась. По крайней мере, в этом мире. — Потому что мы — спецназ, — ответила женщина, и её голос стал громче. — И мы выше вас в полномочиях. Она подошла к Шерифу вплотную и посмотрела ему прямо в глаза. Её голубые глаза встретились с его карими, и в них не было страха. Только холодная, просчитанная уверенность. — Я лейтенант Соня Блейд, — сказала она, и её голос прозвучал как приговор. — А это мой командир, майор Джексон Бриггс. Джакс, который до этого стоял чуть позади и молчал, шагнул вперёд. Его массивные плечи заслонили солнце, и тень от них упала на Шерифа, как крыло хищной птицы. Он не сказал ни слова. Он просто стоял и смотрел. И в этом молчании было больше силы, чем в любом крике. — Спецназ? — переспросил Шериф, и в его голосе послышалось сомнение. — Какой ещё спецназ? — Федеральный, — ответила Соня Блейд, скрещивая руки на груди. — Агентство по исследованию Внешнего Мира. Подчиняется напрямую Лорду Рейдену. — Лорду... кому? — спросил Доби, и его брови — густые, чёрные — поползли вверх. — Рейдену, — повторила Соня, и её голос стал нетерпеливым. — Богу Грома. Защитнику Земного Царства. Он наш наниматель. — Богу? — переспросил Шериф, и его лицо — квадратное, с короткой шерстью — стало ещё более квадратным от напряжения. — Здесь нет богов. Только закон. — Закон? — усмехнулась Соня. — Закон — это то, что я говорю. На территории спецоперации законы мирного времени не действуют. Так что, шериф, — она чуть наклонила голову набок, — вам лучше убраться с дороги. Пока я не применила силу. — Вы не имеете права, — сказал Шериф, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Имею, — ответила Соня. — Приказом Рейдена. Если хотите, можете подать жалобу. После того, как я поймаю Кано. — Кого? — спросил Доби. — Кано. Главаря «Чёрного дракона». Международного преступника. Террориста. Убийцы. Он здесь. Где-то среди этой толпы. И я должна его найти. Она повернулась и посмотрела на людей, которые столпились вокруг, раскрыв рты и забыв про мороженое и аттракционы. — Так что, — сказала она, — или вы помогаете, или убираетесь с дороги. Выбирайте. Шериф Лабрадор молчал. Он смотрел на Соню Блейд — на её пистолет, на её нашивки, на её холодные, уверенные глаза — и понимал, что спорить бесполезно. Потому что эта женщина была из другого мира. И в её мире были другие правила. — Мы поможем, — сказал он наконец, и его голос звучал глухо, как у человека, который проглотил горькую пилюлю. — Но если вы нарушите закон... — Не нарушу, — ответила Соня и шагнула вперёд. — Джакс, — сказала она, не оборачиваясь. — Сканируй толпу. — Есть, — ответил Джакс, доставая из кармана какой-то прибор с мигающими лампочками. А в толпе, среди разноцветных воздушных шаров и сладкой ваты, кто-то усмехнулся. Металлической, механической усмешкой. Красный глаз сверкнул из-под капюшона плаща. Кано был здесь. И он уже знал, что за ним пришли. — Вот ты где, Кано, — прорычала Соня, и её голос, холодный как сталь, разорвал весёлую фестивальную суету, как пуля разрывает тишину. Она стояла, широко расставив ноги, пистолет был нацелен прямо в грудь бандиту. Лазерный прицел, красный и зловещий, танцевал на его металлической пластине, закрывавшей половину лица, выискивая уязвимое место. Кано даже не вздрогнул. Он сидел на скамейке, небрежно развалившись, как будто пришёл на пикник, а не на встречу со своим заклятым врагом. На нём была чёрная кожаная куртка, расстёгнутая, под которой виднелась грязная майка, туго обтягивающая массивные плечи и грудь. Его руки, покрытые татуировками и шрамами, были расслабленно брошены на спинку скамейки, а ноги вытянуты вперёд, перекрещены в лодыжках. Он выглядел так, будто весь этот фестиваль, эта толпа, эти полицейские и спецназовцы были для него просто развлечением, цирком, в котором он был главным зрителем, а не участником. Самым ужасным в его облике было лицо. Не та половина, что справа — там было обычное, грубое, мужское лицо с тяжёлой челюстью и колючим ёжиком чёрных волос. А та, что слева. Металлическая пластина, вживлённая в череп, закрывала глазницу и часть щеки, тускло поблёскивая в лучах солнца. Вместо глаза — красный, светящийся кибернетический имплантат, который вращался в орбите, как механический зрачок, сканируя пространство. Этот глаз не моргал, не отражал эмоций — он только смотрел. Холодно, равнодушно, как камера наблюдения, которой плевать на то, что она видит. Рядом с пластиной кожа была стянута, образуя уродливые шрамы, будто кто-то грубо зашил рану, даже не пытаясь сделать это аккуратно. — О, красотка здесь, — сказал Кано, и его голос — низкий, с австралийской хрипотцой — разнёсся над площадью. Он ухмыльнулся, обнажив неровные, жёлтые зубы. — А я уж думал, ты заскучала без меня. Он медленно поднялся со скамейки, и толпа вокруг отхлынула. Люди, которые ещё секунду назад с интересом наблюдали за перепалкой спецназа с полицией, теперь испуганно жались к прилавкам, прятали детей за спины. Кто-то уже доставал телефон, чтобы вызвать полицию, хотя полиция уже была здесь. Кто-то просто бежал, спасаясь, потому что чувствовал: сейчас что-то начнётся. Что-то, что не закончится просто дракой. Кано не обращал на толпу внимания. Он смотрел только на Соню. В его живом глазу — коричневом, с красными прожилками от недосыпа или от чего-то более страшного — горело что-то, похожее на веселье. Киберглаз продолжал вращаться, с шипением поворачиваясь в разные стороны, не фокусируясь, как будто искал кого-то ещё. — Что, комик в очках бросил тебя? — спросил Кано, делая шаг вперёд. Напильник, который он до этого крутил в пальцах, сверкнул на солнце. — Или как его там... Он замолчал, театрально задумался, приложив палец к подбородку. Толпа замерла в ожидании. — Мудак Кейдж? — закончил он и снова ухмыльнулся, довольный собой. Сзади послышался тяжёлый, металлический лязг. Джакс сделал шаг вперёд, его кибернетические руки сжались в кулаки с характерным жужжанием сервоприводов. Он был огромен — почти на голову выше Кано — и в его глазах не было ни тени веселья, только холодная, сдерживаемая ярость. Механические пластины на его руках, блестящие, покрытые царапинами от старых боёв, напряглись, готовые к удару. — Кано, — прорычал Джакс, и его голос, низкий, гулкий, как удар колокола, прокатился над площадью, заставляя людей вздрагивать. — Ты окружён. Не усложняй. — Окружён? — Кано огляделся. Посмотрел на Соню, на Джакса, на полицейских, которые стояли чуть поодаль, сжимая в лапах дубинки и электрошокеры. Посмотрел на толпу, которая смотрела на него с ужасом и любопытством. И расхохотался. Смех его был грубым, гортанным, неприятным. Он echo отражался от стен, от прилавков, от лиц людей, и в этом смехе было такое откровенное, неприкрытое презрение, что Шериф Лабрадор невольно положил лапу на кобуру. — Ты, Джакс, всегда был optimist, — сказал Кано, перестав смеяться так же внезапно, как и начал. — Но ты забыл одну маленькую деталь. — Какую? — спросил Джакс, сжимая кулаки. — Я — Кано, — ответил тот, и в его голосе не было хвастовства — только факт. Тот самый, от которого становилось не по себе. — А вы — никто. Он сделал ещё шаг вперёд. Соня подняла пистолет. — Ещё шаг — и я стреляю, — сказала она, и её голос был твёрд, как сталь. Кано остановился. Посмотрел на пистолет, на Соню, на толпу. — Стреляй, — сказал он спокойно. — Но ты знаешь, что это не убьёт меня. Это только разозлит. Он снова ухмыльнулся. — А когда я злюсь, я становлюсь... опасным. — Ты и так опасен, — ответила Соня, не опуская пистолета. — Но сегодня ты пойдёшь с нами. Живым или мёртвым. — Мёртвым? — Кано театрально прижал руку к груди. — Ты меня убьёшь, красотка? После всего, что между нами было? — Между нами ничего не было, — отрезала Соня. — Кроме твоих преступлений и моих попыток тебя остановить. — А как же тот раз в Турции? — Кано прищурился, и его живой глаз загорелся озорством. — Мы так хорошо танцевали. — Мы не танцевали, — Джакс сделал ещё шаг вперёд. — Ты пытался её убить. — Подробности, — отмахнулся Кано. — Главное, что было весело. Он перевёл взгляд на полицейских, которые стояли за спинами Сони и Джакса. — Слушай, шериф, — сказал он, обращаясь к Шерифу Лабрадору. — Ты, кажется, здесь главный. Скажи своей подружке, что она не имеет права меня арестовывать. Я тут, между прочим, турист. Шериф Лабрадор промолчал. Только сжал дубинку крепче. — Турист? — переспросила Соня, и её голос стал ещё холоднее. — Ты, Кано, не турист. Ты — международный преступник. Террорист. Ты воровал, убивал, продавал оружие детям. — Детям? — Кано сделал вид, что оскорблён. — Я не продаю оружие детям. Оно слишком дорогое для них. Я продаю оружие взрослым. А дети... — он пожал плечами, — ...дети просто иногда оказываются рядом. — Ты чудовище, — сказала Соня. — Чудовище? — Кано снова ухмыльнулся. — Нет, красотка. Чудовище — это тот, у кого нет выбора. А у меня он был. Я просто выбрал ту сторону, где больше платят. Он перевёл взгляд на красный киберглаз, который теперь вращался быстрее, как будто улавливал что-то, недоступное обычному зрению. — И знаешь, — добавил он, — я ни разу не пожалел. Толпа замерла. Тишина стала такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом. — Хватит разговоров, — сказал Джакс, делая ещё один шаг вперёд. — Ты идёшь с нами, Кано. Добровольно или... — Или? — перебил Кано, и в его глазах загорелся опасный огонь. — Или я оторву твою башку и отдам её Рейдену в качестве сувенира, — закончил Джакс, и его механические руки снова сжались в кулаки с угрожающим скрежетом. Кано посмотрел на него. Посмотрел на его руки, на его лицо, на его глаза. И снова рассмеялся. — Ты смешной, Джакс, — сказал он, отступая на шаг. — Почти такой же смешной, как тот актёр, которого вытащила Соня из того борделя в Лас-Вегасе. — Какой бордель? — спросил Доби, не выдержав. — Долгая история, — ответил Кано, не сводя глаз с Сони. — Но поверь, она того стоила. Он сделал ещё шаг назад, и Соня поняла: он готовится бежать. — Не двигаться! — крикнула она, но Кано уже сорвался с места. Он бежал не к выходу с площади — он бежал в толпу, надеясь, что люди заслонят его от пуль. Люди визжали, разбегались, падали, кто-то был сбит с ног. Дети плакали, взрослые кричали, и в этом хаосе Кано чувствовал себя как рыба в воде. — Уходит! — крикнул Джакс, бросаясь за ним. Его тяжёлые шаги гулко отдавались по асфальту. — Я вижу! — ответила Соня, бежа следом, перепрыгивая через коробки и прилавки. Шериф Лабрадор, Доби и Папийон бросились за ними, но их лапы скользили по мокрому асфальту, и они не могли догнать. Кано был быстрее, проворнее, опытнее. А впереди, среди бегущих людей, Рэй стоял и смотрел. Слон, которого он выиграл в кольцеброс, выпал из его лап и валялся на земле, розовый, ушастый, беспомощный. Рэй не бежал. Он смотрел на человека, который бежал прямо на него, и не мог пошевелиться. — Рэй! — закричала Ли Мей, но она была слишком далеко. А Кано был уже рядом. Рэй стоял как вкопанный посреди бегущей, кричащей, обезумевшей толпы. Люди, которые ещё минуту назад мирно ели мороженое и водили детей за лапы, теперь метались из стороны в сторону, не разбирая дороги, давя друг друга, роняя сумки и воздушные шары. Розовый слон, которого он выиграл в кольцеброс, валялся на асфальте, и чьи-то ноги уже наступили на него, оставив грязный след на его плюшевом боку. Рэй смотрел на этого слона и не мог пошевелиться. В голове у него было пусто — ни страха, ни мыслей, ни даже той самой паники, которая заставляет людей бежать, спасая свою жизнь. Только пустота. И где-то далеко — голос Ли Мей, которая кричала его имя. Кано бежал прямо на него. Его чёрная куртка развевалась на ветру, мелькая среди пёстрых фестивальных нарядов, как крыло ночной птицы. Металлическая пластина на лице блестела в лучах солнца, отбрасывая блики на лица людей, которые шарахались в стороны. Красный киберглаз вращался, выискивая путь к отступлению — туда, где толпа редела, где начинались узкие улочки, ведущие к окраинам города. Кано был огромным, грузным, но бежал он с такой скоростью и грацией, что казался не человеком, а машиной, созданной для убийств и побегов. — ДУРАК! — закричал Рэй, и этот крик вырвался из его горла сам собой, без его воли. Он не знал, кому кричит — себе, Кано, тем, кто толкал его со всех сторон, или всем сразу. Голос его сорвался на высокой ноте, и в этом крике было столько ярости, столько обиды, столько всего, что копилось в нём днями, неделями, может быть, годами. Рэй сжал кулаки и пригнулся, готовясь к удару. Кано, не сбавляя скорости, выбросил вперёд руку. В его ладони мелькнул нож — не тот, маленький, которым он играл минуту назад, а настоящий, боевой, с длинным, изогнутым лезвием, покрытым зазубринами. Клинок сверкнул на солнце, и этот блеск был похож на улыбку смерти. Нож полетел в Рэя. Лезвие, вращаясь, рассекало воздух, и в этом вращении было что-то гипнотическое, неотвратимое, как сама судьба. Дети, которые видели это, закричали. Взрослые замерли, не в силах пошевелиться. Даже Ли Мей, которая бежала к Рэю, не успевала. Нож был слишком быстрым. Но Рэй увернулся. Он не думал — он просто сделал. Его тело, тренированное сотнями игр в лесу, где он убегал от своих друзей, которые догоняли его, чтобы посадить под замок в их секретном штабе, среагировало быстрее, чем мозг. Он упал на землю, и лезвие просвистело над его головой, срезав несколько рыжих волосков с гривы. Нож ударился в прилавок с воздушными шарами, проткнул несколько разноцветных латексных сфер, и те лопнули с громкими хлопками, как выстрелы. Люди закричали ещё громче. Рэй поднялся. Не медленно, как поднимаются после падения, когда всё тело болит и не слушается, а быстро, как кошка, которая только что чуть не свалилась с крыши, но успела зацепиться когтями за карниз. Его глаза — большие, карие, с золотистыми искорками — горели таким огнём, какого в них не видели ни Ли Мей, ни его родители, ни даже Лео, который говорил, что знает его лучше всех. Он побежал. Не как человек — на двух ногах, размахивая руками. И не как зверь — опустившись на четвереньки и перебирая лапами. Он побежал как-то странно, одновременно и по-человечески, и по-звериному, сжигая расстояние между собой и Кано быстрее, чем это казалось возможным для такого маленького, такого хрупкого существа. Кано не ожидал. Он был готов к тому, что дети будут плакать, бежать, прятаться за юбками матерей. Он был готов к тому, что взрослые будут геройствовать, бросаясь на него с кулаками, которых он не боялся. Он был готов к полицейским, к спецназу, к богам, которые могли спуститься с небес в любую секунду. Но к тому, что этот маленький рыжий львёнок, который ещё минуту назад стоял, как парализованный, с плюшевым слоном под мышкой, вдруг сорвётся с места и побежит на него — к этому он не был готов. — ЧТО? — успел крикнуть Кано, но Рэй уже вцепился ему в ногу. Он укусил его. Не так, как кусают дети, когда ссорятся из-за игрушек, — слабо, неуверенно, оставляя на коже слюнявые следы и едва заметные вмятины. Он укусил его так, как кусают звери, когда защищают свою жизнь. Зубы его — острые, маленькие, но крепкие, как клыки у волчонка, который только начал учиться охотиться, — вонзились в лодыжку Кано сквозь грубую кожу куртки, сквозь ткань штанов, сквозь всё, что было между ними. Кано заорал. Он не орал от боли — он орал от неожиданности. Не оттого, что было больно — хотя больно было, ещё как, — а оттого, что этот ребёнок, этот маленький, наглый, беспомощный на вид львёнок, посмел укусить его. Его. Кано. Главу «Чёрного дракона». Человека, которого боялись полицейские и солдаты, которого проклинали матери и отцы, чьё имя было синонимом смерти. — Ты! — зарычал он, пытаясь стряхнуть Рэя с ноги. — Ты, маленький... Он не договорил. Потому что в этот момент Джакс схватил его за плечи. Металлические руки майора сомкнулись на куртке Кано, и тот, кто ещё минуту назад чувствовал себя королём этого фестиваля, вдруг стал игрушкой в руках гиганта. Джакс приподнял его над землёй, как котёнка, и встряхнул, будто хотел вытрясти из него душу. — Отпусти ребёнка, — прорычал Джакс, и его голос звучал как раскат грома. — Да он меня держит! — заорал Кано, дрыгая ногой. Рэй висел на его лодыжке, как пиявка, не разжимая зубов. Его лапы обхватили ногу преступника, и он не собирался отпускать. Ни за что. Даже если Кано начнёт бить его по голове. Даже если он вытащит ещё один нож. Даже если он убьёт его. Рэй решил: он будет держаться до конца. — Рэй! — крикнула Ли Мей, подбегая. Она схватила его за плечи, оторвала от ноги Кано — не грубо, но решительно, потому что знала: если он не отпустит сейчас, Кано может ударить его, и тогда будет поздно. — Ли Мей! — закричал Рэй, брыкаясь в её руках. — Отпустите! Я его укушу! Ещё раз! — Ты уже укусил, — ответила Ли Мей, прижимая его к себе. — Хватит. Рэй затих. Он смотрел на Кано, который висел в руках Джакса, и чувствовал, как внутри него поднимается что-то, чему он не мог дать имя. Не гордость — нет, гордость была не за что. Не злость — злость прошла, когда он увидел, что этот огромный, страшный человек, которого боялись все, на самом деле просто бандит. Которого можно укусить. Который кричит, как обычный человек. Который не бог. — Ты как, малыш? — спросила Ли Мей, заглядывая ему в глаза. — Нормально, — ответил Рэй, и его голос был спокойным, как будто он только что не висел на ноге международного преступника, рискуя жизнью. — Он укусил меня! — Кано дёргался в руках Джакса, но металлические тиски не отпускали. — Этот маленький... он меня укусил! — И поделом тебе, — сказала Соня, подходя с пистолетом наготове. — Нападать на детей — последнее дело. — Я не нападал! — заорал Кано. — Я убегал! А он сам вцепился! — Неважно, — ответила Соня, застёгивая наручники на его запястьях. — Ты арестован. — За что? — спросил Кано, и в его голосе послышалась обида. — За попытку сбежать от сумасшедшего ребёнка? — За нападение на офицера полиции, — ответила Соня. — Попытку убийства, незаконное ношение оружия, сопротивление при аресте... список можно продолжать. — А ребёнок? — спросил Кано, кивая на Рэя. — Его вы тоже арестуете? — Его мы наградим, — ответила Соня, и на её губах — впервые за всё время — появилась лёгкая, едва заметная улыбка. Джакс опустил Кано на землю. Тот тяжело дышал, его красный киберглаз вращался, как бешеный, но он не сопротивлялся. Потому что понял: этот день он проиграл. Не Соне, не Джаксу, не полицейским. А маленькому рыжему львёнку, который не побоялся его укусить. Рэй стоял рядом с Ли Мей, держа её за лапу, и смотрел, как Кано уводят. В его глазах не было страха. Не было радости. Только усталость — та самая, которая бывает после того, как сделал что-то важное, но ещё не понял, что именно. — Ты молодец, — сказала Ли Мей. — Знаю, — ответил Рэй. И пошёл поднимать своего розового слона. Потому что кто-то должен был его спасти. К ним подошёл Чит. Гепард появился из толпы так же внезапно, как и исчезал — сначала мелькнула огненно-жёлтая шерсть с чёрными пятнышками, разбросанными по всему телу, как звёзды на ночном небе, потом из толпы вынырнула его белая мордочка с тёмными, продолговатыми бровями и большими оранжевыми глазами, в которых горело жгучее любопытство . Он сунул нос прямо в гущу событий, не обращая внимания на полицейских, на спецназ, на перевёрнутые прилавки и плачущих детей. Чёлка его — пышная и густая — была зачёсана вправо, и из-под неё торчали те самые несколько смешных шерстинок, которые делали его похожим на вечно удивлённого зверька . Из ушей, треугольных и коричневых, тоже торчали шерстинки — как антенны, ловящие сигнал . Всё в нём было длинным и гибким: лапы, хвост, полосатая спина — и когда он стоял, то казался ещё выше, чем был на самом деле, благодаря своей стройной, поджарой фигуре. — А что тут такое интересное случилось? — спросил он, переводя взгляд с разбитого прилавка на валяющийся на земле нож, с ножа на Соню с пистолетом, с Сони на Джакса с его механическими кулаками, с Джакса на Кано в наручниках, с Кано на Рэя, который всё ещё держал в лапах розового слона и вытирал разбитую губу. В его оранжевых глазах — больших, овальных — горел тот самый огонь, который всегда загорался, когда он видел что-то, что можно было бы обогнать, или кого-то, кому можно было бы рассказать о том, какой он быстрый . Но сейчас в этом огне было ещё и искреннее, детское любопытство — такое чистое, что Соня Блейд, которая за свою жизнь повидала всяких типов, невольно замерла на секунду, забыв, что она вообще-то спецназовец и у неё операция. — Эм... — Соня опустила пистолет, но не убрала его в кобуру. Её голос был резким, как всегда, когда она разговаривала с гражданскими, которые лезут не в своё дело. — Не твоё дело. Уходи. — Воу-воу, — Джакс шагнул вперёд, заслоняя собой Соню. Он был огромен — на голову выше неё, на две головы выше Чита. Его металлические руки, блестящие, покрытые царапинами от старых боёв, опустились на плечи гепарда, но не грубо — скорее, отечески, как у человека, который привык защищать, а не нападать на тех, кто не представляет угрозы . — Повежливее, лейтенант. Это ребёнок. — Ребёнок? — переспросил Чит, и его брови — продолговато-чёрные, длинные — чуть приподнялись. Он выпрямился, расправил плечи и посмотрел на Джакса снизу вверх — с высоты своего роста, который, впрочем, был всё равно меньше, чем у майора, — и в его голосе послышалась обида. — Мне тринадцать. Я не ребёнок. Я подросток. Джакс замер. Его металлические руки, которые ещё секунду назад лежали на плечах гепарда, медленно опустились. — Тринадцать? — переспросил он, и в его голосе послышалось удивление. — Тринадцать, — повторил Чит, и в его голосе появилась гордость. — Я уже большой. И быстрый. Самый быстрый во всей округе. Он перевёл взгляд на Кано, который сидел на земле, прикованный к скамейке наручниками, и смотрел на гепарда с таким выражением, будто пытался понять, не снится ли ему всё это. — А что, правда поймали? — спросил Чит, кивая на Кано. — И вы — спецназ? Как в кино? — Как в кино, — буркнула Соня, убирая наконец пистолет в кобуру. — А теперь, будь добр, отойди. Мы заканчиваем. — А можно посмотреть? — Чит сделал шаг вперёд, и его глаза загорелись ещё ярче. — Я никогда не видел, как задерживают настоящих преступников. Только в новостях. — Это не цирк, — сказала Соня, но в её голосе уже не было прежней резкости. — А я и не говорю, что цирк, — ответил Чит. — Я говорю, интересно. Он посмотрел на Рэя, который стоял чуть поодаль, прижимая к груди розового слона, и улыбнулся. — А ты, я смотрю, герой сегодня. — Не герой, — ответил Рэй, и его голос звучал глухо, как у человека, который только что понял, что смерть — это не страшно. Страшно — когда теряешь тех, кто тебе дорог. А умирать... умирать не страшно. — Просто укусил. — Круто, — сказал Чит, и в его голосе послышалось уважение. — Я бы тоже укусил, но у меня зубы не такие острые. Я быстрее. — Ты всё время говоришь, что ты быстрее, — сказал Рэй. — Потому что это правда, — ответил Чит, и в его голосе снова появилась самоуверенность. — Я самый быстрый. — А я — самый кусачий, — сказал Рэй, и уголки его губ чуть приподнялись. Это была не улыбка — слишком слабая, слишком усталая для улыбки. Но это было что-то. Что-то, что говорило: он жив. Он справился. Он не сломался. Ли Мей, которая всё это время стояла рядом и молчала, положила лапу на плечо Рэя. — Пойдём, — сказала она. — Ты сегодня навоевался. — А слон? — спросил Рэй, кивая на розовую игрушку. — Слон с тобой, — ответила Ли Мей. — Иди. Рэй кивнул. Повернулся к Читу. — Пока, Чит. — Пока, Рэй, — ответил гепард. — Завтра встретимся? — Завтра — да, — ответил Рэй и пошёл к выходу с площади. Ли Мей пошла за ним. — Подождите! — крикнул вдруг Джакс, но Ли Мей не обернулась. — Что? — спросила Соня. — Тот ребёнок, — сказал Джакс, глядя вслед Рэю. — Он укусил Кано. Он спас нас. — Знаю, — ответила Соня. — Может, стоит... не знаю... наградить его? — Может, — ответила Соня. — Потом. Сначала — доставить Кано. Она повернулась к Читу. — А ты иди домой. Здесь опасно. — Мне не опасно, — ответил Чит, и в его голосе появилась гордость. — Я быстрый. — Быстрых тоже убивают, — ответила Соня и пошла к Кано. Чит остался стоять на месте, глядя, как полицейские поднимают преступника и ведут к машине. В его оранжевых глазах горел огонь — не тот, который сжигает, а тот, который греет. Огонь восхищения. — Крутой день, — сказал он сам себе и побежал догонять Рэя. Он бежал быстро — как всегда, легко перебирая лапами, почти не касаясь земли. В этом беге было что-то от танца: плавное, грациозное, невесомое. Ветр Сюда телепортировался Рейден. Не из портала — из самой пустоты, которая на секунду стала плотной, как стена, а потом разошлась в стороны, выпуская из своего чрева высокую фигуру в тёмно-синей мантии, расшитой серебряными молниями. Соломенная шляпа была надвинута на глаза, и только светящиеся белые зрачки виднелись из-под её широких полей. Он появился в центре фестивальной площади, где люди всё ещё не отошли от недавней суматохи, и голоса стихли, как по команде. — Нужна помощь во Внешнем Мире, — сказал Рейден, и его голос прозвучал негромко, но его услышали все — и те, кто стоял рядом, и те, кто жался к прилавкам в полусотне метров. — Я возьму их. Он указал длинным, бледным пальцем на Рэя и Чита. — Что? — Ли Мей шагнула вперёд, заслоняя собой львёнка. Её рука сама собой легла на рукоять меча, хотя она знала — против Рейдена меч бесполезен. — Зачем? — Просто, — ответил бог, и его лицо ничего не выражало. Не потому, что он скрывал эмоции, а потому, что боги вообще редко их испытывают. — И Джакса, и Соню тоже возьму. Ещё и Джонни Кейджа отыщу. Он нужен. — Эй, малые! — крикнула Ли Мей, не оборачиваясь. — За мной. — Че? — переспросил Чит, который стоял чуть поодаль и вертел головой, пытаясь понять, что происходит. Портал открылся за спиной Рейдена — серый, пульсирующий, с краями, которые переливались всеми оттенками багрового и фиолетового. Из него повеяло не холодом — жаром. Сухим, обжигающим жаром пустыни, которая никогда не видела дождя. — Туда? — спросил Рейден, указывая на портал. — Ого... — протянул Рэй, глядя на мерцающую поверхность. Он никогда не видел порталов — или видел, но не помнил. Телепортации всегда случались с ним во сне или в тот момент, когда он был без сознания. А сейчас он стоял на своих двоих и смотрел, как реальность разрывается на части, открывая проход в другое измерение. Он шагнул в портал первым. Чит — следом, даже не спросив зачем. И они оказались во Внешнем Мире. Земля под ногами была чёрной, потрескавшейся, как старая глина, которую жарило солнце тысячи лет. Но солнца здесь не было. Вместо него — две луны: одна большая, багровая, висевшая низко над горизонтом, и другая, поменьше, бледно-сиреневая, похожая на синяк на чужом теле. Их свет был тусклым, больным, он не освещал — он подчёркивал пустоту, делая каждую тень глубже, каждый силуэт — зловещее. Воздух был тяжёлым. Не таким, как в горах, где дышится легко и свободно, а таким, который приходится продавливать грудью, как воду. Пахло серой, горелым металлом и чем-то сладковато-гнилостным — может быть, цветами, которые растут на пепле, может быть, чем-то худшим. — Скоро сюда прибудут остальные, — сказал Рейден, закрывая портал взмахом руки. — Лю Кан, Лю Цзянь, Китана и дети. — Ну... только не эти, — ответил Рэй, отворачиваясь. Он не хотел смотреть на Рейдена. Он вообще не хотел слышать имён тех, кто его предал. — Ты же сам хотел их увидеть, — сказала Ли Мей, кладя лапу ему на плечо. Её голос был мягче, чем обычно, но не настолько, чтобы Рэй почувствовал жалость. Жалость он ненавидел. — Теперь осталось только найти убежище, — добавила она, оглядываясь по сторонам. Вокруг простиралась пустыня — чёрная, бескрайняя, усеянная острыми скалами, которые торчали из земли, как зубы у мёртвого великана. Кое-где виднелись озёра, но вода в них была не голубой — зелёной, ядовитой, и над ней поднимался пар, который ел глаза и разъедал горло. — А где мы вообще? — спросил Чит. Он вертел головой во все стороны, и его оранжевые глаза — большие, овальные — были полны не страха, а любопытства. Он никогда не был так далеко от дома. — Во Внешнем Мире, — ответила Ли Мей. — А что это такое? — спросил Рэй, подходя ближе к ней. Рейден повернулся к ним. Его глаза светились белым, и в этом свете не было ни тепла, ни холода — только знание. Тысячи лет знания, которые он должен был передать тем, кто не просил об этом. — Внешний Мир, — начал он, — это одно из шести главных измерений, существующих за пределами вашего мира. Он был создан богами в незапамятные времена, когда реальность только начинала обретать форму. Миллионы лет назад он был единым царством под властью Онаги, Короля Драконов. Но тот был свергнут, и теперь им правит тот, кто сильнее всех, кто может удержать власть в кулаке. — И кто это? — спросил Чит. — Шао Кан, — ответил Рейден, и это имя прозвучало как приговор. — Император Внешнего Мира. Он захватил власть обманом и убийством и с тех пор расширяет свои владения, присоединяя другие миры силой. Так пала Эдения — мир, который Китана когда-то называла домом. — А этот... Шао Кан... он злой? — спросил Рэй, и его голос дрогнул. — Он — тиран, — ответил Рейден. — Убийца. Его методы жестоки, его армия — это сборище монстров и предателей. В его мире убийство — не преступление, а развлечение. Казни — не наказание, а спорт. Он держит свой народ в страхе, и этот страх делает его сильнее. Рэй посмотрел на пустыню. На чёрную землю, которая никогда не видела дождя. На озёра кислоты, над которыми поднимался ядовитый пар. На скалы, которые напоминали ему рёбра доисторического зверя. — И он хочет захватить наш мир? — спросил он. — Да, — сказал Рейден. — Он уже пытался. И не раз. Но каждый раз находились те, кто его останавливал. Твой мир называется Земное Царство. И он до сих пор свободен только потому, что в нём рождаются воины, готовые умереть за свою свободу. — Я не воин, — сказал Рэй. — Ты укусил Кано, — сказал Чит, и в его голосе послышалось уважение. — Это уже больше, чем сделали многие. — Внешний Мир велик, — продолжил Рейден, не обращая внимания на их перепалку. — Он состоит из множества земель, которые были захвачены и присоединены к империи силой. Здесь есть пустыни и джунгли, горы и подземелья. Леса, в которых деревья имеют лица и пожирают тех, кто забредает слишком далеко. Озёра, где вместо воды — кислота, способная растворить камень. И повсюду — магия. — Магия? — переспросил Чит. — Здесь нет технологий, к которым вы привыкли, — объяснил Рейден. — Нет машин, нет электричества, нет интернета. Есть только магия. Она течёт в крови местных жителей, она пропитала землю, воздух и воду. Она может быть доброй и злой, созидательной и разрушительной. Но она всегда опасна для тех, кто не умеет с ней обращаться. — И люди здесь живут? — спросил Рэй. — Живут, — кивнул Рейден. — Но не люди. Здесь живут аутворлдеры — те, кто похож на людей, но живёт в сотни раз дольше. Шоканцы с четырьмя руками, которые могут одним ударом размозжить череп. Таркатаны с лезвиями вместо кистей, которые пожирают своих врагов живьём. Кентавры, которые мстят всем, кто на них похож. И демоны, которые вышли из Преисподней. Рэй сглотнул. Его горло пересохло, и он почувствовал, как по спине побежали мурашки. — В городах здесь есть базары, где торгуют рабами и оружием. Есть храмы, где поклоняются тёмным богам. Есть дворцы, где император пьёт вино из черепов своих врагов. Это место жестокое и дикое. Но в нём есть и красота. — Красота? — переспросил Чит, оглядывая пустыню. — Ты её не видишь сейчас, — ответил Рейден. — Но она есть. В закатах, которые здесь никогда не наступают. В магии, которая заставляет тебя чувствовать себя частью чего-то большего. В существах, которые приспособились к этой негостеприимной земле и выживают там, где другие умирают. Он замолчал, давая им время осмыслить услышанное. — Главное — не подходить к деревьям, — сказал он. — Особенно к тем, которые шумят без ветра. — А как мы найдём убежище? — спросила Ли Мей. — Я оставлю вам метку, — ответил Рейден. — Идите на восток. Через три мили — вход в пещеру. Она безопасна. Там есть вода и еда. Дети будут там. — Какие дети? — спросил Рэй. — Твои друзья, — ответил Рейден и исчез. Портал захлопнулся за ним, оставив их одних — Ли Мей, Рэя и Чита — под багровым небом Внешнего Мира. — Я не хочу их видеть, — сказал Рэй. — Знаю, — ответила Ли Мей. — Но у нас нет выбора. Она взяла его за лапу и пошла на восток. Чит — за ними. — А он не врёт? — спросил гепард. — Насчёт пещеры? — Боги не врут, — ответила Ли Мей. — Им это просто не нужно. Они шли молча, и шаги их тонули в шуме ветра, который выл в скалах, как голодный зверь. Впереди, на горизонте, виднелись очертания гор — чёрных, острых, как клыки. А за ними, где-то в пещере, ждали те, кто предал Рэя. — Может, они изменились, — сказал Чит, когда они уже почти дошли. — Может, — ответил Рэй. — Но я не хочу на это надеяться. Он знал: надежда делает боль только сильнее. Вдали, у подножия чёрных скал, которые торчали из земли, как рёбра доисторического зверя, воздух дрогнул. Сначала появилась точка — едва заметная, пульсирующая, похожая на сердцебиение умирающего зверя. Потом точка расширилась, превратилась в круг, а круг — в овал, который затянуло багровой, фиолетовой и золотистой дымкой. Портал. Не такой, каким пользовался Рейден — ровный, спокойный, предсказуемый. Этот был другим — рваным, нестабильным, как будто его создавали второпях, забыв про правила и технику безопасности. И из этого портала начали выходить люди. Первым шагнул Лю Кан. Он был в своих обычных доспехах — тёмно-синяя куртка с драконами, вышитыми золотом, чёрные брюки, высокие сапоги. Драконы на его груди, казалось, двигались в такт его дыханию, и их глаза горели красным огнём. На поясе — длинный меч, который он выковал сам в кузнице Шаолиня, когда был ещё учеником. Его лицо было спокойным, но в глазах — тёмных, глубоких — застыла усталость, которую он не пытался скрыть. За ним — Лю Цзянь. Младший брат, но выглядел он старше — может быть, потому, что нёс на плечах груз, который не был его. В сером халате, подпоясанном верёвкой, с посохом в руке, на навершии которого тлел красный камень, он напоминал странствующего монаха, который забрёл в эти края случайно и теперь не знает, как отсюда выбраться. Его выбритая голова блестела в багровом свете двух лун, и он то и дело щурился, как будто свет резал глаза. Третьей вышла Китана. Принцесса Эдении была в своём боевом облачении — синий костюм с открытыми плечами, золотые накладки, веера за поясом. Её волосы, чёрные, как смоль, были собраны в высокий хвост, перехваченный синей лентой, и ни одна прядь не выбивалась из причёски. Она выглядела так, будто только что с парада, а не с поля боя, но дети знали: за этой красотой скрывается смерть. А потом из портала повалили дети. Сначала Лео — пятнистый, с тревожно дёргающимся хвостом, оглядывающийся по сторонам, как будто ждал нападения из-за каждой скалы. За ним Тиг — полосатый, с челюстью, которая ещё побаливала после удара Кинтаро, но он не жаловался. Яра — рысь с зелёными глазами и луком за спиной, который она держала наготове. Мила — ласка, маленькая и юркая, которая всё норовила выбежать вперёд, но её одёргивали. Бао — тигрёнок с жёлтыми глазами и вечно недовольным выражением морды. Соня — кошечка с часами на запястье, которые она нервно крутила. И другие — двадцать шесть детей, которые выглядели так, будто только что проснулись после долгого, тяжёлого сна. — Ого... — выдохнул Чит, и его глаза — большие, оранжевые — стали круглыми, как две луны над головой. — Так много? Он стоял рядом с Рэем и Ли Мей, и его хвост — длинный, полосатый — нервно дёргался из стороны в сторону. Он никогда не видел столько детей в одном месте — особенно в таком месте, как Внешний Мир, где всё дышало смертью и пустотой. — А где мы жить будем? — спросил Чит, переводя взгляд с детей на пустыню, на скалы, на зелёные озёра кислоты, над которыми поднимался пар. — В Эдении, — ответил Рейден, появляясь из ниоткуда, как призрак. Его голос был ровным, спокойным, как поверхность мёртвого озера. — Но будете часто зависать во Внешнем Мире. — Эдения — это там, откуда Китана родом? — спросил Рэй. — Да, — кивнул Рейден. — Это мир, который когда-то был таким же красивым, как ваше Земное Царство. Но потом пришёл Шао Кан и уничтожил всё. Теперь Эдения — это часть Внешнего Мира. — Красиво? — переспросил Чит. — А здесь что, было красиво? — Когда-то, — ответил Рейден, и в его голосе впервые послышалась грусть. — Тысячи лет назад здесь были леса, реки, города. Люди строили храмы, писали стихи, любили и ненавидели. А потом пришёл тот, кто не умел любить. Он замолчал, и его глаза — белые, светящиеся — посмотрели на пустыню, которая простиралась до горизонта. — Теперь здесь только пустота, — сказал он. — И смерть. Дети, которые вышли из портала, заметили Рэя. Лео замер на полшага, Тиг прижал уши, Яра опустила глаза, Мила заплакала. Никто из них не знал, что сказать. Никто не знал, как подойти к тому, кого ты предал, и попросить прощения. — Рэй... — начал Лео, но львёнок отвернулся. — Не надо, — сказал Рэй, и его голос был холодным, как лёд. — Я не хочу вас видеть. Он повернулся к Ли Мей. — Пойдём, — сказал он. — Ты говорила, есть пещера. — Пойдём, — ответила Ли Мей, взяла его за лапу, и они пошли в сторону гор. Чит остался стоять, глядя то на детей, то на пустыню, то на Рэя, который уходил всё дальше. — Я с тобой! — крикнул он и побежал догонять. Он бежал быстро — как всегда, легко перебирая лапами, почти не касаясь земли. В этом беге было что-то от танца: плавное, грациозное, невесомое. Он догнал их через несколько секунд и пошёл рядом, не задавая вопросов. — Что с ними? — спросила Мила, глядя вслед уходящим. — Ничего, — ответила Китана. — Всё как обычно. — Они нас ненавидят? — спросила Яра. — Нет, — ответила Китана. — Они просто устали. Она повернулась к детям. — Идёмте, — сказала она. — Нам нужно найти убежище. Здесь скоро стемнеет. — Здесь не темнеет, — сказал Бао. — Здесь всегда такой свет. — Нет, — ответила Китана. — Здесь темнеет. Просто не так, как у вас. Она пошла вперёд, и дети двинулись за ней — уставшие, напуганные, но живые. А впереди, где скалы смыкались над тропой, скрывая от чужих глаз, Рэй шёл, держа Ли Мей за лапу. Его розовый слон, которого он выиграл на фестивале, болтался у него за спиной, и его хобот хлопал по спине в такт шагам. — Они предали меня, — сказал Рэй. — Знаю, — ответила Ли Мей. — Они сказали, что не знают меня. — Знаю. — А я их всё равно люблю, — сказал Рэй, и его голос дрогнул. — Знаю, — ответила Ли Мей. Она сжала его лапу крепче и ускорила шаг. — Это пройдёт, — сказала она. — Всё проходит. — Даже боль? — спросил Рэй. — Даже боль, — ответила Ли Мей. Она не сказала, что проходит не всё. Что есть боль, которая остаётся навсегда, превращаясь в шрам, который чешется по ночам, когда никто не видит. Он узнает об этом сам. Когда вырастет. А пока они шли по чёрной земле Внешнего Мира, под багровыми лунами, и в их маленькой армии было двадцать девять детей, двое монахов, одна принцесса, один бог и одна воительница. И это было всё, что у них было. — Давайте поиграем? — спросил Спайк, вылезая из-за спин старших братьев. Он был младшим из харз — мелкий, юркий, с вечно взъерошенной шерстью и хитрыми глазами, которые бегали по сторонам быстрее, чем его лапы могли за ним угнаться. В отличие от Спайка, главаря шайки, который всегда ходил с важным видом и командовал братьями, этот был тише, осторожнее, но иногда его прорывало . Сейчас как раз прорвало. Он вышел вперёд, почесал затылок и посмотрел на детей, которые сгрудились у выхода из портала, всё ещё не веря, что они здесь. — Нет, — ответил Рейден, даже не взглянув на него. — Почему? — возмутился Спайк. — Потому что во Внешнем Мире не играют, — сказал бог, и его голос был ровным, как поверхность мёртвого озера. — Здесь выживают. Он повернулся и зашагал вперёд, не оглядываясь. Двинулись за ним. Лес, куда они вошли, был не таким, как в их родном мире. Здесь не было берёз с белой корой и сосен, пахнущих смолой. Здесь были деревья-уродцы с чёрной, потрескавшейся корой, ветвями, которые сплетались в клубки, похожие на сжатые кулаки, и корнями, выползавшими из земли, как змеи. Листья на них были не зелёными — серыми, как пепел, и когда ветер — а ветер здесь был всегда, холодный, пронизывающий — касался их, они издавали звук, похожий на шёпот. Или на плач. Они шли по тропинке, которую, наверное, когда-то протоптали местные жители, но теперь она заросла мхом — не зелёным, как дома, а бурым, склизким, пахнущим болотом. Дышать было трудно. Воздух был тяжёлым, влажным, и казалось, что он вот-вот зальёт лёгкие, как вода. А потом они вышли на поляну. И увидели избушку. Она стояла на небольшом холме, окружённая чахлыми кустами, которые, наверное, когда-то были цветами. Стены её были сложены из грубых, неотёсанных брёвен, которые потемнели от времени и дождей. Крыша — из досок, кое-где провалившихся, кое-где торчащих вверх, как рёбра дохлого зверя. Дверь — старая, рассохшаяся, висела на одной петле и открывалась с протяжным, жалобным скрипом. — Ну, — сказал Рейден, останавливаясь у порога, — тут и будем жить. — В лесу? — Лео сделал шаг назад, и его пятнистая шерсть встала дыбом. — Я не хочу жить в лесу. Я не люблю леса. — Так ты же леопард, — сказал Лю Цзянь, подходя ближе и кладя руку ему на плечо. — Из Приморского края. Ты — хищник. Ты привык к деревьям. — Я привык к диванам! — ответил Лео, отступая ещё на шаг. — К телевизору, к интернету, к тёплой воде в кране. А не к этим... — он обвёл лапой поляну, избушку, лес, чёрное небо с двумя лунами, — ...к этому. — Привыкнешь, — сказал Лю Цзянь, и в его голосе не было ни сочувствия, ни насмешки — только усталая уверенность. — Здесь у всех нет выбора. Они вошли в дом. Внутри пахло сыростью, затхлостью и чем-то ещё — старыми травами, которые кто-то развесил на стенах, но уже забыл, зачем. Пол был земляным — утрамбованным, но неровным, с ямками и кочками. В углах — паутина, такая густая, что, казалось, её плели не пауки, а кто-то гораздо более древний и терпеливый. Посередине — большой стол из грубых досок, вокруг него — лавки, тоже из досок. В дальнем углу — очаг, сложенный из камней, которые ещё хранили тепло последнего костра. — Семь комнат, — сказала Китана, быстро осмотрев дом. — Две внизу, пять наверху. — Ну... неплохо, — сказала она, и в её голосе слышалось удивление. — Лучше, чем я думала. — А чего по еде? — спросил Тиг, который уже успел заглянуть во все углы в поисках чего-нибудь съедобного. Его полосы на лбу собрались в складки, и он смотрел на пустые полки с таким выражением, будто они его лично оскорбили. — Тебе бы только пожрать, — сказала Ли Мей, проходя мимо него. — Да, — ответил Тиг, не смутившись. — Я растущий организм. Кто-то фыркнул. Кто-то вздохнул. Кто-то — наверное, Мила — тихо засмеялась, впервые за долгое время. Они осмотрели дом. Комнаты были маленькими, с низкими потолками, с окнами, которые почти не пропускали багровый свет двух лун. В некоторых стояли кровати — деревянные, скрипучие, с тюфяками, набитыми сухой травой. В некоторых — только голые доски. В одной, самой большой, висела картина — выцветшая, с изображением гор, которых здесь уже не было. — Ну... пойдёт, — сказал Лю Цзянь, возвращаясь в общую комнату. — Дети будут наверху, — сказал он, оглядывая лестницу, которая вела на второй этаж. — Мы — внизу. — А я? — спросил Чит, который всё это время стоял в углу и вертел головой, как локатор. — Где я? — Ты с нами, — ответила Ли Мей, и Чит кивнул, довольный. — Завтра на рыбалку пойдём, — сказал Лю Кан, садясь на лавку и вытягивая ноги. — В озере должна быть рыба. — А если нет? — спросил Бао. — Тогда будем есть траву, — ответил Лю Кан, и никто не понял, шутит он или нет. Лео достал телефон. Он достал его из кармана своей куртки, которую нёс с собой через порталы, через сражения, через бои, и теперь, стоя посреди этой чужой избушки, в этом чужом мире, под этим чужим небом, он посмотрел на экран и увидел... — А где интернет? — спросил Лео, и его голос дрогнул. — Ну, где? У меня нет связи. Вообще нет. Ни одной палочки. — Здесь нет интернета, — сказал Рейден, появляясь на пороге. — И никогда не было. — Как это — нет? — Лео поднял телефон над головой, повертел им во все стороны, как будто надеялся поймать сигнал, который шёл откуда-то с неба. Но небо было чужим. И сигнала не было. — Во Внешнем Мире нет вышек, — сказал Рейден. — Нет спутников. Нет Wi-Fi. Есть только магия. Но магия не раздаёт интернет. Лео опустил телефон. Посмотрел на него. Посмотрел на пустой экран, на котором не было ни одной иконки, ни одного уведомления, ни одной новости из мира, который остался где-то там, за гранью. — Я хочу домой, — сказал он, и в его голосе не было каприза — была тихая, глубокая тоска. — Я тоже, — сказал Тиг, садясь рядом. — Я тоже, — сказала Мила, и слёзы потекли по её щекам. Кто-то подошёл к ним. Кто-то обнял. Кто-то просто стоял и смотрел, не зная, что сказать. Среди них не было взрослых, которые могли бы утешить. Взрослые были такими же потерянными, как и они. — Завтра на рыбалку, — повторил Лю Кан, но в его голосе уже не было уверенности. А за окном, на чёрном небе, две луны — большая, багровая, и маленькая, бледно-сиреневая — смотрели на этот дом, на этих детей, на этих взрослых, на этих чужаков, которые забрели в их мир, и не знали, что с ними делать. Они просто висели. И ждали. Как и все остальные. Рэй сидел на верхней ступеньке лестницы, обхватив колени лапами, и смотрел вниз — на Ли Мей, на Лю Цзяня, на Китану, на тех, кто его предал, но почему-то всё ещё был здесь. В его руке был телефон. Не его — он не знал, чей. Наверное, Лео забыл, когда поднимался наверх. На экране — ни одной палочки. Ни одного сигнала. Ни одной надежды. — Домой, — прошептал он, но дом был далеко. А луны смотрели. И ждали. Как и все. Лео плюхнулся на диван с таким видом, будто только что пробежал марафон, сразился с драконом и проиграл, но всё равно получил медаль за участие. Диван был старым, потрёпанным, с пружинами, которые вылезали наружу и норовили впиться в спину при малейшем движении. Обивка — когда-то зелёная, а теперь выцветшая до серого — была засалена и кое-где порвана, из дыр торчал синтепон, похожий на вату, которую вытащили из старой игрушки. Лео откинулся на спинку, закрыл глаза и выдохнул — так, как выдыхают после долгого, тяжёлого дня, когда нет сил даже на то, чтобы пожаловаться. — Я голоден, — сказал Джакс. Его голос — низкий, рокочущий — прокатился по комнате, как гром, который никак не может найти грозу. Он стоял у стены, прислонившись плечом к косяку, и его механические руки — блестящие, покрытые царапинами от старых боёв — были скрещены на груди. Он выглядел как человек, который может неделями не есть, если нужно, но предпочитает не нуждаться. Его глаза — тёмные, усталые — обвели комнату, остановились на пустом столе, на пустых лавках, на пустом очаге, в котором дотлевали последние угли. — Есть что-нибудь? — Сейчас посмотрю, — сказала Джейд. Она подошла к холодильнику. Он стоял в углу, прижатый к стене, и выглядел так же старо, как и всё в этой избушке — высокий, белый, с облупившейся краской и ручкой, которая держалась на честном слове и одном ржавом шурупе. Где-то внутри него тихо жужжал мотор — натужно, с перебоями, как будто он вот-вот умрёт. На дверце висела магнитик — розовый фламинго, который когда-то был ярким, но теперь выцвел и потерял вторую ногу. Джейд взялась за ручку. Дёрнула. Ручка не поддалась. Она дёрнула сильнее — и дверца открылась с таким скрипом, что дети вздрогнули и обернулись. Из холодильника вырвался запах. Это был не просто неприятный запах — это был ужас, который можно было не только нюхать, но и почти что видеть. Он был густым, как туман, и липким, как смола. Он пах гнилью, чем-то кислым и одновременно сладковатым — так пахнут фрукты, которые оставили в тепле слишком надолго, и мясо, которое забыли в машине жарким летом. Он пах смертью. Но не той, которая приходит быстро и уходит, оставляя после себя только пустоту — а той, которая задерживается, въедается в стены, в обивку дивана, в одежду, и не выветривается даже после сотни проветриваний. Джейд замерла. Её рука застыла на дверце, глаза расширились, ноздри раздулись. Она повернула голову, как будто надеялась, что запах исчезнет, если она посмотрит в другую сторону. Но запах не исчезал. Он становился только сильнее, потому что дверца была открыта, и всё, что копилось внутри днями, а может быть, и неделями, вырывалось наружу, заполняя комнату. — Фу! — выдохнула Мила, зажимая нос лапой. Её глаза — зелёные, с длинными ресницами — защипало, и она отвернулась, уткнувшись лицом в плечо Яры. — Что это? — спросил Тиг, отступая к окну. — Дохлятина какая-то, — ответил Спайк, который, несмотря на свой маленький рост, был на удивление стойким к запахам. Но даже он сморщил нос и прижал уши к голове. Джейд заглянула внутрь. Холодильник был почти пуст. На верхней полке стояла банка с чем-то, что когда-то было вареньем, но теперь покрылось плесенью — белой, пушистой, похожей на вату. Рядом — тарелка с остатками еды, которую невозможно было опознать. На средней полке — несколько яиц, которые уже начали трескаться, и из трещин сочилась чёрная жидкость. На нижней — что-то, завёрнутое в газету. Газета пожелтела, промокла и прилипла к содержимому, и разворачивать её не хотелось даже ради науки. В отсеке для овощей лежал лук. Один. Он пророс — зелёные стрелы тянулись вверх, пробиваясь сквозь пластиковую сетку, и казались почти живыми. Рядом с луком — морковка, сморщенная, как старушка, которая забыла, когда в последний раз видела воду. Но самым ужасным было дно холодильника. Там, внизу, в поддоне для стекания жидкости, собралось нечто — чёрная, густая лужа, которая переливалась в багровом свете, падающем из окна, и издавала тот самый запах, от которого хотелось бежать, не оглядываясь. В этой луже плавали кусочки чего-то, что когда-то было едой, но теперь превратилось в субстанцию, которую невозможно было идентифицировать без специального оборудования. Или без противогаза. — Жестко, — сказал Джакс, подходя ближе и заглядывая через плечо Джейд. Его голос был спокойным, но в нём слышалась нотка отвращения. — Прям настолько. — Что там? — спросил Лео, не вставая с дивана. Ему было страшно смотреть. Но он всё равно смотрел — через плечо Джейд, на дно холодильника, на эту чёрную лужу, которая, казалось, дышала. — Не спрашивай, — ответила Джейд, закрывая дверцу. Она закрыла её медленно, осторожно, как будто боялась, что если дверца хлопнет, то холодильник рассыплется на части, и всё, что внутри, вывалится наружу. Ручка скрипнула в последний раз и затихла. Мотор зажужжал громче — на секунду, а потом снова перешёл на своё умирающее, прерывистое дыхание. — Ничего там нет, — сказала Джейд, отступая на шаг. — Даже того, что было, уже нет. — А что было? — спросил Чит, который стоял у окна и смотрел на двух лун, висевших над чёрными скалами. — Не знаю, — ответила Джейд. — Но это было нечто. Она вытерла руки о штаны. Не потому, что на них была грязь — просто от того, что она прикоснулась к дверце холодильника, на душе стало гадко, и ей хотелось стряхнуть эту гадость, даже если она была только в её воображении. — И что мы будем есть? — спросил Тиг, и его живот заурчал так громко, что все услышали. — Рыбу ловить пойдём, — сказал Лю Кан, который до этого сидел в углу и молчал. — Я же сказал: завтра на рыбалку. — А если рыба не поймается? — спросил Бао. — Тогда будем есть траву, — повторил Лю Кан, и на этот раз никто не понял, шутит он или нет. Дети молчали. Кто-то смотрел в окно, кто-то — в пол, кто-то — на свои пустые руки. В комнате снова стало тихо — только жужжал холодильник, только ветер выл за стенами, только две луны смотрели в окна, не мигая. — Мы найдём еду, — сказала Китана, нарушая тишину. — Не в этом холодильнике, так в другом месте. Внешний Мир большой. Здесь есть деревни, города, базары. Там можно купить или обменять что-нибудь. — На что? — спросил Лео. — Не знаю, — ответила Китана. — Найдём. Она подошла к окну, встала рядом с Читом и посмотрела на багровые луны. — Мы не умрём с голоду, — сказала она. — Это я обещаю. — Ты уже кое-что обещала, — сказала Джейд, и её голос был тихим, но в нём слышалась горечь. — И не сдержала. Китана не ответила. Только сжала губы и отвернулась. А холодильник жужжал. И ждал. Как и все остальные. Кто-то жёстко постучал в дверь. Это был не вежливый стук — не два коротких, не три размеренных, а удар, от которого вздрогнули стены, а половицы под ногами застонали, как живые. Дети замерли. Джакс инстинктивно выставил вперёд свои металлические руки, закрывая собой Соню и Джейд, хотя те и сами могли за себя постоять. Лю Цзянь перехватил посох, его пальцы побелели на древке. Лю Кан медленно, очень медленно, положил руку на меч. Стук повторился — громче, настойчивее, с таким остервенением, будто тот, кто стоял за дверью, не собирался уходить. А потом раздался голос — низкий, хриплый, с резкими, рублеными интонациями, которые резали слух, как пила по металлу. — ОТКРЫВАЙТЕ! Я ЗНАЮ, ЧТО ВЫ ТАМ! — Барака, — выдохнула Китана, и её лицо побелело. Она узнала этот голос. Она слышала его тысячи раз — в бою, в застенках Шао Кана, в ночных кошмарах, от которых не спасало даже вино. — Бля, — сказал Лю Кан, и это слово вырвалось у него непроизвольно, как вздох утопающего. Дверь затрещала. Раздался звук, от которого дети зажали уши лапами — дерево не просто скрипело, оно кричало. Петли визжали, доски лопались, и в щелях уже виднелись чьи-то пальцы — длинные, с когтями, похожими на лезвия. — Прячьтесь! — крикнула Ли Мей, но было уже поздно. Дверь вылетела. Не открылась, не распахнулась — именно вылетела, слетев с петель, и рухнула на пол, подняв облако пыли, в котором мелькнула чёрная, массивная фигура. Барака. Он был огромным — выше любого человека, которого они когда-либо видели, шире в плечах, чем Джакс, и весь состоял из мышц, жил и костяных наростов, которые торчали из его тела, как шипы у дикобраза. Его кожа была бледно-жёлтой, почти белой, с тёмными пятнами, похожими на следы от ожогов . Глаза его — жёлтые, с вертикальными зрачками — горели ненавистью, и в этой ненависти не было ничего личного. Он ненавидел всех. Это было его естественное состояние. Но самым ужасным были его руки. Там, где у нормальных существ кисти, у него росли лезвия. Длинные, изогнутые, похожие на серпы, они торчали из костяных наростов, заменявших ему пальцы. Эти лезвия блестели в багровом свете, падающем из окна, и на них уже была кровь — не сегодняшняя, старая, засохшая, въевшаяся в металл. — Китана... — прорычал он, и его голос был похож на звук, который издаёт цепная пила, натыкаясь на гвоздь. — Я чувствовал твой запах за милю. Он сделал шаг вперёд, и пол под его ногами прогнулся. Китана не стала ждать. Её веер, сложенный до этого, с щелчком раскрылся, и лезвия — тонкие, острые, с зазубринами — сверкнули в воздухе. Она кинула его не размахиваясь, коротким, резким движением запястья. Веер вращался, как маленькая смертоносная мельница, и через секунду вонзился Бараке в плечо. Таркатан взревел. Не от боли — он не чувствовал боли так, как обычные люди, — а от ярости. Он вырвал веер из плеча, сломал его одним движением пальцев-лезвий и швырнул обломки на пол. — ДРАТЬ! — заорал он и бросился на Китану. Началась драка. Китана уклонялась от ударов — её тело двигалось с грацией кошки, которая тысячу лет тренировалась не умирать. Лезвия Бараки проносились в сантиметрах от её лица, от плеч, от живота, и каждый раз она уходила, отступала, пригибалась, но не падала. Она контратаковала — второй веер, третий, четвёртый. Они впивались в тело таркатана, оставляя глубокие, кровавые раны, но он не останавливался. Он вообще никогда не останавливался. — Мамочки... — прошептала Алиса, прижимаясь к стене. Её белая шерсть была взъерошена, глаза — круглые, как блюдца, — смотрели на происходящее с ужасом, который невозможно было описать словами. Она не видела таких боёв. Она вообще не видела боёв. Её мир был миром пирожных и ателье, миром, где самое страшное, что могло случиться, — это проиграть в конкурсе на лучший костюм. — Мне тоже, — ответил Дэн, прижимаясь к ней. Корги дрожал всем телом, его хвост был поджат, уши прижаты к голове. Его суперспособность была не для боёв. Его суперспособность была для расследований, для того, чтобы сидеть в засаде и ждать, пока преступник сам себя выдаст. А не для того, чтобы смотреть, как принцесса Эдении дерётся с монстром, у которого вместо рук лезвия. — Почему они дерутся? — спросил Рэй, и в его голосе не было страха — только недоумение. Он стоял на верхней ступеньке лестницы, обхватив лапами перила, и смотрел вниз, на Китану и Бараку, которые кружили по комнате, как два голодных зверя в одной клетке. — Они что, не могут просто поговорить? — Нет, — ответила Ли Мей, заслоняя его собой. Она стояла на лестнице, на три ступеньки ниже, и её рука лежала на мече. — Не могут. — Мне страшно, — сказал Бао. Он стоял у окна, вжавшись спиной в подоконник, и его жёлтые глаза — большие, с вертикальными зрачками — смотрели на драку с таким выражением, будто он видел конец света. Вдруг лезвие Бараки вылетело из его руки — или не вылетело, а оторвалось, отбитое ударом Китаны, и, вращаясь, как пропеллер, понеслось через комнату. Оно летело не в стену, не в потолок, не в пол — оно летело прямо в Рэя. — РЭЙ! — закричала Ли Мей, но она была слишком далеко. Лезвие было слишком быстрым. Рэй смотрел на него — на этот кусок металла, который нёсся к нему, чтобы убить, — и не мог пошевелиться. В голове у него было пусто. Ни страха, ни мыслей, ни даже той самой паники, которая заставляет людей бежать, спасая свою жизнь. Только пустота. И где-то далеко — голос Ли Мей, которая кричала его имя. Но в ту же секунду что-то произошло. Бао сорвался с места. Он не думал — он просто сделал. Его тело, тренированное сотнями игр в лесу, где он прятался от своих друзей, становясь невидимым, среагировало быстрее, чем мозг. Он прыгнул — не в сторону, не назад, а вперёд, прямо под лезвие, и закрыл собой Рэя. Лезвие ударило его в плечо. Кровь брызнула во все стороны — яркая, алая, почти чёрная в багровом свете двух лун. Бао закричал — не от боли, от удивления — и упал на колени, схватившись за рану. Лезвие торчало из его плеча, дрожа в такт его дыханию. — Бао! — закричал Рэй, бросаясь к нему. Лю Цзянь, который до этого стоял в стороне и ждал момента, рванул к Бараке. Его посох, сверкая навершием с красным камнем, описал дугу и врезался в голову таркатана с такой силой, что тот отлетел к стене, пробив её головой. — УХОДИТЕ! — крикнул Лю Кан, загораживая проход к лестнице. Дети, не сговариваясь, бросились наверх. Кто-то бежал, кто-то полз, кто-то просто падал, но их поднимали и тащили дальше. Алиса, Дэн, Лео, Тиг, Яра, Мила — все они скрылись в темноте второго этажа, оставив внизу только тех, кто мог защитить. — Рэй! — Ли Мей схватила его за шкирку и оттащила от Бао. — Наверх! Быстро! — Но Бао! — закричал Рэй, вырываясь. — Бао я вытащу! Иди! Рэй не стал спорить. Он побежал наверх, перепрыгивая через две ступеньки, и скрылся в темноте коридора. Ли Мей опустилась на колени рядом с Бао. Лезвие торчало из его плеча, и кровь текла по его руке, капая на пол. — Терпи, — сказала она и, схватившись за лезвие, вырвала его одним движением. Бао заорал — так, как орут, когда боль становится невыносимой, когда она заполняет всё тело, не оставляя места даже для дыхания. Но он не потерял сознание. Он смотрел на Ли Мей мокрыми от слёз глазами и повторял: — Я не хотел... я просто... он был рядом... я не хотел... — Молчи, — сказала Ли Мей, разрывая свою рубашку на полосы и перевязывая рану. — Молчи и не двигайся. Внизу Барака поднимался на ноги, отряхиваясь, как пёс после драки. Его голова была рассечена, но кровь уже запеклась, и рана выглядела старой, хотя ей было всего несколько секунд. — Вы все умрёте, — сказал он, и его голос был спокойным, почти ласковым. — Сегодня. Здесь. — Умрёшь ты, — ответил Лю Кан, вынимая меч. — Посмотрим, — ухмыльнулся Барака. И снова бросился в бой. Соня Блейд не стала ждать, пока Барака поднимется после удара Лю Кана. Её рука метнулась к поясу, пальцы сомкнулись вокруг энергетического кольца — того самого оружия, которое она использовала в сотнях боёв против сил Внешнего Мира. Кольцо засветилось голубым, загудело, и она метнула его в таркатана. Барака даже не взглянул в её сторону. Он просто ушёл в сторону — плавно, как кошка, которую не учат уклоняться, потому что она умеет это с рождения. Кольцо просвистело мимо его уха, ударилось в стену и, рассыпавшись на тысячи голубых искр, исчезло. — Медленно, — прохрипел Барака, скаля лезвия. — Ты медленнее, чем в прошлый раз, Соня. Стареешь. Соня зарычала, но не успела ответить. Лю Кан шагнул вперёд, выбросив вперёд обе руки. Между его ладонями вспыхнул огонь — сначала маленький, размером с теннисный мяч, потом он начал расти, пульсировать, наливаться багровым светом. В воздухе запахло озоном и жжёной плотью. Дети, которые смотрели с верхней площадки лестницы, прижались к стене, зажимая уши. Файрбол вырвался из рук Лю Кана с рёвом, похожим на крик дракона. Огненный шар летел прямо в грудь Бараки, оставляя за собой шлейф искр и дыма . На этот раз таркатан не успел. Шар ударил его в плечо, разорвался на сотни мелких языков пламени, которые облепили его кожу, зашипели, задымились. Барака заорал — не от боли, таркатаны вообще почти не чувствуют боли, а от ярости. Он отступил на шаг, сбивая пламя с плеча лезвиями, и его жёлтые глаза, полные ненависти, впились в Лю Кана. — Ауч... — сказал он, и в этом "ауч" не было ничего от боли — только насмешка. — Ауч, ауч. Ты меня напугал, монах. Прямо до смерти. Он ухмыльнулся, обнажив иглы, и его лицо — уродливое, покрытое шрамами и костяными наростами — стало ещё страшнее. Рэй, который до этого стоял на верхней ступеньке, обхватив лапами перила, вдруг сорвался с места. Его глаза горели, зубы были оскалены, грива топорщилась в разные стороны. Он не думал — он просто делал. Он бежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, чтобы вцепиться в Бараку, укусить его, остановить, спасти. — РЭЙ! — закричала Ли Мей, но она была слишком далеко. — НЕ ЛЕЗЬ, ПОЖАЛУЙСТА! — Лю Цзянь схватил львёнка за шкирку, когда тот уже почти добежал до таркатана. Рэй забился в его руках, как рыба на крючке, но монах не отпустил. Он прижал его к себе, чувствуя, как бьётся маленькое сердце где-то под рёбрами. — Ты что, с ума сошёл? Он тебя порвёт! — Отпустите! — заорал Рэй, дрыгая ногами. — Я его укушу! Как того, на фестивале! — Тот был человеком, — сказал Лю Цзянь, не разжимая рук. — А это — таркатан. У него вместо рук лезвия. Укусить его — всё равно что лизнуть бензопилу. Рэй затих. Он смотрел на Бараку, на его лезвия, на его жёлтые глаза, на его ухмылку — и вдруг понял: Лю Цзянь прав. Он не сможет его победить. Не сейчас. Не один. Джакс, который до этого стоял у стены, сжимая и разжимая свои металлические кулаки, рванул с места. Его сапоги гулко ударили по деревянному полу, и он — огромный, тяжёлый — нёсся на Бараку, как локомотив, у которого отказали тормоза. Таркатан попытался уклониться, но куда там. Джакс схватил его за плечи, приподнял над землёй, и его железные пальцы — холодные, безжалостные — сжались на костяных наростах. Барака взвыл — в этот раз от боли, потому что Джакс не просто держал его — он давил. Давил так, что трещали кости. — Ты... — прохрипел Барака, дрыгая ногами в воздухе. — Молчи, — сказал Джакс, и его голос был спокойным, как у человека, который собирается сделать скучную работу. — Сейчас будет больно. Он ударил. Раз. Другой. Третий. Его металлические кулаки врезались в лицо таркатана, в грудь, в живот, в плечи. Каждый удар сопровождался хрустом — ломались кости, трескались костяные наросты, летели во все стороны осколки. Джакс не останавливался. Он избивал Бараку так, как избивают преступников, которые украли чужое детство — без жалости, без сомнений, без капли сострадания. А потом он размахнулся и швырнул таркатана в стену. Дом вздрогнул. Стена затрещала, пошла трещинами, из которых посыпалась штукатурка и мелкие камни. Барака сполз на пол, оставляя на дереве кровавые разводы. Его лезвия — те, что ещё не сломались, — скрежетали по доскам, оставляя глубокие борозды. — Агрх... — прорычал он, пытаясь подняться. Он встал на четвереньки, потом на колени, потом выпрямился, шатаясь, как пьяный. Кровь текла из разбитого рта, из рассечённой брови, из уха, которого больше не было. Один глаз заплыл, второй — жёлтый, бешеный — смотрел на Джакса с такой ненавистью, что, казалось, вот-вот загорится. — Я... — сказал он хрипя, и каждое слово давалось ему с трудом. — Я расскажу Шао Кану... про вашу базу. Где вы... где вы прячетесь. Он придёт... он всех вас... перебьёт... Он не договорил. Потому что Лю Цзянь уже стоял над ним. Монах поставил ногу на голову Бараки — не грубо, но так, что таркатан не мог пошевелиться. Подошва его сандалии — старой, потёртой, подвязанной верёвками — касалась костяного нароста на затылке, и от этого прикосновения по телу Бараки пробежала дрожь. — Только попробуй вякнуть этим червям, — сказал Лю Цзянь, и его голос был тихим, спокойным, почти ласковым. — Иначе живым отсюда не выберешься. Он нажал чуть сильнее, и Барака застонал. — Ты понял меня? Таркатан молчал. — Я спросил: ты понял меня? — Да, — прохрипел Барака, и в этом «да» не было покорности — только страх. Тот самый страх, который он сам вселял в других, теперь вселили в него. Лю Цзянь убрал ногу. — Убирайся, — сказал он. — И не возвращайся. Барака поднялся, шатаясь, и побрёл к двери — той самой, которую выломал несколько минут назад. Остановился на пороге, обернулся. Его глаза — один живой, второй заплывший — смотрели на детей, на взрослых, на тех, кто только что избил его и унизил. — Вы пожалеете, — сказал он. — Все вы. — Проваливай, — сказал Джакс. Таркатан развернулся и вышел в ночь. Его шаги — тяжёлые, шаркающие — затихли вдали. Дети выдохнули. Кто-то заплакал, кто-то засмеялся, кто-то просто стоял и смотрел в одну точку, не в силах пошевелиться. Алиса, которая всё это время прижималась к Дэну, уткнулась лицом ему в плечо и разрыдалась. Дэн обнял её, погладил по голове и что-то прошептал — неразборчиво, успокаивающе. Рэй, которого Лю Цзянь наконец отпустил, стоял на лестнице, обхватив лапами перила, и смотрел на дверь, за которой исчез Барака. Его грива была взъерошена, глаза — красные от напряжения, но он не плакал. — Ты как? — спросил Чит, подходя к нему. — Нормально, — ответил Рэй. — А он? — Кто? — Бао. Чит посмотрел туда, где Бао сидел на полу, привалившись спиной к стене, и Ли Мей перевязывала его плечо. Кровь уже почти не текла, но рана была глубокой, и Бао было больно. — Выживет, — сказал Чит. — Ты его спас. — Не я, — ответил Рэй. — Он меня. Он посмотрел на свои лапы — маленькие, дрожащие, без когтей, которые могли бы защитить. — Я бесполезен, — сказал он. — Нет, — ответил Чит. — Ты смелый. Это важнее. Лю Кан подошёл к Лю Цзяню. Они стояли рядом, глядя на дверь, на ночь, на две луны, которые висели в багровом небе, как два глаза мёртвого великана. — Он вернётся, — сказал Лю Кан. — Знаю, — ответил Лю Цзянь. — С подкреплением. — Знаю. — И что будем делать? Лю Цзянь посмотрел на детей — на Рэя, на Чита, на Бао, на остальных. На тех, кто предал, и на тех, кого предали. На тех, кто плакал, и на тех, кто сдерживал слёзы. — Будем готовиться, — сказал он.