Глава 8: Ашра в Мире Животных

Рейден стоял у окна, глядя на лес, который чернел за стёклами избушки. Две луны Внешнего Мира висели низко, их багровый и бледно-сиреневый свет падал на чёрные стволы деревьев, делая их похожими на застывшие молнии. В лесу было тихо. Слишком тихо. Даже ветер, который обычно выл в кронах, затих, как будто природа затаила дыхание, боясь спугнуть то, что пряталось в темноте. — Хм... — сказал Рейден, и в этом коротком звуке было столько усталости, сколько бывает у человека, который нёс на плечах тяжесть миров и вдруг понял, что сил осталось только на то, чтобы вздохнуть. — Тот мир остался без защиты. — А как же Шериф Лабрадор, офицер Доби, офицер Папийон и Шериф Кейн Корсо? — спросила Ли Мей, отрываясь от перевязки Бао. — Пусть они защищают. У них есть оружие, опыт, они знают город. — Этого недостаточно, — ответил Рейден, не оборачиваясь. — Они ловят грабителей и хулиганов. Против сил Преисподней у них нет шансов. Шериф Кейн — хороший пёс, сильный, но он смертен. Доби тоже. Папийон вообще новичок. Они продержатся час, может быть, два, если повезёт. А потом их сметут. Он замолчал, провёл пальцем по подоконнику, стирая невидимую пыль. — Надо нанять одного бойца, — сказал он наконец. — Того, кто сможет защитить город. Силы демоницы из Преисподни очень сильны. Смертные с ними не справятся. Нужен тот, кто сам прошёл через ад и вернулся. — А что насчёт Ашры? — спросил Лю Кан, откладывая меч в сторону. Он сидел на лавке, вытянув ноги, и смотрел на потолок, где трещины складывались в причудливые узоры, напоминавшие карту незнакомого мира. — Можно и Бо Рай Чо, — добавил Лю Цзянь. — Он сильный. — Ага, — усмехнулся Лю Кан. — Охранником пивнушки пойдёт. Алкоголь в надёжных руках будет. Все заценили шутку. Кто-то фыркнул, кто-то улыбнулся, кто-то — наверное, Чит — даже засмеялся. Напряжение, которое висело в комнате последние несколько часов, чуть спало, и воздух стал легче. Даже Ли Мей, всегда такая серьёзная, позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку. — Бо Рай Чо, — сказала она, качая головой. — Он, конечно, хороший учитель. Но его методы... специфические. Не думаю, что жители вашего города обрадуются, если их главным защитником станет пьяница, который спит под кустом и по утрам тренируется в обнимку с флягой. — Зато весёлый, — заметил Лю Цзянь. — Весёлый — это не синоним надёжного, — ответила Ли Мей. — Бо Рай Чо надёжный, — сказал Лю Кан, и его голос стал серьёзным. — Я видел, как он дерётся. Он может показаться неуклюжим, медленным, даже смешным. Но когда дело доходит до боя... — он замолчал, подбирая слова, — ...он становится другим. Быстрым, как змея. Сильным, как бык. Он дрался с самим Шан Цзуном и остался жив. — А Ашра? — спросил Рэй, который сидел на лестнице, обхватив колени лапами, и слушал разговор взрослых. Все посмотрели на него. Он был маленьким, его грива — рыжая, пушистая — топорщилась в разные стороны, и он выглядел таким беззащитным, таким хрупким, что у Ли Мей сжалось сердце. — Ашра... — Рейден повернулся к нему. В его глазах — белых, светящихся — мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Ашра — не человек. Она демон. Точнее, была демоном. Она прошла через Преисподню и вернулась другим существом — не человеком, не демоном, а чем-то средним. Её силы велики, но они зависят от того, на чьей она стороне. — Она на нашей? — спросил Чит. — Она на стороне тех, кто платит, — ответил Рейден. — Или тех, кто ей интересен. Я не знаю, какая у неё сейчас мотивация. Но если она согласится защищать ваш мир — он будет в безопасности. — А если не согласится? — спросил Лео. — Тогда придётся искать другого, — ответил Рейден. — Или надеяться, что вы вернётесь достаточно быстро, чтобы спасти своих близких. Он снова повернулся к окну, глядя на лес, который чернел за стеклом, как бесконечная, бездонная пропасть. — Я поговорю с ней, — сказал он. — Когда всё закончится здесь. — А когда здесь всё закончится? — спросил Бао, потирая перевязанное плечо. Рейден не ответил. Он смотрел на две луны, висевшие над чёрным лесом, и думал о том, что война — это не спринт. Это марафон, который длится веками. И кто знает, сколько ещё предстоит бежать. Рейден стоял на вершине чёрной скалы, возвышавшейся над джунглями Внешнего Мира, и смотрел вниз. Там, среди деревьев с пепельной листвой, мелькал белый силуэт. Ашра. Она двигалась плавно, как призрак, почти не касаясь земли, и её одежды — белые, переливающиеся перламутром — колыхались на ветру, который здесь дул всегда, даже когда не было ветра. Её шляпа — огромная, белая, похожая на те, что носят японские жрецы, — была низко надвинута на глаза, и из-под неё было видно только её лицо: бледное, с острыми скулами и тонкими губами, которые сейчас были сжаты в лёгкую, едва заметную усмешку. В руке она держала Крисс — изогнутый меч, который блестел в багровом свете двух лун. Рейден спустился вниз. Он не прыгнул, не полетел — он просто шагнул с края скалы и оказался на земле, как будто расстояние не имело для него значения. Вокруг него вспыхнули голубые искры, погасли, и он пошёл к Ашре, не скрываясь, не крадучись. — Бог Грома, — сказала Ашра, когда он подошёл достаточно близко. Её голос был тихим, мелодичным, но в нём чувствовался холод, который пробирал до костей. Она не обернулась. Она смотрела куда-то вдаль, где за джунглями виднелись шпили дворца Шао Кана. — Ну и что тебе надо? Она знала, зачем он пришёл. Она всегда знала. Но ей нравилось, когда просили. — Мы предлагаем тебе работу, — сказал Рейден, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который делает предложение, от которого невозможно отказаться. Ашра медленно повернулась. Её глаза — тёмные, глубокие, с длинными ресницами — смотрели на него с интересом, но без удивления. На её губах заиграла улыбка — тонкая, почти невидимая, но от неё становилось не по себе. — О, работа, — протянула она, и в её голосе зазвучала ирония. Она скрестила руки на груди, и Крисс блеснул в её ладони, отражая багровый свет. — Ну что же, докладывай. Что за работа? Рейден подошёл ближе, остановился в нескольких метрах от неё. Его мантия — тёмно-синяя, расшитая серебряными молниями — почти не шевелилась, хотя ветер трепал её края. Его глаза — белые, светящиеся — смотрели на неё без страха. — Хм... — он сделал паузу, собираясь с мыслями, — хорошо. Ты должна защитить город BabyBus. Ашра замерла. Её брови — тонкие, изогнутые — чуть приподнялись. Она переспросила, будто не поверила своим ушам: — Ха. BabyBus? Что за название... Так... Baby — это детский. А Bus — автобус. Детский автобус? Ха-ха-ха! Она рассмеялась. Смех её был тихим, но в нём слышалось искреннее удивление. Она провела пальцем по лезвию Крисса, и тот зазвенел, как колокольчик. — Что за название странное? Так ладно, и что дальше? — Но! — Рейден поднял палец, и Ашра замолчала. — Там есть несколько минусов. Ашра наклонила голову набок, как птица, которая услышала незнакомый звук. Её глаза сузились. — Так... Что за минусы? Рейден начал диктовать, чётко и без лишних эмоций, как учитель, который объясняет правила игры новичкам: — Там нет людей. Вообще. Только антропоморфные животные. Говорящие. В одежде. И они не привыкли к демонам, особенно к тем, кто называет себя «очищенными». Ашра усмехнулась. — И всё? — Не всё, — продолжил Рейден. — Там есть злодеи. Арнольд — лис-фенек, директор Академии суперзлодеев. Хитрый, технически подкованный, но слабый в прямом бою. Волк — тот самый, который даёт детям конфеты с ядом. Его недавно избили, но он может вернуться. И Антел — клон Китаны, наполовину таркатанка, наполовину человек. Психически нестабильна и очень опасна. — И всё? — переспросила Ашра, и её голос прозвучал скучающе. Она снова скрестила руки на груди, и Крисс описал в воздухе короткую дугу, сверкнув, как молния. — Ладно. Она посмотрела на Рейдена. В её глазах — тёмных, глубоких — горел интерес. — Сколько платишь? — Пять тысяч монет, — ответил Рейден. Ашра задумалась на секунду. Потом кивнула — один раз, резко, как рубанула. — Договорились, — сказала она и протянула руку. — И куда идти? Рейден не взял её за руку — боги не пожимают лапы демонам. Он просто поднял руку, и в воздухе перед ними открылся портал. Серый, пульсирующий, с краями, которые переливались всеми оттенками багрового и фиолетового. Из него повеяло теплом — не адским жаром, а обычным, земным теплом, пахнущим травой и солнцем. Ашра шагнула в портал, даже не оглянувшись. Она оказалась в парке. Солнце светило ярко — ярче, чем в любом из миров, которые она помнила. Небо было голубым, с белыми облаками, которые плыли куда-то на восток, и птицы пели — громко, заливисто, как будто радовались каждому новому дню. Вокруг росли деревья с зелёными, живыми листьями, по дорожкам бегали дети — говорящие звери, с лапами и хвостами, в ярких одеждах, с воздушными шарами и мороженым в руках. Они смеялись. Они не знали страха. Ашра медленно прошла по дорожке, её белое кимоно колыхалось на ветру, широкополая шляпа отбрасывала тень на лицо. Люди — антропоморфные животные — оглядывались на неё с любопытством и опаской, но никто не заговаривал. Она выглядела чужой. И она была чужой. Она залезла на статую. Это был бронзовый слон в центре фонтана — тот самый, который Рэй видел в тот день, когда предательство разбило его сердце. Слон стоял на четырёх ногах, задрав хобот вверх, из которого била струя воды, сверкавшая на солнце. Ашра вскарабкалась на его спину, поставила ногу на его голову и подняла Крисс к небу. — ЗЕМЛЯНЕ! — закричала она, и её голос разнёсся по парку, отразившись от стен, от домов, от прилавков, от лиц людей. Дети замерли. Взрослые обернулись. Продавцы перестали зазывать покупателей. Даже птицы замолчали, испуганные этим криком. — Я ДЕМОНИЦА АШРА! — продолжила она, и её голос стал тише, но в нём появилась такая сила, что у тех, кто стоял ближе, подкосились ноги. — И Я НОВАЯ ЗАЩИТНИЦА ЭТОГО ГОРОДА! Она опустила Крисс, и лезвие блеснуло на солнце, как ослепительная улыбка. Её глаза — тёмные, глубокие — обвели толпу, и в них не было ни злобы, ни радости. Только пустота. И что-то ещё — может быть, усталость. Может быть, надежда. Или её тень. — Я буду убивать тех, кто посмеет причинить вам вред, — сказала она. — Буду резать их этим мечом. Буду сжигать их светом. Буду отправлять их души туда, откуда пришла я. Она замолчала. Толпа стояла, не двигаясь. Кто-то плакал. Кто-то молился — тем богам, в которых не верил, но сейчас готов был поверить. — Вопросы? — спросила Ашра. Маленький щенок — Додо, племянник Шерифа Лабрадора — поднял лапу. — А вы добрая? — спросил он. Ашра посмотрела на него. На его огромные уши, на его любопытные глаза, на его хвост, который вилял, как антенна, ловящая сигнал. — Нет, — ответила она. — Но я справедливая. Она спрыгнула со статуи, приземлилась на ноги, бесшумно, как кошка, и пошла к выходу из парка. — А куда вы идёте? — крикнул кто-то ей вслед. — Патрулировать, — бросила она через плечо. — В городе неспокойно. Я чувствую. Она ушла. Её белое кимоно скрылось за поворотом, и площадь выдохнула — как один человек, который задержал дыхание и не знал, сколько сможет не дышать. — Странная, — сказал кто-то. — Страшная, — ответил другой. — Но, кажется, она на нашей стороне, — сказал третий. Ашра шла по улицам города, и люди расступались перед ней, как вода перед носом корабля. Она не смотрела на них. Она смотрела вперёд — туда, где за домами виднелись крыши, где, наверное, жили те, кто нуждался в её защите. — BabyBus, — прошептала она, и в её голосе послышалась лёгкая усмешка. — Странное название. Но город красивый. Она остановилась у здания полиции. Шериф Лабрадор стоял на крыльце, скрестив руки на груди. Его квадратная голова была повёрнута к ней, и в его глазах — карих, усталых — застыла тревога. — Вы Ашра? — спросил он. — Да, — ответила она. — Я Шериф Лабрадор, — сказал он, не протягивая лапы. — Нам сказали, что вы будете защищать город. — Да, — повторила она. — И как вы собираетесь это делать? Ашра посмотрела на него. На его значок, на его кобуру, на его форму, которая была такой же синей, как небо над головой. — Как умею, — ответила она. — Не мешайте. Она прошла мимо него, вошла в здание, и дверь закрылась за ней с глухим стуком. Шериф остался стоять на крыльце. Он смотрел на дверь и думал о том, что этот день изменит всё. — Добро пожаловать в BabyBus, — сказал он тихо. Никто не ответил. К ней подошла Офицер Папийон. Она появилась из-за угла полицейского участка бесшумно, как настоящая бабочка, чьё имя носила. Её форма была такой же тёмно-синей, как у Шерифа и Доби, но сидела она иначе — на ней было платье вместо брюк, с юбкой, которая доходила почти до колен и позволяла двигаться свободно, не сковывая движений. На груди — значок в виде лапы, отполированный до блеска, на поясе — кобура, рация и маленькая сумочка, в которой, наверное, лежало что-то важное, но что именно, никто не знал. Её шерсть была розовой — не ярко-розовой, как у Милины, а нежной, пастельной, как лепестки сакуры весной, когда они только начинают опадать. Уши — огромные, треугольные, похожие на крылья бабочки, отсюда и её имя — торчали в стороны и постоянно двигались, ловя малейшие шорохи. Глаза — тёмные, блестящие — смотрели на Ашру с подозрением, но без страха. Она была новенькой, но уже успела зарекомендовать себя как толкового полицейского, который не боится браться за сложные дела. — Что вам? — спросила она строго, положив лапу на кобуру. Не для того, чтобы угрожать — для того, чтобы показать, что она готова к любым неожиданностям. Ашра смотрела на неё сверху вниз — с высоты своего роста, с высоты своего статуса, с высоты своих тысяч лет. Её шляпа — огромная, белая — отбрасывала тень на лицо, и глаза её были почти не видны. — Говори, — сказала она, и её голос был тихим, но в этой тишине слышалась сила, от которой у Папийон зачесались уши. — Тут в городе намечается фестиваль, — сказала офицер, чуть расслабляя хватку на кобуре. — Мы должны обеспечить безопасность. Шериф попросил меня сообщить вам, чтобы вы были в курсе. — Фестиваль? — переспросила Ашра, и её брови — тонкие, изогнутые — чуть приподнялись. Она подняла голову к небу и крикнула так, что Папийон невольно зажала уши лапами: — РЕЙДЕН!!! — Что такое? — раздался голос сверху. Глубокий, раскатистый, как гром, который никак не может найти грозу. Голос шёл из ниоткуда — или из облака, которое проплывало над их головами, белое, пушистое, похожее на огромный ком ваты. — Что за фестиваль? — спросила Ашра, и в её голосе послышалось раздражение. — Меня наняли защищать город, а не торчать на праздниках. Голос Рейдена прозвучал теперь сзади — будто он прошёл сквозь стену, хотя никто не видел, чтобы он двигался. — Это Лю Цзянь, — сказал бог, и в его голосе послышалась лёгкая усталость. — Он придумал. Дети скучают по дому, он решил устроить им праздник. — Рейден, ты с кем базаришь там? — донёсся голос Лю Цзяня из ниоткуда. Похоже, они использовали какой-то магический канал связи, и звук прорывался сквозь реальность, как вода сквозь трещину в плотине. — С Ашрой, — ответил Рейден, не повышая голоса. — А, ну да, — сказал Лю Цзянь, и в его голосе послышалась усмешка. — Скажи ей, что фестиваль будет весёлый. С аттракционами, сладкой ватой и кольцебросом. Она, может, даже выиграет плюшевого слона. Ашра поморщилась. Она не любила, когда над ней шутили. Особенно когда шутили смертные, которые не видели того, что видела она. — Че за фестиваль? — повторила она, обращаясь уже к Рейдену. — Опять? — Опять, — подтвердил Рейден. Сверху, с крыши полицейского участка, раздался ещё один голос. Ли Мей. — Опять фестиваль?! — крикнула она, и в её голосе послышалось такое же раздражение, как у Ашры. — Сколько их ещё будет? У вас там фетиш на фестивали, что ли? Ашра подняла голову и увидела Ли Мей, которая сидела на краю крыши, свесив ноги вниз, и смотрела на город с высоты. Её тёмно-синяя туника была испачкана пылью, волосы растрёпаны, но в глазах горел огонь — тот самый, который она прятала от всех. — Эй, ты, — сказала Ашра, обращаясь к Папийон. — Как там тебя... ну, розовая собака... Сколько у вас там ещё будут фестивали? — Не знаю, — ответила Папийон, пожимая плечами. — Мы любим праздники. Это поднимает настроение. — Настроение, — повторила Ашра, и в её голосе послышалась усмешка. — У вас, я смотрю, жизнь — сплошной праздник. — А у вас? — спросила Папийон, и её уши — огромные, розовые — чуть опустились. — У меня — работа, — ответила Ашра. — Работа и смерть. Она отвернулась и пошла прочь, не оглядываясь. — Стойте! — крикнула Папийон ей вслед. — Вы придёте на фестиваль? Нам нужна защита. Ашра остановилась. Не обернулась. — Посмотрю на вашу сладкую вату, — сказала она. — Если успею. И пошла дальше, а её белое кимоно колыхалось на ветру, как знамя, которое никто не поднимал. — Странная, — сказала Папийон, глядя ей вслед. — Да, — ответил Рейден, появляясь рядом с ней. — Но она своё дело знает. — А вы? — спросила Папийон, поворачиваясь к нему. — Вы придёте? — У меня другие дела, — ответил бог и исчез. Папийон осталась стоять на крыльце полицейского участка, глядя на пустую улицу, где ещё минуту назад стояла демоница в белом. — Странный день, — сказала она себе под нос и пошла оформлять протоколы. А где-то в городе, на крыше старого здания, Ашра сидела, глядя на закат. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в розовые и золотистые тона — такие же, как шерсть той странной собаки, которая задавала ей вопросы о фестивалях. — BabyBus, — прошептала она. — Детский автобус. Странное место. Она вздохнула, достала Крисс и начала точить его о камень, думая о том, что этот город, возможно, не такой уж плохой. По крайней мере, здесь есть фестивали. И сладкая вата. И плюшевые слоны, которых можно выиграть в кольцеброс. — Может, схожу, — сказала она себе. — Если успею. Но она знала: она успеет. Потому что у демонов, которые когда-то прошли через Преисподню, времени всегда много. — Ближе к вечеру Ашра пришла на фестиваль. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая город в розовые и золотистые тона, а воздух был наполнен запахами сладкой ваты, жареных пончиков и цветов. Люди смеялись, дети бегали между прилавками, и никто не обращал внимания на белую фигуру, которая появилась на главной аллее парка. На плече у неё был меч — длинный, изогнутый как полумесяц, Крисс. Он тускло поблёскивал в лучах заходящего солнца, но лезвие его было острее любого взгляда. Дети окружили её почти сразу. Маленькие, юркие, с огромными глазами и любопытными мордочками, они тянули к ней лапы, дёргали за подол белого кимоно и наперебой задавали вопросы. Ашра смотрела на них сверху вниз — с высоты своего роста, с высоты своих тысяч лет. Её шляпа была надвинута на глаза, и лица почти не было видно. — Извините, дети, но мне сейчас не до вас, — сказала она, и её голос был тихим, но в нём слышалась сталь. Она щёлкнула пальцами, и белый дым окутал её фигуру. Когда он рассеялся, Ашра уже сидела на крыше сцены — высокой деревянной конструкции, украшенной разноцветными флажками и гирляндами. Отсюда был виден весь парк: прилавки, аттракционы, фонтан с бронзовым слоном, и люди — сотни людей, которые смеялись и не знали, что где-то там, за гранью миров, идёт война. Она села, скрестив ноги, положила Крисс на колени и закрыла глаза. Меч на её коленях тускло светился в сумерках, как будто внутри него тлел огонь. — Слезай оттуда! — раздался голос снизу. Ашра открыла один глаз. Внизу, у самой сцены, стоял офицер Доби. Его форма была безупречна, как всегда — тёмно-синяя, с блестящим значком на груди и туго затянутым ремнём. Лапы его были скрещены на груди, а взгляд — жёсткий, непроницаемый. — А если не слезу? — спросила Ашра, и в её голосе послышалась лёгкая усмешка. — Я тебя арестую, — сказал Доби, и его голос прозвучал так, будто он объявлял приговор. — Утютю, как боюсь, — ответила Ашра, и её губы чуть приподнялись в улыбке. — Идёшь ты сюда, пёсик. Доби разозлился. Его шерсть — короткая, чёрная, с подпалинами на морде и лапах — встала дыбом, а уши прижались к голове. — Я не питбуль, — сказал он обиженно. — Я доберман. — Да какая разница, — ответила Ашра, перекладывая Крисс с колен на плечо. — Слезай, кому говорю! — заорал Доби и прыгнул. Он не долетел. Ашра просто подняла руку, и невидимая сила отбросила его назад, на землю. Он приземлился на лапы, как кот, и зашипел от злости. — Не, — сказала Ашра, качая головой. Доби, не сдаваясь, полез на крышу. Он карабкался по деревянным опорам, цепляясь когтями за шершавые доски, и его лицо было красным от напряжения. Ашра смотрела на него сверху вниз, и в её глазах — тёмных, глубоких — горело что-то, похожее на уважение. — А ты упрямый, — сказала она. — Я — полицейский, — ответил Доби, подтягиваясь на руках. — Это моя работа. Он уже почти добрался до края сцены, когда Ашра взлетела. Она не прыгнула — она просто оторвалась от крыши, как лист, подхваченный ветром, и зависла в воздухе, раскинув руки в стороны. Её белое кимоно развевалось, как знамя, а Крисс в её руке сверкнул, отражая закатное солнце. — Поймай, давай, — сказала она, глядя на Доби сверху вниз. — Чтоб тебя демон побрал... — выдохнул Доби, повисая на краю сцены. — Э-э... я как бы и есть демон, — ответила Ашра, опускаясь обратно. Она приземлилась на сцену, легко, как пушинка, и села на край, свесив ноги вниз. Доби, который наконец забрался наверх, стоял рядом, тяжело дыша, и смотрел на неё с ненавистью и восхищением одновременно. — Слушай, пёс, — сказала Ашра, глядя на закат. — Иди работай. Я здесь, чтобы защищать, а не веселиться. Если будет угроза — узнаешь. А пока... Она махнула рукой, и Доби, не успев даже охнуть, оказался внизу, на земле. Целый и невредимый, но сбитый с толку. — Чтоб тебя... — прошептал он, отряхивая форму, и пошёл прочь. Ашра осталась сидеть на сцене, глядя на закат, который медленно угасал, уступая место ночи. В её руках Крисс тускло светился, как звезда, которая зажглась слишком рано. Где-то в толпе, у прилавка с мороженым, Чит смотрел на неё и думал о том, что этот мир становится всё страннее. Ашра сидела и ждала. Чего — она не знала сама. Но она знала: рано или поздно угроза придёт. И тогда её меч запоёт. На фестиваль пришли Антел и Арнольд. Появились они не из портала, не из тени, а просто из толпы, как будто всё это время были здесь, смешивались с обычными людьми, ели мороженое и радовались жизни. Но когда они вышли на открытое пространство перед сценой, их лица — одно с безумной улыбкой, второе с хитрой, лисьей усмешкой — стали другими. Теперь они не скрывались. — Ну что же, — сказала Антел, разводя руками в стороны, как крылья, и её голос был громким, театральным, рассчитанным на толпу, которая начала расступаться, освобождая им место, — вы все мои. Все, кто здесь, все, кто смеялся, все, кто веселился. Вы даже не знаете, что ваши праздники скоро закончатся. Арнольд стоял рядом, скрестив лапы на груди, и его огромные уши — локаторы — двигались в такт его мыслям, улавливая каждый шорох, каждый вздох, каждое движение полицейских, которые уже начали окружать площадь. — А это что за дауны? — спросила Ашра. Она сидела на крыше сцены, свесив ноги вниз, и смотрела на Антел и Арнольда с таким выражением, с каким смотрят на насекомых, которые случайно залетели в комнату и теперь бестолково бьются о стекло. Её Крисс, изогнутый и тускло светящийся в сумерках, лежал на коленях, и она лениво перебирала пальцами по его рукояти. Потом она спрыгнула. Не полетела — нет, она именно спрыгнула, приземлившись на ноги, бесшумно, как призрак. И пошла к ним. Не торопясь, не угрожающе, просто шла, рассекая толпу, которая расступалась перед ней, как вода перед носом корабля. — Стоять!!! — рявкнула Ашра, и её голос — негромкий, но такой, что его услышали даже те, кто стоял на другом конце площади, — заставил Антел замереть на полшага. — Пропуск. — Че? — переспросил Арнольд, и его лисья морда вытянулась от удивления. — А ты ещё кто? — Я демоница Ашра, — ответила та, и в её голосе послышалась лёгкая, едва заметная усмешка. — Новая защитница этого города. И если вы не уйдёте по-хорошему... Она не договорила. Её глаза — тёмные, глубокие — встретились с глазами Антел, и в них не было страха. Только пустота. И что-то ещё — может быть, скука. А может быть, разочарование от того, что эти двое не стоят её меча. — Мы великие злодеи, — сказала Антел, и её голос дрогнул. Она не ожидала встретить здесь демона. Она ожидала полицейских, которые боятся её имени. Она ожидала детей, которые плачут при виде её улыбки. Но не это. — Вау... — протянула Ашра, и в её голосе послышался сарказм, такой густой, что его можно было намазывать на хлеб. — Вау-вау-вау. Она остановилась в нескольких метрах от них, заложив руки за спину, и склонила голову набок — как птица, которая услышала незнакомый звук. — Если вы злые, значит, вы злодеи? — спросила она. — Типо корчите рыла злыми, значит, типо злодеи? Ха-ха. — Что ты понимаешь? — сказал Арнольд, и его уши дёрнулись. — Мы настоящие злодеи! У нас есть план! У нас есть цели! Мы... — Ой, а ты как будто знаешь, чем отличаются реальные злодеи от ненастоящих, — перебила его Ашра, и её голос стал тише, но в этой тишине слышалась такая сила, что Арнольд замолчал на полуслове. — Че тут знать-то? Она сделала шаг вперёд. Антел и Арнольд отступили. — Реальные злодеи, — сказала Ашра, и её глаза потемнели, стали глубже, как бездонные колодцы, — держат всё в сердце. Когда их предают. Когда у них нет выбора, кроме как идти на сторону зла. Они не корчат лица. Они ходят с обычными лицами. Максимум — голос делают холодным. А вы... Она окинула их взглядом — с головы до ног, от ушей Арнольда до трепещущих крыльев Антел, которые уже начали опадать, теряя свою яркость. — А ненастоящие корчат морды, орут: "Мы злодеи, мы злодеи", — она передразнила их, подняв голос до фальцета, и в этом передразнивании было столько презрения, что дети, которые наблюдали со стороны, невольно замерли. — И вы ещё думаете, что вы злодеи? Ха-ха. Она прошлась перед ними, как учитель перед классом, который не выучил урок. — Я раньше была злодейкой, — сказала она, и в её голосе послышалась ностальгия. — Но такой хуйнёй, как вы, мы не занимались. Ходили с обычными лицами. Убивали. Захватывали миры. А не пугали детей на фестивалях. — Что ты знаешь о настоящем зле? — прошипела Антел, и её голос дрожал — от гнева, от страха, от унижения. — Достаточно, — ответила Ашра, и её глаза встретились с глазами Антел. — Шао Кан — вот настоящий злодей. И Шан Цзун с его шайкой. Они хотя бы реальные злые дела делают. Миры захватывают. Души пожирают. А вы? Она замолчала. На площади стало тихо. Даже музыка, которая до этого играла где-то вдалеке, затихла, как будто музыканты тоже хотели услышать ответ. — Вы даже детей не смогли похитить, — сказала Ашра, и в её голосе послышалось искреннее удивление. — О каком злодействе идёт речь? Зло — не про вас. Лучше идите на нейтрал и не парьтесь. — А че такое нейтрал? — спросил Доби, который стоял позади, положив лапу на кобуру, и смотрел на эту сцену с таким выражением, будто пытался понять, не снится ли ему всё это. Ашра обернулась к нему. Её лицо — бледное, с острыми скулами и тонкими губами — чуть смягчилось. В её глазах — тёмных, глубоких — мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Нейтрал, — сказала она, — это когда ты и не добрый, и не злой. Обычный. И ты сам за себя. Она повернулась обратно к Антел и Арнольду. — Вот это про меня. И улыбнулась. Не зло, не радостно, а как-то... осознанно. Как будто она наконец поняла, кто она есть, и нашла в этом покой. — Убирайтесь, — сказала она, и её голос стал твёрдым, как сталь. — Пока я не передумала. Антел и Арнольд переглянулись. В их глазах застыл страх — не тот, который проходит, а тот, который остаётся навсегда. — Мы ещё вернёмся, — сказал Арнольд, пятясь к выходу с площади. — Уже бегите, — ответила Ашра, не двигаясь с места. Они развернулись и побежали — не оглядываясь, спотыкаясь, падая, вставая и снова падая. Толпа расступалась перед ними, как перед чумой. Ашра осталась стоять на площади, глядя им вслед. В её руке Крисс тускло светился, как звезда, которая зажглась слишком рано. — Вот теперь — фестиваль, — сказала она, и в её голосе послышалась лёгкая, едва заметная улыбка. Она повернулась и пошла обратно к сцене. Чтобы сидеть на крыше, смотреть на звёзды и ждать. Чего — она не знала сама. Но она знала: рано или поздно угроза придёт. И тогда её меч запоёт. А пока — пусть люди празднуют. Пусть дети смеются. Пусть сладкая вата тает на языках. Она заслужила этот фестиваль. — Демоница! — крикнул кто-то из толпы. — А вы сладкую вату любите? Ашра обернулась. Её глаза — тёмные, глубокие — смотрели на маленького щенка, который держал в лапах розовое облачко. — Люблю, — ответила она, взяла вату и откусила кусочек. — Вкусно, — сказала она и улыбнулась. Толпа выдохнула. Фестиваль продолжался. — А ты реально была злодейкой? — спросил Шериф Лабрадор. Он стоял на крыльце полицейского участка, скрестив массивные лапы на груди, его квадратная голова была чуть наклонена вбок, и в его глазах — карих, усталых — застыло что-то, похожее на любопытство. Форма его была безупречна, значок блестел в лучах заходящего солнца, и он выглядел так, будто только что вернулся с операции, но не успел переодеться. На его левом ухе, там, где шерсть была чуть светлее, виднелся старый шрам — след от ножа, который он получил, когда защищал ребёнка от грабителя. Он никогда об этом не рассказывал, но все знали. Ашра сидела на перилах, свесив ноги вниз, и смотрела на закат. Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в розовые и золотистые тона, похожие на её собственную шерсть — если бы у неё была шерсть. Крисс лежал у неё на коленях, тускло поблёскивая в лучах угасающего дня, и она лениво перебирала пальцами по его рукояти, не глядя. Её шляпа — огромная, белая — была надвинута на глаза, и лица почти не было видно, только острый подбородок и тонкие губы, сложенные в лёгкую, едва заметную усмешку. — Раньше была, — ответила она, и её голос был тихим, спокойным, как поверхность мёртвого озера. — А сейчас — нет. Я сама по себе. Она повернула голову к Шерифу, и из-под полей шляпы блеснули её глаза — тёмные, глубокие, как колодцы, в которых никогда не было дна. В них не было ни злобы, ни радости, ни даже той пустоты, которую она так часто демонстрировала. Было что-то другое — может быть, усталость. Может быть, принятие. А может быть, и то, и другое вместе. — Лучшее мировоззрение — нейтрал, — сказала Ашра, и в её голосе послышалась такая убеждённость, что Шериф невольно выпрямился. — Так будет лучше, чем быть добрячкой или злой. — Почему? — спросил Шериф, и его голос дрогнул. Он не ожидал услышать такое от демона, от того, кто когда-то был злодеем, кто убивал, предавал, служил тьме. — Разве добро — это плохо? — Добро — это хорошо, — ответила Ашра, и в её голосе послышалась лёгкая усмешка. — Но добро без понимания зла — это слепота. А зло без понимания добра — это глупость. Нейтрал — это когда ты видишь обе стороны. Когда ты не осуждаешь, а понимаешь. Когда ты не выбираешь сторону, а выбираешь себя. Она замолчала, и в тишине, повисшей между ними, слышно было только, как ветер шелестит листвой и где-то вдалеке кричат дети, радуясь фестивалю. — Можно родиться с злым языком, но с добрым сердцем, — сказала Ашра, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Или с добрым языком, но злым сердцем. И никто, кроме тебя самого, не узнает, что у тебя внутри. Ты можешь говорить правильные слова, но думать неправильные вещи. Или говорить неправильные вещи, но делать правильные дела. Она посмотрела на Крисс, на его изогнутое лезвие, которое когда-то было проклято, но она думала, что оно свято. — Я была злодейкой, — сказала она, — потому что меня заставили. Потому что у меня не было выбора. Потому что я не знала, что есть другой путь. А когда узнала, когда увидела, что есть другие миры, другие люди, другие возможности, я поняла: я не хочу быть злой. Но и доброй я не стала. Потому что доброта, которой меня учили, была фальшивой. Она была маской. А я не хочу носить маски. — И что ты теперь? — спросил Шериф, и в его голосе послышалось уважение. — Я — то, что я есть, — ответила Ашра. — Демон, который убивает демонов. Воин, который защищает тех, кто не может защитить себя. И нейтрал, который не выбирает сторону, потому что стороны придумали те, кто хочет разделить мир на чёрное и белое. Она спрыгнула с перил, приземлилась на ноги, бесшумно, как призрак, и пошла прочь. — А мир, — сказала она, не оборачиваясь, — он не чёрно-белый. Он серый. Как моя шляпа. Как моя душа. Как моё прошлое. Она скрылась за поворотом, и её белое кимоно колыхалось на ветру, как знамя, которое никто не поднимал. Шериф остался стоять на крыльце. Он смотрел ей вслед, и в его глазах — карих, усталых — застыло что-то, похожее на понимание. — Странная женщина, — сказал он себе под нос. — Да, — ответил Доби, который вынырнул из-за угла. — Но, кажется, она знает, о чём говорит. — Ты веришь ей? — спросил Шериф. — Не знаю, — ответил Доби. — Но я верю её мечу. А меч, судя по всему, на нашей стороне. Они замолчали. Глядели на закат. На небо, которое было розовым, как шерсть той странной собаки, которая задавала вопросы о нейтрале. — Нейтрал, — прошептал Шериф, пробуя слово на вкус. — Может, в этом что-то есть. — Может, — ответил Доби. А где-то в городе, на крыше старого здания, Ашра сидела, смотрела на звёзды и думала о том, что быть нейтралом — это не слабость. Это сила. Потому что только сильный может позволить себе не выбирать сторону. Только сильный может быть самим собой. — Или слабый, — сказала она себе и усмехнулась. — Кто знает. Она достала Крисс и начала точить его о камень, думая о том, что этот город, возможно, не такой уж плохой. И что Шериф — хороший пёс. Для того, кто не знает, что такое зло. — Доброй ночи, — сказала она небу. Небо не ответило. Но ей и не нужен был ответ. Мама Бусы спросила, а кто это была. Рядом с ней стояли и другие родители — мать Алисы, отец Жоржика, бабушка Роберта. Все они смотрели вслед белой фигуре, которая только что скрылась за поворотом, и в их глазах застыло что-то, похожее на страх и любопытство одновременно. Фестиваль продолжался — музыка играла, дети смеялись, продавцы зазывали покупателей, воздух был наполнен запахами сладкой ваты, жареных пончиков и цветов. Но те, кто видел Ашру, уже не могли вернуться в прежнее состояние, когда мир был простым и понятным, а всё странное происходило только в кино или в книжках, которые читают на ночь. Теперь странное стояло перед ними, говорило с ними, смотрело на них своими тёмными, глубокими глазами, в которых отражался закат. Доби стоял у прилавка с мороженым, держа в лапе вафельный рожок с голубым шариком, и смотрел на удаляющуюся фигуру. Его форма была помята после того, как Ашра телепортировала его со сцены, но он успел отряхнуться и даже поправить галстук. Теперь он выглядел почти так же, как обычно — если не считать потерянного где-то в суматохе значка и лёгкой хромоты после неудачного приземления. Он уже хотел было вернуться к своим обязанностям, но родители обступили его плотным кольцом, и выхода не было. — Это Ашра, — сказал Доби, и его голос прозвучал устало, но с нотками уважения. Он облизнул мороженое, которое начало таять и капать на асфальт, оставляя голубые разводы на серых плитах. — Демоница. — Демоница? — переспросила мать Алисы, прижимая лапы к груди. Её глаза — большие, зелёные, с длинными ресницами — расширились от ужаса. Она всегда боялась темноты, а тут — демон, настоящий, живой, который ходит по их городу, дышит их воздухом, смотрит на их детей. — Какая ещё демоница? У нас нет демонов. У нас даже церквей нет. У нас нет ничего сверхъестественного. Мы живём обычной жизнью, работаем, радуемся, плачем. — Теперь есть, — ответил Доби, откусывая кусочек мороженого. Он жевал медленно, давая словам время осесть в головах слушателей. — Её нанял Рейден. Бог Грома. Тот самый, который говорил с нами в монастыре. Помните? Высокий, в шляпе, с молниями на мантии. Родители переглянулись. Они помнили. Они не могли забыть. Тот день, когда они стояли во дворе монастыря, смотрели на статую Будды и молились тому, в кого никогда не верили. Тот день, когда их жизнь разделилась на "до" и "после". — Бог Грома нанял демона защищать наш город? — отец Жоржика почесал затылок, и его брови — густые, чёрные — поползли вверх, почти скрывшись под чёлкой. — Это что, шутка? Какой-то бред? Может, у нас солнечный удар? Мы спим? Мы всё это придумали? — Не шутка, — сказал Доби, и его голос стал твёрже. Он посмотрел на отца Жоржика в упор, и в его глазах не было сомнения. — И не бред. Я видел её в деле. Она телепортировалась, летала, держала в руках меч, который светился в темноте. Она говорила с Рейденом так, будто они старые знакомые. Она назвала Шао Кана и Шан Цзуна настоящими злодеями, а нашу местную шушеру — ненастоящими. Он помолчал, давая родителям время переварить услышанное. — Она прошла через Преисподнюю, — продолжил Доби, и его голос стал тише, почти шёпотом, как будто он боялся, что его услышат те, кто не должен. — Убивала демонов, сражалась с монстрами. Её меч называется Крисс. Говорят, он может разрезать душу, не задевая тело. Что он — не оружие, а инструмент очищения. — Что значит — очищения? — спросил кто-то из толпы. — Не знаю, — честно ответил Доби. — Я полицейский, а не священник. Но если она говорит, что защитит город, я ей верю. У неё нет причины врать. Ей платят. Ей не нужно наше доверие. Ей нужны только деньги. Бабушка Роберта, которая до этого молчала, стояла у столба и слушала, перекрестилась — не потому, что верила, а потому, что так делали в старых фильмах, которые она смотрела по телевизору, когда не могла уснуть. Её руки дрожали — не от холода, от страха. Она не боялась за себя. Она боялась за внука, который был где-то там, за гранью миров, под багровыми лунами. — А она... она опасна? — спросила мать Бусы, и её голос дрожал. Она держала за лапу свою младшую дочь, которая не понимала, что происходит, и тянула её к прилавку с игрушками. — Опасна, — ответил Доби, и его лицо стало серьёзным. Он не любил врать. Особенно родителям. — Но не для нас. Она на стороне города. По крайней мере, пока ей платят. — Платят? — переспросил отец Алисы, и его львиная грива, рыжая и пышная, топорщилась в разные стороны. Он был высоким, сильным, его боялись преступники, но сейчас он чувствовал себя маленьким и беспомощным. — Кто ей платит? — Рейден, — ответил Доби. — Пять тысяч монет. За защиту. — Пять тысяч? — выдохнул кто-то из толпы. — Это же целое состояние! Мы столько не зарабатываем за год! — Для демона — нет, — ответил Доби, качая головой. — Для неё это копейки. Она могла бы требовать больше. Могла бы потребовать золото, драгоценности, души. Но она согласилась. Потому что... — он замолчал, подбирая слова, — ...потому что она сказала, что этот город ей нравится. Отец Жоржика, который держал на руках маленького сына, посмотрел на небо. — Какой город? — спросил Жоржик, который стоял рядом с отцом и вертел головой, пытаясь разглядеть демоницу, но её уже не было видно. — Наш? — Да, — ответил Доби, и в его голосе послышалась лёгкая, едва заметная улыбка. Он тоже не мог до конца поверить в то, что говорил, но слова лились сами собой. — Наш. Детский автобус. BabyBus. — Странное название, — заметил кто-то. — Кто вообще придумал называть город в честь автобуса для малышей? — Наверное, те, кто любит детей, — ответил Доби. — Или те, у кого есть чувство юмора. Он доел мороженое, вытер рот тыльной стороной лапы, вытер капли с мундира и посмотрел на небо, где уже начали зажигаться первые звёзды. Солнце почти село, и город погружался в сумерки, которые были не такими страшными, как ночь во Внешнем Мире, но всё равно таили в себе опасность. — Она сказала, что была злодейкой раньше, — сказал Доби, и его голос стал задумчивым. — Но теперь она нейтрал. Сама по себе. — И что это значит — нейтрал? — спросила мать Алисы, которая уже успела прижаться к мужу и не отпускала его руку. — Это когда ты не добрый и не злой, — ответил Доби, глядя на звёзды. — Когда ты сам за себя. Когда ты не выбираешь сторону, потому что стороны придумали те, кто хочет управлять другими. Но при этом... при этом ты не даёшь в обиду тех, кто слабее. Он замолчал, и родители переглянулись. В их глазах застыло понимание — не то, которое приходит от знаний, а то, которое приходит от опыта. — Может, в этом что-то есть, — сказала бабушка Роберта, и её голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Может, мы все немного нейтралы. Не добрые и не злые. Просто люди. Которые хотят одного — чтобы их дети были живы и счастливы. — Странная, — сказала мать Алисы, глядя вслед Ашре, хотя её уже не было видно. — Да, — согласился Доби. — Но, кажется, она знает, что делает. Он поправил форму, которая всё ещё была помята после неудачного полёта, и пошёл дальше патрулировать. Фестиваль продолжался. Музыка играла, дети смеялись, продавцы зазывали покупателей. Где-то в толпе Чит выиграл очередной приз в кольцебросе и гордо нёс его над головой. Где-то Ли Мей сидела на скамейке и смотрела на закат, думая о Рэе. Где-то Рейден стоял на крыше и смотрел на город, который взял под защиту. А где-то на крыше старого здания Ашра сидела, смотрела на звёзды и думала о том, что этот город, возможно, не такой уж плохой. И что родители, которые спрашивают о ней, — хорошие. Для тех, кто не знает, что такое демоны, и для тех, кто знает, но всё равно пытается понять. — Доброй ночи, — сказала она небу. Небо не ответило. Но ей и не нужен был ответ. Ашра сидела на крыше старого здания, выходившего фасадом на главную площадь. Ноги её свешивались вниз, покачиваясь в такт далёкой музыке, которая доносилась с фестиваля, и белое кимоно колыхалось под ветром, словно знамя, которое никто не решался поднять. Крисс лежал на коленях, его изогнутое лезвие тускло поблёскивало в свете ночных фонарей, отражая огни города, как поверхность тёмного озера. Ашра смотрела на площадь, на людей, которые смеялись, ели сладкую вату, водили детей за лапы, и не видела в них ничего, кроме шума. Она думала о другом. Она думала об Арнольде. Лис-фенек с огромными ушами, который посмел назвать себя злодеем. Который строил из себя великого злодея, но при этом не мог даже напугать ребёнка. Который пришёл на фестиваль, чтобы навести страх, а сам убежал, поджав хвост, как только почувствовал настоящую угрозу. Ашра видела таких. Она их ненавидела. Не за зло — за фальшь. За то, что они пудрили мозги обычным людям, вешали лапшу на уши, заставляли бояться того, чего не существует. Настоящие злодеи — те, кто убивает, не моргнув глазом. Те, кто захватывает миры, кто сжигает города, кто не задаёт вопросов. А такие, как Арнольд, — просто насекомые. Но даже насекомых надо давить, когда они начинают кусаться. Она решила поставить себе цель. Не задание — ей никто не приказывал. Не просьбу — она не привыкла делать что-то по чужой воле. Цель. Личную. Ту, которая будет греть её душу холодным, ровным пламенем. Убить Арнольда. А потом заняться Антел. Убить их обоих. Без пощады, без разговоров, без фальшивых судов и пустых обещаний. — Ты думаешь, что я шучу? — прошептала Ашра в темноту. — Ты думаешь, что демон, прошедший Преисподню, будет играть с тобой в кошки-мышки? Она улыбнулась — уголками губ, едва заметно, и в этой улыбке было что-то от волка, который наконец учуял след зайца и уже знает, где и когда он его настигнет. На следующее утро в городе собрались люди. Не все, конечно, — многие ещё спали, многие пили кофе, многие спешили на работу, не подозревая, что их мир снова изменился. Но те, кто был на площади, те, кто слышал вчерашние крики, те, кто видел белую фигуру на крыше сцены, пришли. Они пришли, чтобы узнать, что будет дальше. Пришли, чтобы услышать обещания. Пришли, чтобы понять, стоит ли бояться или можно выдохнуть. Ашра стояла на ступенях полицейского участка. Не на крыльце — на ступенях, на несколько ступенек выше Шерифа Лабрадора, который стоял справа, выше офицера Доби, который стоял слева. Она специально выбрала это место — чтобы быть выше всех. Чтобы смотреть на толпу сверху вниз. Чтобы каждый понял, кто здесь главный. Её шляпа была надвинута на глаза, и лица почти не было видно, но её голос — холодный, твёрдый, как лезвие её меча — разносился по площади, заставляя людей замирать и сжимать лапы в кулаки. — Земляне! — сказала Ашра, и её голос был таким, что даже птицы в парке замолчали, испуганные этой силой. Толпа замерла. Кто-то перестал жевать, кто-то перестал дышать, кто-то схватил ребёнка за руку и прижал к себе. Даже Шериф, который стоял рядом, почувствовал, как по его спине пробежал холодок. — Сегодня я начну ловить злодеев! — продолжила она, и в её голосе послышалась такая уверенность, что у людей подкосились ноги. Толпа загудела. Кто-то захлопал, кто-то закричал, кто-то заплакал от радости. Наконец-то кто-то сказал это вслух. Наконец-то кто-то пообещал сделать то, что полиция не могла сделать годами. — В тюрьму их! — закричал кто-то из толпы. — В тюрьму, в клетку, под замок! — Тюрьма? — переспросила Ашра, и её голос стал тише, но в этой тишине слышалось такое презрение, что крикун поперхнулся и закашлялся. — Тюрьма для слабаков. Тюрьма — это место, где преступники ждут, пока их не выпустят. Или не сбегут. Или не подкупят охрану. Она сделала паузу, обвела взглядом толпу, и каждый, на ком останавливались её глаза, чувствовал, как по спине бежит холод. — Они будут убиты. Мной. Толпа взорвалась. Не радостью — ужасом. Люди закричали, кто-то отступил назад, кто-то, наоборот, шагнул вперёд, чтобы получше расслышать. Мать Бусы прижала к себе младшую дочь, отец Жоржика закрыл сына собой, бабушка Роберта перекрестилась и зашептала молитву, которую помнила с детства — ту самую, которую ей читала её бабушка, когда было страшно. — Что??? — закричала мать Алисы, и её голос перекрыл шум толпы. — Они же жить хотят! У них есть семьи, дети, родители! Они не заслуживают смерти! — Не мои проблемы, — ответила Ашра, и её голос был спокоен, как поверхность мёртвого озера. В этот момент, в нескольких кварталах от площади, в подвале заброшенного склада на окраине города, Арнольд и Антел смотрели на экран старого, пыльного телевизора, который они подключили к городской сети. Изображение было рябым, звук прерывистым, но они всё видели и слышали. Белую фигуру на ступенях полицейского участка. Толпу, которая кричала. И её голос — холодный, твёрдый, как сталь. — Они будут убиты. Мной. Арнольд отступил от экрана, его огромные уши прижались к голове, а хвост поджался. Он смотрел на Антел, и в его глазах — маленьких, чёрных, полных ужаса — застыло что-то, чего она никогда в них не видела. Страх. Настоящий, животный страх, который невозможно скрыть. — Она серьёзно? — спросил он, и его голос дрожал. — Похоже на то, — ответила Антел, не отрываясь от экрана. Она смотрела на Ашру, на её белое кимоно, на её меч, и в её глазах — фиолетовых, безумных — горел не страх, а ненависть. Ненависть к той, кто посмела бросить им вызов. Ненависть к той, кто была сильнее. Ненависть к той, кто не боялась. — Что будем делать? — спросил Арнольд. — Думать, — ответила Антел. — Быстро. У нас мало времени. Она выключила телевизор, и экран погас, оставив после себя только серое, безжизненное пятно. — Она не шутит, — сказал Арнольд, глядя в стену. — Никогда и не шутила, — ответила Антел. А на площади Ашра повернулась и пошла вверх по ступеням, не оглядываясь. Её белое кимоно колыхалось на ветру, как знамя, и люди, которые смотрели ей вслед, не знали, что чувствовать. Страх? Надежду? Или просто пустоту, которая остаётся, когда мир становится слишком сложным для понимания. — Завтра я начну охоту, — сказала она, не оборачиваясь. — Если они умны — они уедут из города. Если нет... Она не договорила. И не нужно было. Все и так знали, что будет, если они не уедут. Дети, которые стояли в толпе, смотрели на неё с восхищением. Взрослые — с ужасом. А полицейские — с уважением. Потому что они знали: она сделает то, на что у них не хватило смелости. Или сил. Или просто права. — Странная женщина, — сказал Доби, глядя ей вслед. — Да, — ответил Шериф Лабрадор. — Но, кажется, она знает, что делает. Ашра зашла в здание полицейского участка, и дверь закрылась за ней с глухим стуком. Фестиваль закончился. Начиналась охота. Ночь прошла быстро. Слишком быстро для тех, кто её не спал, и слишком медленно для тех, кто ждал утра. Луна, которая ещё вечером висела над городом, как бледный фонарь, медленно опустилась за горизонт, уступая место серому, предрассветному небу, на котором ещё кое-где теплились последние звёзды, похожие на угли догоревшего костра. Город просыпался. Где-то залаяла собака, где-то хлопнула дверь, где-то завелся мотор машины, и запах бензина смешался с утренней прохладой, которая тянулась из парка, где фонтаны ещё не включили, а птицы только начинали свои робкие, сонные трели. Ашра не спала. Она вообще не спала по ночам — после Преисподней сон стал для неё роскошью, которую она не могла себе позволить. Слишком много теней пряталось за закрытыми веками. Слишком много голосов шептало из темноты. Она сидела на крыше всё той же полицейской станции, скрестив ноги, положив Крисс на колени, и смотрела на восток, где небо постепенно светлело, наливаясь розовым и золотистым. В её руке меч тускло светился, как будто тоже ждал рассвета. Она знала, где они. Знала с самого начала. Её магия — та, что осталась после Преисподней, — позволяла чувствовать страх на расстоянии. А Арнольд и Антел боялись. Не так, как боятся обычные люди, когда опаздывают на работу или когда ребёнок потерялся в магазине. Они боялись так, как боятся животные перед забоем — глухим, животным ужасом, который не оставляет места ни для мыслей, ни для надежды. Ашра поднялась, отряхнула кимоно — белое, как снег на вершинах гор, которые она никогда не видела, — и взяла Крисс в правую руку. Лезвие, изогнутое, как полумесяц, сверкнуло в лучах восходящего солнца, и на мгновение ей показалось, что оно улыбается. — Пора, — сказала она тихо и щёлкнула пальцами. Мир вокруг неё сжался, выдохнул, сложился в точку — и развернулся заново. Телепортация была её любимым способом передвижения. Быстро, бесшумно, без лишних разговоров. Она не любила долгие сборы и тем более не любила, когда её жертвы успевали сбежать. Арнольд и Антел забились по углам. Они были в подвале того самого заброшенного склада на окраине города, где прятались последние несколько дней. Вокруг них валялись пустые банки из-под газировки, обёртки от чипсов и карты города, испещрённые красными пометками — планы побега, пути отступления, запасные выходы, которых на самом деле не существовало. Арнольд сидел в углу, прижавшись спиной к холодной, влажной стене, и его огромные уши — обычно такие подвижные, такие живые — сейчас висели, как тряпки. Его лисья морда была бледной, глаза — красными от недосыпа и страха. Он сжимал в лапах какой-то технический девайс, который, возможно, должен был его защитить, но кнопки не нажимались, потому что лапы дрожали слишком сильно. Антел стояла у окна, вцепившись когтями в подоконник, и смотрела на улицу, где начиналось утро. Её фиолетовые глаза были широко открыты, зрачки расширены, и она, казалось, не моргала — боялась пропустить тот момент, когда из серого, утреннего тумана появится белая фигура с мечом. — Не трогай нас! — закричал Арнольд, когда воздух в центре комнаты дрогнул и из ниоткуда, из пустоты, из самого страха, который они чувствовали, шагнула Ашра. Она стояла в центре подвала, держа Крисс в опущенной руке, и смотрела на них сверху вниз — не с высоты роста, а с высоты своего тысячелетнего опыта, с высоты своей смерти, через которую она прошла и вернулась. Белое кимоно её было безупречно — ни пылинки, ни складки, ни пятнышка. Шляпа — широкополая, белая — отбрасывала тень на лицо, и из-под неё были видны только её глаза — тёмные, глубокие, как колодцы, в которых никогда не было дна. — Пожалуйста!!! — закричали они хором, и в этом крике не было ничего от тех надменных, самоуверенных злодеев, которые ещё вчера угрожали городу. Была только мольба. Только животный, первобытный страх того, кто знает, что смерть уже здесь и она не отступит. Арнольд попытался вжаться в стену, стать маленьким, незаметным, раствориться в бетоне, но стена была твёрдой, и он оставался здесь, в этой реальности, лицом к лицу с демоном. Антел, которая никогда не просила пощады, сейчас смотрела на Ашру с таким выражением, будто хотела что-то сказать, но слова застревали в горле, не желая выходить наружу. Ашра медленно, очень медленно, достала из кобуры свой меч. Это было не оружие — это был приговор. Крисс засветился, и его свет — белый, холодный, как лунный свет в зимнюю ночь — заполнил комнату, сделав тени глубже, а лица Арнольда и Антел — старше, уставшее, почти призрачными. Она подняла меч над головой. Замахнулась. — Не надо! — закричал Арнольд, закрывая лицо лапами. — Мы уедем! Мы уедем из города! Мы больше никогда... Она не дала ему договорить. Кровь капнула на пол. Один удар. Один. Точный, быстрый, как само время, которое не ждёт, когда ты закончишь молить о пощаде. Крисс просвистел в воздухе, и голова Арнольда — с огромными ушами, с открытым ртом, в котором застыл последний, невысказанный крик, — отделилась от тела и покатилась по полу, оставляя за собой кровавый след. Глаза его были открыты, и в них застыл такой ужас, что даже Ашра на секунду отвела взгляд. Антел попыталась бежать. Она рванула к выходу, её фиолетовое платье мелькнуло в темноте, когти заскрежетали по бетонному полу, но Ашра была быстрее. Второй удар — и голова Антел присоединилась к голове Арнольда. Её глаза — фиолетовые, безумные — смотрели в потолок, и в них не было страха. Было удивление. Удивление от того, что она, великая злодейка, умерла так быстро, так просто, так... обыденно. Кровь текла по полу, собираясь в маленькие лужицы, которые отражали утренний свет, пробивавшийся через грязные окна. Ашра опустила Крисс, вытерла лезвие о платье Антел — белое кимоно она пачкать не собиралась, — и посмотрела на две головы, лежащие рядом, как две забытые игрушки. — Обещание есть обещание, — сказала она, не повышая голоса. Она подняла головы за волосы — одну в левую руку, другую в правую, — и телепортировалась на площадь. Город уже проснулся. Люди спешили на работу, дети бежали в школу, продавцы открывали прилавки. Никто не знал, что ночью что-то изменилось навсегда. Никто не знал, что двое, кто сеял страх, больше не увидят этого утра. Ашра стояла на ступенях полицейского участка, и её руки были заняты. Головы Арнольда и Антел, с которых всё ещё капала кровь, висели, как две чёрные метки, как два предупреждения тем, кто ещё думал, что зло останется безнаказанным. Люди собирались. Сначала те, кто был рядом, потом те, кто спешил мимо, потом те, кто услышал крики и прибежал из соседних кварталов. Кто-то ахнул, кто-то закричал, кто-то просто отвернулся, не в силах смотреть. Дети прятались за спины родителей, взрослые прижимали лапы к груди, а старики крестились и шептали молитвы, которые помнили с детства. — Город, — сказала Ашра, и её голос был ровным, спокойным, как будто она докладывала о погоде. — Я обещала, что их убью. Она подняла головы выше, чтобы все могли видеть. Солнце, которое поднялось над крышами, осветило их лица — Арнольда с открытым ртом и Антел с расширенными глазами. Кровь капала на серые плиты, оставляя тёмные, быстро впитывающиеся пятна. — Я сделала это, — сказала она. — Теперь город в безопасности. Толпа молчала. Кто-то плакал, кто-то смотрел с ужасом, кто-то — с облегчением. Мать Бусы уткнулась лицом в плечо мужа, отец Жоржика закрыл глаза и выдохнул, как будто только что пробежал марафон. Бабушка Роберта перекрестилась ещё раз и прошептала: "Прости их, Господи, если они верили во что-то". Ашра опустила руки, положила головы на ступени и повернулась к толпе спиной. Её белое кимоно было безупречно. Ни капли крови. — Уберите это, — сказала она, обращаясь к Шерифу Лабрадору, который стоял на пороге полицейского участка с таким лицом, будто увидел призрака. — Что... что мы скажем людям? — спросил Шериф, и его голос дрожал. — Правду, — ответила Ашра и скрылась в здании. Дверь закрылась за ней с глухим стуком. Толпа стояла, глядя на две головы на ступенях, на кровь, которая уже начала засыхать, на мух, которые начинали кружить над этим странным, жутким урожаем. — Она сумасшедшая, — прошептал кто-то. — Она спасла нас, — ответил другой. — Но она убила их. Не арестовала, не посадила в тюрьму — убила. — Она обещала. И сделала. Доби вышел вперёд, накрыл головы чёрным мешком и унёс их в участок. Папийон держала дверь, и её лицо было белым, как мел. Ашра сидела в комнате для допросов, положив ноги на стол, и смотрела в потолок. Крисс лежал у неё на коленях, и лезвие его было чистым. — Один готов, — сказала она. — Осталось ещё много. Она улыбнулась и закрыла глаза. Охота продолжалась. Ашра решила сходить в лес. Не потому, что ей нужно было кого-то убить — сегодня она уже выполнила свою "норму", как она мысленно называла эти ритуалы очищения. И не потому, что Рейден дал ей новое задание — бог грома пока не выходил на связь, может быть, отдыхал, а может быть, просто не хотел с ней разговаривать после того, что она сделала с головами на ступенях полицейского участка. Она пошла в лес потому, что ей нужно было подышать. Потому что после убийства всегда остаётся что-то — не запах крови, она к нему привыкла, а что-то другое. Какая-то пустота, которую нужно заполнить. Или просто переждать. Она телепортировалась на опушку, не стала тратить время на долгую дорогу через город, где на неё всё ещё смотрели с ужасом и благоговением. Лес встретил её тишиной. Не той, давящей, от которой закладывает уши, а той, живой, которая наполнена миллионами маленьких звуков: птицы перекликаются в кронах, ветер шевелит листву, где-то вдалеке стучит дятел, а под ногами шуршат ящерицы, разбегающиеся в разные стороны, когда она ступает на мягкую, влажную землю. Ашра сняла шляпу. Она редко это делала — шляпа была её защитой, её стеной, за которой она пряталась от чужих взглядов. Но здесь, в лесу, где не было никого, кто мог бы её увидеть, она позволила себе расслабиться. Белое кимоно колыхалось на ветру, и она шла по тропинке, которая вилась между стволами старых дубов и клёнов, чьи листья уже начали желтеть, предвещая скорую осень. Лес BabyBus был красивым. Не таким, как леса Эдении, где деревья были белыми, а трава — серебряной. Не таким, как леса Внешнего Мира, где всё дышало смертью и пустотой. Он был живым. Настоящим. Пахло хвоей, грибами и чем-то сладковатым — может быть, дикими яблоками, которые росли где-то неподалёку, в зарослях, куда не ступала нога человека. Солнце пробивалось сквозь кроны, оставляя на земле золотистые, тёплые пятна, которые двигались вместе с ветром, как живые. — Очень красивый лес, — сказала Ашра вслух, ни к кому не обращаясь. Её голос — тихий, мелодичный — разнёсся по поляне, и птицы на секунду замолчали, прислушиваясь, а потом запели снова, не испугавшись. Она дышала полной грудью, и этот воздух — чистый, прозрачный, без примеси серы и горелого металла — наполнял её лёгкие, заставляя чувствовать себя почти живой. Она шла по тропинке, иногда сворачивая в сторону, чтобы рассмотреть какой-нибудь цветок, растущий у корней, или посмотреть на белку, которая сидела на ветке и грызла орех, не обращая на неё внимания. Всё здесь было таким мирным, таким спокойным, таким... слабым. Ашра остановилась. Скрестила руки на груди и посмотрела на небо, где облака плыли медленно, лениво, как будто у них не было никаких дел, кроме как наслаждаться этим днём. — Почему все тут не любят насилие? — спросила она у ветра. Ветер не ответил. — Все слабы в этом мире. Слабы и беспомощны. Они даже не пытаются стать сильнее. Они просто живут, радуются, рожают детей и умирают. Она не понимала этого. Всю свою жизнь — сначала в Преисподней, потом на службе у Куан Чи, потом в скитаниях по мирам — она видела только одно правило: сильный выживает, слабый умирает. Никто не протянет тебе руку помощи. Никто не спасёт тебя, если ты сам не способен себя защитить. А здесь, в этом странном городе, где вместо людей были говорящие звери, которые пекли пирожные и водили детей в школу, всё было наоборот. Здесь слабых защищали. Здесь о них заботились. Здесь их любили. Ашра не любила слабых. Она презирала их. Не за то, что они слабые — у каждого есть право родиться слабым, — а за то, что они не стремятся стать сильнее. За то, что они смирились со своей слабостью. За то, что они даже не пытаются измениться. Она думала, что вся сила заключается в кулаках и драках. В умении ударить первым, не дожидаясь, пока ударят тебя. В умении убивать, не чувствуя ни жалости, ни сомнений. В умении смотреть в глаза смерти и не отводить взгляд. Она шла по тропинке, и тропинка вела её всё дальше, в глубь леса, где деревья становились выше, а тени — гуще. Где-то вдалеке сверкнула молния — далеко, за горизонтом, где небо уже начинало темнеть, собираясь дождём. Ашра остановилась, подняла голову, посмотрела на небо, которое из голубого превращалось в серое, и улыбнулась. — Красота, — сказала она. Она любила грозу. Любила запах озона, который появляется в воздухе перед ударом молнии. Любила раскаты грома, которые сотрясают землю и заставляют сердце биться чаще. Любила дождь, который смывает с улиц грязь, а с души — всё, что мешает жить. Дождь пошёл внезапно. Сначала несколько тяжёлых, холодных капель упали на её лицо, на плечи, на руки. Потом — больше, и вот уже вода лилась с неба, как из ведра, и деревья шумели, и ветер выл, и молнии разрезали небо на части, освещая лес ослепительно-белым светом. Ашра стояла на тропинке, раскинув руки в стороны, и позволяла дождю бить по её лицу, по кимоно, которое промокло насквозь и прилипло к телу, по мечу, который висел на поясе, тускло поблёскивая в свете молний. Она чувствовала каждую каплю. Каждый удар грома отзывался в её груди, и ей казалось, что она слышит, как бьётся её собственное сердце — или то, что осталось от сердца после Преисподней. — Красота, — повторила она, и её голос потонул в шуме дождя. Но вдруг что-то изменилось. Не снаружи — внутри. Она почувствовала это не телом — чем-то другим, тем, что осталось от её прошлой жизни, когда она была не демоном, не убийцей, а кем-то ещё. Кем-то, кто мог чувствовать, кто мог помнить, кто мог... надеяться. — Я что-то помню, — сказала она, и в её голосе впервые за долгое время послышалось не удивление, а растерянность. Она попыталась ухватиться за это воспоминание, но оно ускользало, как вода сквозь пальцы. Что-то про дождь. Что-то про грозу. Что-то про человека, который стоял рядом и держал её за руку. — Я что-то помню, но не знаю что, — сказала она и закрыла глаза. Капли падали на её веки, на губы, на лицо, смешиваясь со слезами, которых она не плакала. Она стояла под дождём, и её белое кимоно стало серым, почти чёрным, и она была похожа на призрака, который забрёл в этот мир случайно и не знает, как из него выйти. Гром ударил снова, и лес содрогнулся. Молния осветила поляну, и на секунду Ашра увидела перед собой не лес, не дождь, не грозу — а что-то другое. Что-то, что было у неё отнято. Что-то, что она потеряла. Что-то, что она никогда не сможет вернуть. — Кто я? — спросила она у неба, и дождь был ей ответом. Она открыла глаза, отряхнула кимоно, поправила меч и пошла дальше, по тропинке, которая вела в неизвестность. Потому что останавливаться было нельзя. Потому что если она остановится — воспоминания настигнут её. А она не знала, готова ли их встретить. Вспышка молнии снова окрасила лес в ослепительно-белый цвет, и на мгновение Ашра увидела свою тень на мокрой земле — длинную, тонкую, с мечом в руке. Тень была похожа на демона. Или на ангела. Или на ту, кем она когда-то была, до того, как нашла Крисс и начала своё долгое, мучительное восхождение к свету, который, возможно, был всего лишь иллюзией . — Пойдём, — сказала она себе и ускорила шаг. Дождь не стихал. Грома становились всё громче. Где-то вдалеке, за деревьями, послышался треск — ветка, сломленная ветром, упала на землю, и этот звук был похож на выстрел. Ашра не обернулась. Она шла вперёд, и её белое кимоно колыхалось на ветру, как знамя, которое никто не поднимал. — Красивый лес, — сказала она. И снова пошёл дождь. Она увидела волка. Тот самый серый, лохматый силуэт, который уже мелькал на фестивале, который давал Рэю конфету, а потом получил за это по морде от Ли Мей. Теперь он стоял у старого дуба, прислонившись плечом к шершавому стволу, и его жёлтые глаза — с вертикальными зрачками, в которых горел какой-то нездоровый, лихорадочный блеск, — смотрели на неё с той самой улыбкой, от которой у нормальных людей кровь стынет в жилах. Его шерсть была взъерошена, на щеке ещё виднелся синяк — след от удара Ли Мей, который не прошёл до конца. Одежда его была грязной, порванной на плече, и он то и дело поправлял рукав, как будто ему было холодно, хотя в лесу было тепло. — Здравствуй, девочка... — сказал он, и его голос был низким, вкрадчивым, как у человека, который привык, что его боятся. В его лапе была конфета — яркая, красно-белая, та самая, которую он предлагал Рэю. Он протянул её Ашре, и его пальцы — длинные, с жёлтыми когтями — дрожали. — Хочешь конфетку? Ашра замерла на тропинке. Дождь всё ещё шёл, но уже не так сильно — редкие, крупные капли падали на её лицо, на плечи, на меч, который она держала в опущенной руке. Где-то вдалеке всё ещё грохотал гром, но он был дальше, чем раньше, и кажется, гроза уходила, оставляя после себя мокрую землю, потемневшие деревья и запах озона, который смешивался с запахом хвои и мокрой коры. Она смотрела на волка, и в её глазах — тёмных, глубоких, как колодцы, — не было ни страха, ни удивления. Было только презрение. — Че? — переспросила Ашра, и её голос был холодным, как лезвие её меча, который она уже начала поднимать. — А ты нифига не перепутал? Она сделала шаг вперёд, и волк невольно отступил на шаг назад, прижавшись спиной к дереву. Его уши прижались к голове, хвост поджался, и в его глазах — жёлтых, бегающих — загорелся страх, тот самый, который он видел в глазах своих жертв тысячи раз. Только сейчас он был на месте жертвы. — Я старше тебя, уёбище! — рявкнула Ашра, и её голос разнёсся по лесу, заставив птиц взлететь с веток и закружить в небе, испуганных этим криком. Она достала меч. Крисс блеснул в свете молнии, которая сверкнула где-то далеко, над горами, и в этом блеске было что-то древнее, что-то первобытное, что-то от той силы, которая была у демонов до того, как они стали служить людям. — Не надо! — закричал Волк, и его голос сорвался на фальцет. Он уронил конфету, и та покатилась по мокрой траве, оставляя за собой ярко-красный след, который быстро намок и потерял цвет. Он поднял лапы вверх, пытаясь защититься, закрывая лицо, но Ашра не остановилась. — Не надо! Пожалуйста! Я больше не буду! Я уеду из города! Я... — он не договорил. Ашра пырнула его насквозь. Крисс вошёл в грудь волка, как нож в масло — легко, без усилий, без скрежета. Просто вошёл и вышел, оставив после себя рану, из которой хлынула кровь — тёмная, почти чёрная, она смешалась с дождевой водой и потекла по его грязной одежде, капая на мокрую траву. Волк упал на колени. Его глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками — расширились, и в них застыло что-то, похожее на удивление. Удивление от того, что он, великий преступник, которого боялись дети и взрослые, умер так быстро, так просто, так... обыденно. Он попытался что-то сказать, открыл рот, но из него вырвался только хрип, смешанный с кровью. Он заплакал — по его щекам, серым, лохматым, потекли слёзы, смешиваясь с дождевой водой, и он был похож не на страшного злодея, а на старого, больного пса, которого бросили умирать под дождём. Но он умер сразу. Как только Крисс вышел из его тела, он потерял сознание, а через несколько секунд его сердце остановилось. Он так и остался стоять на коленях, прислонившись лбом к мокрой земле, и его руки — длинные, с жёлтыми когтями — безвольно лежали по бокам, вцепившись в грязную траву. Ашра вытерла меч о его одежду, не глядя на него, и опустила Крисс в ножны. — Не трогай тех, кто сильнее тебя, — сказала она, не повышая голоса. — И не давай конфет тем, кто не просил. Она повернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Её белое кимоно колыхалось на ветру, и дождь уже не мог его испачкать — оно было промокшим насквозь, но всё ещё белым, как снег на вершинах гор, которые она никогда не видела. Шляпа была надвинута на глаза, и лица её не было видно. Лес провожал её тишиной. Птицы, которые разлетелись, когда она кричала, ещё не вернулись. Даже дятел, который стучал где-то вдалеке, замолчал, испуганный запахом крови, который разносился по поляне, смешиваясь с запахом озона и мокрой коры. Где-то вдалеке сверкнула молния — последняя, прощальная, и гром прокатился по небу, как прощальный вздох. Ашра вышла из леса. Она оказалась на окраине города, там, где дома становились ниже, а улицы — шире. Редкие прохожие, которые спешили по своим делам, поднимали зонты, укрываясь от дождя, и не обращали на неё внимания. Только один маленький щенок, который сидел на крыльце своего дома и смотрел на дождь, поднял голову и увидел её. — Ты кто? — спросил он. — Я — дождь, — ответила Ашра и прошла мимо. — Дождь не ходит, — сказал щенок, но она не ответила. Она шла по городу, и дождь постепенно стихал. Небо светлело, и где-то на западе, за крышами домов, уже пробивалось солнце — бледное, осеннее, но всё ещё тёплое. Люди убирали зонты, выходили на улицы, и город снова начинал жить своей обычной жизнью. Ашра остановилась на мосту через реку, которая текла через центр города. Вода была мутной после дождя, но в ней уже отражалось небо — голубое, с белыми облаками, которые плыли куда-то на восток. Она смотрела на воду, на своё отражение — бледное лицо, острые скулы, тёмные глаза, белую шляпу, которая съехала набок, — и думала о том, что этот город, возможно, не такой уж плохой. — Ещё один, — сказала она, и в её голосе послышалась усталость. — Сколько их ещё? Она не знала ответа. Но знала, что будет искать. И убивать. Пока не останется ни одного. — Пока город не станет безопасным, — сказала она себе. Она поправила шляпу и пошла дальше, в центр города, где её уже ждали. Или не ждали. Ей было всё равно. Ашра медленно шла по мосту, перекинутому через реку, которая после вчерашнего дождя стала шире, быстрее, злее. Вода бурлила под опорами, поднималась почти до самых досок, и казалось, что ещё немного — и река выйдет из берегов, затопит набережную, зальёт подвалы, смоет всё, что не успели убрать. Но она не выходила. Она просто шумела, пенилась, билась о камни, как будто хотела показать, что она здесь главная. Солнце уже поднялось выше, и его лучи — золотистые, тёплые, обещающие хороший день — пробивались сквозь тучи, которые ещё не успели разойтись после ночной грозы. Где-то вдалеке, за крышами домов, виднелись шпили церквей и башен, а над ними — голубое, чистое небо, которое, казалось, никогда не знало ни дождя, ни тьмы. — Ашра... — раздался голос сверху. Не громкий, не требовательный, но такой, от которого невозможно было отмахнуться. Глубокий, раскатистый, как гром, который никак не может найти грозу. Ашра подняла голову. На крыше старого каменного здания, выходившего фасадом на реку, стоял Рейден. Его мантия — тёмно-синяя, расшитая серебряными молниями — колыхалась на ветру, и эти молнии, казалось, двигались сами по себе, перетекая с одного места на другое, как живые. Шляпа его была надвинута на глаза, и из-под неё были видны только его глаза — белые, светящиеся, как две маленькие звезды, которые зажглись в неурочный час. Он не улыбался. Но и не был зол. — Рейден... — сказала Ашра, и в её голосе послышалась усталость. Она не остановилась, не подняла головы выше, не вынула меч. Она просто шла дальше, глядя прямо перед собой, как будто её ничего не касалось. — Пожалуйста, — сказал Рейден, и его голос стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине было больше силы, чем в любом крике. — Перестань убивать. Ашра остановилась. Не резко, не с вызовом, а просто — как если бы ноги сами перестали её слушаться. Она стояла на мосту, и её белое кимоно колыхалось на ветру, и Крисс на её поясе тускло поблёскивал в лучах утреннего солнца. — Я выполняю свой приказ, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, как поверхность мёртвого озера. — Ты сам сказал: защищать город от злодеев. Я защищаю. Убивая. Она повернулась к нему. Её лицо — бледное, с острыми скулами и тонкими губами — было спокойным, только глаза — тёмные, глубокие — горели тем самым огнём, который был у демонов, прошедших через Преисподню. — Не надо, — сказал Рейден, и в его голосе послышалось что-то, чего Ашра не ожидала. Усталость? Нет, боги не устают. Разочарование? Может быть. Или просто тоска по тем временам, когда мир был проще и не нужно было просить демонов защищать города. — Ты убила Арнольда. Ты убила Антел. Ты убила Волка. Достаточно. — Это почему ещё? — Ашра скрестила руки на груди, и Крисс звякнул, ударившись о её пояс. — Я делаю свою работу. Я защищаю всех от злодеев. Если я перестану убивать, они вернутся. Они всегда возвращаются. — Просто перестань это делать, — сказал Рейден, и его голос стал твёрже. Ашра задумалась. Она стояла на мосту, глядя на воду, которая бурлила и пенилась, и думала о том, что этот бог — странный. Он нанял её, демона, чтобы защищать город, а теперь просит не убивать. Что за логика? Что за смысл? — Ладно, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Но тогда я отказываюсь от защиты этого городка. — Потерпи ещё денька два, — сказал Рейден, и в его голосе послышалось облегчение. — Я решу этот вопрос. — Я сделаю это, — ответила Ашра, и её голос стал твёрдым, как сталь, — если ты разрешишь мне выполнить свою миссию. До конца. Рейден молчал. Он смотрел на неё — на эту женщину в белом, с мечом на поясе, с глазами, которые видели ад и вернулись обратно, — и думал о том, что, возможно, он совершил ошибку, призвав её сюда. Но времени не было. И выбора тоже. — Что же... — сказал он наконец, и его голос прозвучал глухо, как удар молота по наковальне. — Ладно. — Но учти, — добавил он, поднимая палец, и в этом жесте было что-то от учителя, который предупреждает нерадивого ученика, — не убивай мирных. Только злодеев. Только тех, кто действительно заслужил смерть. — Я не убиваю мирных, — ответила Ашра, и в её голосе послышалась обида. — Я убиваю только тех, кто причиняет вред. Тех, кто даёт детям конфеты с ядом. Тех, кто похищает их. Тех, кто сеет страх и боль. — Хорошо, — сказал Рейден. — Тогда я спокоен. Он повернулся, собираясь уйти, но остановился. — Ашра, — сказал он, не оборачиваясь. — Да? — Будь осторожна. В этом городе не только злодеи опасны. Есть кое-что ещё. — Что? — спросила Ашра, но Рейден уже исчез. Только лёгкий запах озона напомнил о том, что он здесь был. Ашра осталась стоять на мосту, глядя на воду, которая бурлила и пенилась, и думала о том, что Рейден, возможно, прав. Город — странное место. В нём есть не только злодеи, но и те, кто прячется за маской добродетели. И они, возможно, опаснее Арнольда и Антел вместе взятых. Она посмотрела на небо — голубое, чистое, без единого облачка — и улыбнулась. — Два дня, — сказала она. — У меня есть два дня. Она повернулась и пошла дальше, в центр города, где её уже ждали. Или не ждали. Ей было всё равно. — Я выполню свою миссию, — сказала она. — А потом уйду. Туда, откуда пришла. Она не знала, где это — "туда". Но она знала, что когда-нибудь найдёт. — Если, конечно, не погибну, — добавила она и рассмеялась. Смех её был тихим, почти беззвучным, и никто его не услышал. Кроме ветра. А ветер унёс его в небо, где он смешался с облаками и растворился в голубизне, как будто его и не было. Ашра шла по городу, и люди расступались перед ней. Кто-то смотрел с ужасом, кто-то — с надеждой, кто-то — с благоговением. Она не обращала внимания. Она думала о своём. О том, что осталось два дня. О том, что нужно успеть. Она не знала, что именно. Но она знала: она успеет. Потому что она — демоница Ашра. И она не проигрывает. Даже когда проигрывает. Особенно тогда. Ашра спустилась с крыши мэрии, и её белое кимоно колыхалось на ветру — том самом, который только начинал дуть, не предвещая ничего плохого. Солнце ещё светило, птицы ещё пели, и город жил своей обычной жизнью, не подозревая, что сейчас, в эту самую секунду, кто-то наверху решил его судьбу. Она шла по ступеням, и её шаги были лёгкими, почти невесомыми. Крисс висел на поясе, и его лезвие тускло поблёскивало в лучах утреннего солнца. И тут она его увидела. Флаг BabyBus. Он висел на высоком флагштоке, укреплённом на крыше мэрии — ярко-жёлтое полотнище с нарисованным улыбающимся автобусом, у которого вместо фар были большие, круглые глаза с длинными ресницами, а из выхлопной трубы вылетали разноцветные сердечки. Автобус был розовым, колёса — голубыми, а надпись «BabyBus» — зелёной, с оранжевой каймой. Всё это выглядело так, будто его рисовал пятилетний ребёнок, которому дали слишком много фломастеров и слишком мало воспитания. Флаг развевался на ветру, и автобус на нём, казалось, улыбался всем прохожим, которые смотрели на него снизу вверх — и, наверное, гордились. — Очень уродский флаг, — сказала Ашра, скрестив руки на груди. Она смотрела на него с таким выражением, с каким смотрят на насекомое, которое случайно заползло на тарелку с супом. В её глазах — тёмных, глубоких — застыло что-то, похожее на брезгливость, смешанную с недоумением. — Это не флаг. Это издевательство над флагами. Это то, что надо сжигать, а не вешать на главном здании города. Она вздохнула, поправила шляпу и, не долго думая, взлетела. Её белое кимоно развевалось вокруг неё, как облако, и она поднималась вверх, к флагштоку, с грацией, которая была одновременно и пугающей, и завораживающей. Люди внизу, которые до этого спешили по своим делам, остановились. Кто-то открыл рот, кто-то выронил сумку, кто-то схватил ребёнка за руку и прижал к себе, показывая пальцем на белую фигуру, которая парила в воздухе, как ангел. Или демон. В зависимости от того, кто смотрел. — Что она делает? — спросил кто-то в толпе. — Не знаю, — ответил другой. — Смотрите, она лезет к флагу! Ашра добралась до вершины флагштока. Он был железным, покрытым ржавчиной и чьими-то инициалами, выцарапанными ножами, — наверное, подростки развлекались, когда их никто не видел. Флаг хлопал на ветру, и его края — уже потрёпанные, с бахромой — били её по лицу, как мокрые тряпки. — Прощай, — сказала Ашра и дёрнула за верёвку. Флаг BabyBus, ярко-жёлтый, с розовым автобусом и зелёной надписью, полетел вниз, кружась, как огромный, разноцветный лист, который сорвался с дерева в осенний день. Люди внизу ахнули. Кто-то закричал, кто-то попытался поймать его, но флаг упал на землю, накрыв собой клумбу с тюльпанами, которые только начали распускаться. Ашра даже не посмотрела вниз. Она подняла руку, и в её ладони засветился белый, пульсирующий шар — магия, та самая, которая осталась у неё после Преисподней, та, которую она ненавидела и любила одновременно. Шар рос, пульсировал, и в нём, как в зеркале, отражалось что-то — не лицо, не город, а что-то другое. Что-то тёмное, багровое, с двумя лунами и чёрной землёй. Флаг Внешнего Мира. Он появился из ниоткуда — из самой магии, которая текла в её руках, как река, которая не знает берегов. Флаг был чёрным, как ночь без звёзд, с багровой каймой и вышитым золотом черепом в центре — черепом с рогами, в глазницах которого горел красный огонь. Он был большим, тяжёлым, и когда Ашра прикрепила его к флагштоку, тот сразу же расправился, как будто ждал этого момента целую вечность. — Красота, — сказала Ашра, любуясь своей работой. — Вот это флаг. Настоящий. Не этот детский сад. Она уже хотела спуститься вниз, когда вдруг... — СТОЙ!!! — раздался голос сверху. Такой громкий, такой властный, что земля под ногами дрогнула. Голос был не человеческим. Он принадлежал тому, кто был выше всех, кто видел рождение вселенных и смерть богов. Рейдену. Ашра замерла. Не от страха — она давно разучилась бояться. А от неожиданности. Она не думала, что бог грома заметит её маленькую шалость так быстро. — НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО! — закричал Рейден, и его голос был полон такой тревоги, что даже Ашра, которая видала виды, почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Но было уже поздно. Из флага — чёрного, с багровой каймой и золотым черепом — вырвалась линия. Тонкая, фиолетовая, пульсирующая, она уходила вверх, прямо в небо, и там, на огромной высоте, разворачивалась, как цветок, который распускается не по правилам. Линия была живой. Она дышала, пульсировала, и от неё исходил такой холод, что птицы, которые летели мимо, падали замертво, превращаясь в ледяные статуэтки, которые разбивались о землю на тысячи осколков. Небо начало меняться. Сначала появился фиолетовый оттенок — едва заметный, как намёк, как тень, которая крадётся сзади, когда ты не смотришь. Потом он стал гуще, плотнее, и вот уже небо над городом не было голубым — оно было фиолетовым, как синяк, как ночь, которая решила прийти слишком рано. Облака, которые ещё минуту назад были белыми и пушистыми, потемнели, налились свинцом, и из них ударила молния. Не одна — десятки, сотни. Они били в землю, в крыши домов, в шпили башен, оставляя после себя чёрные, дымящиеся воронки. Пошла гроза. Не такая, как обычно, когда дождь и ветер, а такая, от которой хочется спрятаться под кровать и не вылезать, пока не кончится. Гром гремел так, что стёкла в окнах дрожали и звенели, готовые разбиться. Ветер выл, как голодный зверь, срывая с домов крыши, выдирая с корнями деревья, разнося в щепки заборы и лавочки. — Ты... — Рейден появился рядом с Ашрой так внезапно, что она даже не заметила, как он это сделал. Его мантия — тёмно-синяя, расшитая серебряными молниями — развевалась на ветру, и эти молнии, казалось, двигались сами по себе, перетекая с одного места на другое, как живые. Его шляпа слетела, и его светлые волосы — длинные, прямые — падали на плечи, а глаза — белые, светящиеся — горели гневом, который было невозможно описать словами. — Зачем ты это сделала? — спросил он, и его голос был холодным, как лёд. Ашра пожала плечами. Ей было всё равно. Или она делала вид, что всё равно. — Ну... ничего страшного, — сказала она, и в её голосе послышалась лёгкая, едва заметная усмешка. — Просто сменила флаг. Уродский он был. А этот — красивый. — НИЧЕГО? — заорал Рейден, и его голос разнёсся по городу, заставив людей внизу пригнуться и зажать уши. — Что, не нравится? — спросила Ашра, кивнув на чёрный флаг, который развевался на ветру, как знамя победителя. Рейден не ответил. Он смотрел на небо — фиолетовое, грозовое, чужое — и на линию, которая всё ещё тянулась от флага вверх, пульсируя и переливаясь, и думал о том, что сейчас будет. — Что происходит? — спросил Шериф Лабрадор, подбегая к площади. Его форма была мокрой от дождя, который хлестал как из ведра, значок блестел, несмотря на непогоду, а его квадратная голова была повёрнута вверх, туда, где на крыше мэрии стояли двое — демоница и бог. — Я не знаю, — ответил Доби, прикрывая голову лапой от летящих щепок. — А я знаю, — сказала Папийон, и её розовые уши прижались к голове. — Это всё она. Та, в белом. Люди собирались на площади. Кто-то выбежал из домов в чём был, кто-то прибежал с работы, кто-то пришёл из соседних кварталов. Кики и МиуМиу стояли у фонтана, прижавшись друг к другу, и их глаза — круглые, чёрные — были полны страха. Лили, обезьянка в ярком платьице, дрожала и что-то шептала — наверное, молитву, которой её научили родители, когда она была маленькой. — Что случилось? — спросил Кики, и его голос дрожал. — Не знаю, — ответила Лили, и её голос был таким же дрожащим, как и он. — Но мне страшно. Рейден телепортировался на площадь. Он появился в центре, прямо перед фонтаном, и люди расступились, как вода перед носом корабля. Он был без шляпы, мокрый, злой, и его глаза — белые, светящиеся — горели так ярко, что на них больно было смотреть. — Что происходит? — спросил Шериф Лабрадор, подходя к нему. Рейден посмотрел на него. На его форму, на его значок, на его квадратную голову, которая была похожа на манго, как когда-то заметил Мук. — Как бы мягко сказать... — начал Рейден, и его голос был глухим, как у человека, который должен сообщить плохую новость. — Ашра соединила ваш мир и Внешний Мир. — Что? — переспросил Доби, и его глаза расширились. — Теперь BabyBus — новая часть Внешнего Мира, — продолжил Рейден, и каждое его слово падало на людей, как камень. — А это значит, что Шао Кан — рядом. — Кто такой Шао Кан? — спросил кто-то из толпы. — Император Внешнего Мира, — ответил Рейден. — Тот, кто захватывает миры. Тот, кто убивает всех, кто не подчиняется. Тот, кто... Он не договорил. Потому что в этот момент небо снова вспыхнуло, и все подняли головы. Линия, которая шла от флага, стала толще, ярче, и из неё, как из раны, начала сочиться тьма. Та самая тьма, которую Ашра принесла из Преисподней. — Он пока не заметил эту территорию, — сказал Рейден, глядя на небо. — Но скоро заметит. И тогда... Он не договорил. Ему и не нужно было. Все и так знали, что будет, когда Шао Кан заметит их мир. — Что же мы наделали, — прошептал Шериф Лабрадор. — Это не вы, — ответил Рейден, глядя на крышу мэрии, где всё ещё стояла Ашра, белая фигура на фоне фиолетового неба. — Это я. Он вздохнул и закрыл глаза. — Я нанял демона. И получил то, что заслужил. Ашра стояла на крыше, смотрела на небо, которое теперь было фиолетовым, и улыбалась. — Красиво, — сказала она. Ветер срывал с неё шляпу, но она не пыталась её поймать. — Пусть летит, — сказала она. — Всё равно теперь всё иначе. Она повернулась и посмотрела на город — на маленькие домики, на разноцветные крыши, на людей, которые смотрели на неё с ужасом и надеждой. — Добро пожаловать в реальность, — сказала она. И спрыгнула вниз, чтобы встретиться с тем, что ждало её внизу. Или наверху. Или везде. Потому что теперь их мир был не их. В тронном зале дворца Шао Кана царил полумрак, тот особенный, давящий полумрак, который бывает только в местах, где власть держится не на любви подданных, а на страхе, пропитавшем каждый камень, каждую трещину в стенах, каждую ступень, ведущую к трону. Свет сюда проникал только через узкие, стрельчатые окна под самым потолком — окна, больше похожие на бойницы, чем на проёмы, предназначенные для солнца. Багровые лучи двух лун — большой и маленькой — падали на мозаичный пол, складываясь в причудливые, зловещие узоры, напоминавшие лица умерших императоров, которые, казалось, смотрели на всех, кто осмеливался войти в этот зал без приглашения. Шао Кан сидел на троне — массивном, чёрном, с подлокотниками в виде драконьих голов и высокой спинкой, украшенной черепами тех, кто когда-то посмел бросить ему вызов. Его доспехи были надеты даже здесь, в собственном дворце, потому что Шао Кан не доверял никому — ни слугам, ни солдатам, ни даже собственным дочерям. Шлем с двумя загнутыми назад рогами был снят и лежал на специальной подставке рядом с троном, и его лицо — грубое, обветренное, с глубокими шрамами на щеках и тяжёлой челюстью — было открыто. Глаза его — красные, светящиеся, как угли в потухшем костре, который вдруг ожил и запылал с новой силой, — смотрели куда-то вдаль, сквозь стены, сквозь время, сквозь саму реальность. В зале было тихо. Только ветер, завывавший за стенами, да редкие шаги стражников, обходивших коридоры, нарушали эту тишину. Даже факелы, горевшие в нишах, трещали как-то приглушённо, будто боялись потревожить покой императора. — Отец, — раздался голос от входа. Шао Кан не повернул головы. Он знал, кто это. Знал по шагам — лёгким, почти бесшумным, но в то же время уверенным, как у хищника, который не сомневается в своём праве находиться здесь. Знал по запаху — терпкому, сладковатому, с примесью металла и чего-то ещё, что всегда сопровождало его созданий. Знал по голосу — тихому, вкрадчивому, но в этой тишине слышалось такое, от чего даже видавшие виды стражники невольно сжимали древки копий. Милина вошла в тронный зал, и её розовое кимоно — яркое, вызывающее, почти такое же, как у Китаны, но с открытыми плечами и более глубоким вырезом, — колыхалось на ветру, который тянул из коридоров. Сай — два коротких кинжала с трёхгранным лезвием и загнутой гардой — висели на поясе, их рукояти блестели в свете факелов, отражая багровые блики. Её волосы — чёрные, как смоль, — были распущены и падали на плечи тяжёлыми, блестящими прядями, в которых путались редкие серебряные нити — то ли украшения, то ли первые признаки старения, которые невозможно было скрыть даже магией. Она прошла через весь зал — от входа до ступеней трона — и остановилась в нескольких метрах от отца. Не подошла ближе. Знала, что Шао Кан не любит, когда к нему приближаются без разрешения. Даже дочери. — Что такое, Милина? — спросла Шао Кан, и его голос — низкий, рокочущий, как далёкий гром — прокатился по залу, заставляя факелы вздрогнуть и потрещать громче. Он всё ещё не смотрел на неё. Его красные глаза были устремлены вдаль, туда, где за окнами виднелась багровая луна, висевшая низко над горизонтом, как окровавленный глаз мёртвого великана. — Мне Таня сказала... — начала Милина, и в её голосе послышалась та особая интонация, которую она использовала только когда говорила с отцом — не просительная, не подобострастная, а скорее деловая, как у подчинённого, который докладывает начальнику о важном деле. — Что во Внешнем Мире найден какой-то город. Шао Кан медленно повернул голову. Его глаза — красные, пульсирующие — встретились с глазами Милины, и на секунду она почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Не от страха — она давно разучилась бояться отца, по крайней мере, так она себе говорила. А от осознания того, что этот человек, это существо, этот тиран, который держал в страхе целые миры, сейчас смотрит на неё не как на дочь, а как на инструмент. Который должен работать. Или быть сломанным. — Какой город? — спросил Шао Кан, и его голос стал тише, но в этой тишине слышалось такое, что Милина невольно выпрямилась. — Она не знает названия, — ответила Милина, пожимая плечами. — Сказала только, что он большой. Очень большой. И там есть море. Или океан. Она не поняла. — Море? — переспросил Шао Кан, и в его голосе послышалось удивление. Не страх — удивление. Во Внешнем Мире не было морей. Были озёра кислоты, были пустоши, были горы и джунгли, но моря — настоящего, живого, с солёной водой и волнами — здесь не было никогда. И если где-то во Внешнем Мире появилось море, значит, туда присоединился новый мир. Или часть мира. Или целый континент. — Да, — кивнула Милина. — Она сказала, что город стоит на берегу. И что там много зелени, неба, птиц... — Птиц? — Шао Кан усмехнулся, и эта усмешка — кривая, невесёлая — исказила его лицо, сделав его ещё более страшным. — Во Внешнем Мире нет птиц. Только стервятники над полями сражений. — Значит, теперь есть, — ответила Милина, и в её голосе послышалась лёгкая, едва заметная усмешка. Шао Кан замолчал. Он смотрел на Милину, и в его глазах — красных, пульсирующих — что-то менялось. Не гнев, нет. Скорее любопытство. То самое любопытство, которое заставило его когда-то захватить Эдению, а потом — десятки других миров. То самое любопытство, которое делало его тем, кем он был — завоевателем, тираном, монстром. — Надо отправиться туда, — сказала Милина, делая шаг вперёд. — Чтобы узнать про эту территорию. Кто там живёт, кто правит, есть ли там войска, магия, оружие. Всё, что можно узнать. — И ты хочешь, чтобы я отправил тебя, — сказал Шао Кан, и это был не вопрос — утверждение. — Я — твоя дочь, — ответила Милина, и в её голосе послышалась гордость. — Кто, если не я? Шао Кан снова замолчал. Он откинулся на трон, заложив руки за голову, и его глаза — красные, пульсирующие — уставились в потолок, где в полумраке терялись тени. — Хорошо, — сказал он наконец. — Ты поедешь. — Поеду? — переспросила Милина, и в её голосе послышалось удивление. — Я думала, телепортируюсь. — Нет, — ответил Шао Кан, и его голос стал твёрдым, как сталь. — Телепортация оставляет следы. Магические следы. Если там есть кто-то, кто умеет читать магию, он узнает, откуда ты пришла и кто тебя послал. А мы не хотим, чтобы нас обнаружили раньше времени. — Поняла, — кивнула Милина. — Тогда я поеду на стрекозе . Это быстро. — Быстро, — согласился Шао Кан. — Но не слишком. У тебя будет время подумать. — О чём? — спросила Милина, и в её голосе послышалось недоумение. — О том, что ты скажешь, когда встретишь тех, кто там живёт, — ответил Шао Кан. — О том, как представишься. О том, какую ложь придумаешь, чтобы они не поняли, кто ты на самом деле. — Я придумаю, — ответила Милина, и в её голосе послышалась уверенность. — Я всегда придумываю. — Знаю, — сказал Шао Кан, и его губы — тонкие, почти невидные — растянулись в улыбке. — Поэтому ты и идёшь. Он поднялся с трона, и его фигура — огромная, массивная, закованная в чёрные доспехи с золотыми вставками — нависла над Милиной, как гора над долиной. — Возьми с собой Бараку , — сказал он. — Он знает пустоши. И он нужен там. — Зачем? — спросила Милина, и в её голосе послышалось удивление. — На случай, если придётся убивать, — ответил Шао Кан, и в его голосе не было ни жестокости, ни угрозы — только констатация факта. — А убивать, скорее всего, придётся. — Я справлюсь сама, — ответила Милина, и в её голосе послышалась обида. — Я знаю, — сказал Шао Кан. — Но Барака — страховка. На всякий случай. Он подошёл к ней, положил свою огромную, тяжёлую руку ей на плечо, и Милина почувствовала, как под его ладонью нагревается металл доспехов. — Не подведи меня, — сказал Шао Кан, и его голос стал тихим, почти ласковым. — Не подведу, — ответила Милина. Шао Кан убрал руку, повернулся и пошёл обратно к трону. — Ступай, — сказал он, не оборачиваясь. — И возвращайся с новостями. Милина поклонилась — низко, почтительно, как учили в детстве, когда она ещё не знала, что она клон, а не настоящая дочь, — и попятилась к выходу. Не поворачивалась спиной к отцу. Никогда. Она вышла в коридор, и дверь закрылась за ней с глухим, тяжёлым стуком. В коридоре было темно. Только редкие факелы освещали путь, и их свет — жёлтый, дрожащий — делал тени длинными и зловещими. — Барака, — позвала Милина, и её голос разнёсся по коридору, отражаясь от стен и возвращаясь эхом. Из темноты выступила фигура. Таркатан был огромным — выше любого человека, шире в плечах, и его лезвия — длинные, изогнутые, похожие на серпы — блестели в свете факелов, отражая багровые блики. На его лице — жёлтом, с вертикальными зрачками — застыло что-то, похожее на любопытство. — Ты звала? — спросил Барака, и его голос был низким, хриплым, как у человека, который много курил или много говорил в шумных переулках. — Да, — ответила Милина. — Мы уезжаем. — Куда? — спросил Барака, и его лезвия дрогнули — не от страха, от напряжения. — В новый мир, — ответила Милина, и в её голосе послышался вызов. — Который Шао Кан скоро присоединит к своей империи. Она повернулась и пошла к выходу. — Собирайся, — бросила она через плечо. — Нас ждёт дорога. Барака пошёл за ней, и его шаги — тяжёлые, лязгающие — гулко отдавались по каменным плитам. А в тронном зале Шао Кан сидел на троне, смотрел на багровую луну и думал о том, что этот новый мир, возможно, станет его величайшей победой. Или величайшим поражением. — Время покажет, — сказал он. Луна не ответила. Но ей и не нужно было отвечать. Чёрная стрекоза — огромная, с крыльями, которые переливались всеми оттенками багрового и фиолетового, с телом, покрытым чешуёй, похожей на броню, и глазами, которые горели красным, как угли в костре, — опустилась на землю с такой грацией, с какой падает лист с дерева в безветренный день. Её крылья сложились за спиной с тихим, едва слышным шелестом, и она замерла, как статуя, готовая в любой момент взлететь снова. Милина спрыгнула с её спины первой — легко, как кошка, которая привыкла приземляться на четыре лапы, даже когда падает с большой высоты. Барака спустился следом, тяжело, с лязгом, его лезвия — длинные, изогнутые, похожие на серпы — блеснули в багровом свете двух лун, которые всё ещё висели в небе, хотя на горизонте уже начинало светлеть. Они шли два часа. Дорога была трудной — пустоши Внешнего Мира не любят путников. Здесь не было тропинок, не было указателей, не было даже намёка на то, что здесь когда-то ступала нога человека. Только чёрная, потрескавшаяся земля, которая хрустела под ногами, как сухая глина, и редкие, чахлые кусты, которые росли там, где, наверное, когда-то была вода. Воздух был тяжёлым, влажным, и, казалось, он вот-вот зальёт лёгкие, как вода. Вдали, на горизонте, виднелись очертания гор — чёрных, острых, как клыки, — а над ними — две луны, большая и маленькая, которые, казалось, смотрели на них с насмешкой. Милина шла впереди, её розовое кимоно колыхалось на ветру, и саи на поясе — два коротких кинжала с трёхгранным лезвием и загнутой гардой — позвякивали при каждом шаге, ударяясь друг о друга. Она не оглядывалась, не проверяла, идёт ли Барака за ней. Она знала — он идёт. Таркатаны не предают. По крайней мере, пока им платят. Или пока они боятся. А Барака боялся Шао Кана. И Милины тоже боялся. Немного. Не так, как отца, но достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов и не отставать. — Долго ещё? — спросил Барака, и его голос был низким, хриплым, как у человека, который много курил или много говорил в шумных переулках. — Не знаю, — ответила Милина, не оборачиваясь. — Таня сказала, что город на границе. Должны скоро увидеть. — На границе чего? — спросил Барака, и в его голосе послышалось недоумение. — На границе Внешнего Мира, — ответила Милина, и в её голосе послышалось раздражение. — Там, где реальность трескается и из щелей лезут новые миры. Шао Кан говорил об этом. Ты что, не слушал? — Слушал, — буркнул Барака, и его лезвия дрогнули — не от страха, от напряжения. — Но я думал, это легенды. — Легенды, — усмехнулась Милина, и в её голосе послышалось презрение. — Всё, что мы знаем, когда-то было легендами. А потом становилось реальностью. Они шли дальше. Земля под ногами становилась мягче, влажнее, и запах серы, который преследовал их всю дорогу, начал вытесняться чем-то другим. Чем-то свежим, живым, почти забытым. Запахом зелени. Воды. Дождя. — Ты чувствуешь? — спросил Барака, и в его голосе послышалось удивление. — Чувствую, — ответила Милина, и её голос стал тише, почти шёпотом. Они вышли на холм. Внизу, в долине, простирался лес. Настоящий лес — с зелёными деревьями, с травой, с цветами, с ручьями, которые журчали, как музыка. Над лесом висело небо — не багровое, не фиолетовое, а голубое, с белыми облаками, которые плыли куда-то на восток. Солнце — настоящее солнце, которого не было во Внешнем Мире, — поднималось над горизонтом, и его лучи — золотистые, тёплые — падали на землю, заставляя росу сверкать, как бриллианты. — Что это? — спросил Барака, и его голос дрогнул. — Это — новый мир, — ответила Милина, и в её голосе послышалось что-то, похожее на благоговение. Они спустились с холма. Тропинка, которая вилась между деревьями, была мягкой, устланной хвоей, и пахло здесь не серой и горелым металлом, а хвоей, грибами и чем-то сладковатым — может быть, дикими яблоками, которые росли где-то неподалёку. Птицы пели — громко, заливисто, как будто радовались каждому новому дню, и эти звуки были такими чужими, такими неправильными для ушей, привыкших к тишине и крикам умирающих. Они вышли на опушку. И увидели его. Город. Он был огромным — не таким, как дворцы Шао Кана, которые давили своей монументальностью и величием. Он был другим. Уютным. Дома были разноцветными — красные, синие, зелёные, жёлтые, — с черепичными крышами и резными ставнями. Улицы были широкими, вымощенными белым камнем, который блестел на солнце. Где-то вдалеке виднелись шпили башен и купола церквей, а над всем этим — огромный флаг на здании мэрии. Чёрный, с багровой каймой и золотым черепом в центре — черепом с рогами, в глазницах которого горел красный огонь. Флаг Внешнего Мира. — Странно, — сказала Милина, глядя на флаг. — Этот город — часть Внешнего Мира. Но он не похож на Внешний Мир. — Может, его только присоединили, — предположил Барака. — Флаг уже есть, а изменения ещё не пришли. — Может быть, — ответила Милина. Они пошли к городу. Тропинка привела их к дороге — широкой, асфальтированной, с разметкой и фонарями по краям. Это было так странно — видеть асфальт после стольких лет, проведённых на чёрной, потрескавшейся земле, что у Милины закружилась голова. — Смотри, — сказал Барака, указывая вперёд. У обочины стоял знак. Железный, врытый в землю, с ярко-жёлтой табличкой, на которой было что-то написано. Милина подошла ближе, прищурилась. «BabyBus», — прочитала она. И замолчала. Потом рассмеялась. Смех её был громким, истеричным, почти безумным. Он разнёсся по округе, заставив птиц взлететь с веток и закружить в небе, испуганных этим звуком. Барака смотрел на неё, не понимая, что происходит, и его лезвия дрожали — не от страха, от недоумения. — Чё? — сказала Милина, вытирая слёзы, которые выступили на её глазах. — Чё за название? BabyBus? Детский автобус? Кто такое придумал? Она согнулась пополам, схватившись за живот, и продолжала смеяться. Её розовое кимоно колыхалось, саи позвякивали, и она была похожа на безумную куклу, у которой сломали пружину. — Это город? — спросил Барака, и в его голосе послышалось сомнение. — Город с названием «Детский автобус»? — Похоже на то, — ответила Милина, выпрямляясь. Она вытерла слёзы и посмотрела на знак. — Я думала, Таня пошутила. Но нет. Это реально. Кто-то назвал город BabyBus. — Может, это ловушка? — предположил Барака, и его лезвия выдвинулись на несколько сантиметров, готовые к бою. — Какая ловушка? — усмехнулась Милина. — Ловушка с названием «Детский автобус»? Кто бы это ни придумал, он или гений, или идиот. Она шагнула вперёд, на дорогу, и её саи блеснули на солнце. — Пойдём, — сказала она. — Посмотрим, что за город скрывается за таким идиотским названием. Барака пошёл за ней, и его шаги — тяжёлые, лязгающие — гулко отдавались по асфальту. Город встречал их тишиной. На улицах было пусто — ни машин, ни прохожих, ни даже собак, которые обычно бегают по дворам в такое время. Только ветер шумел в листве, да где-то вдалеке хлопала дверь, которую кто-то забыл закрыть. — Странно, — сказал Барака, оглядываясь по сторонам. — Никого. — Может, они спят, — ответила Милина, но в её голосе не было уверенности. — В такое время? — спросил Барака. — Солнце уже высоко. — Может, они любят спать долго, — ответила Милина, пожимая плечами. Они прошли мимо домов, мимо магазинов, мимо кафе, которые были закрыты. Мимо школы, мимо детского сада, мимо полицейского участка, на котором висел флаг Внешнего Мира — такой же, как на мэрии. Чёрный, с багровой каймой и золотым черепом. — Здесь кто-то был до нас, — сказал Барака, указывая на флаг. — Кто-то уже успел присоединить этот город к Внешнему Миру. — Или кто-то просто повесил флаг, чтобы напугать местных, — ответила Милина. — Надо найти того, кто это сделал. Она остановилась посреди площади. В центре её стоял фонтан — бронзовый слон, из хобота которого била струя воды, сверкавшая на солнце. Вода была чистой, прозрачной, и в ней отражалось небо — голубое, с белыми облаками. — Красиво, — сказала Милина, и в её голосе послышалось удивление. — Да, — согласился Барака. Она подошла к фонтану, опустила руку в воду. Она была холодной, живой, и Милина почувствовала, как по её коже побежали мурашки. — Я хочу этот мир, — сказала она. — Хочу его себе. — А Шао Кан? — спросил Барака. — Шао Кан получит то, что захочет, — ответила Милина. — А я получу то, что захочу я. Она вынула руку из воды, отряхнула её и посмотрела на город — на разноцветные дома, на широкие улицы, на чистое небо. — BabyBus, — сказала она, и в её голосе послышалась усмешка. — Детский автобус. Странное название. Но красивый город. — Что будем делать? — спросил Барака. — Искать тех, кто здесь живёт, — ответила Милина. — И выяснять, кто повесил наш флаг на их мэрии. Она повернулась и пошла вперёд, к центру города. Барака пошёл за ней. — И ещё, — сказала Милина, не оборачиваясь. — Будь готов убивать. — Всегда готов, — ответил Барака, и его лезвия выдвинулись до конца, сверкнув на солнце, как два смертоносных полумесяца. Они шли по городу, и тени их — длинные, чёрные — падали на цветные дома, на чистые улицы, на фонтан с бронзовым слоном, который всё так же пускал струю воды вверх, не подозревая, что его мир изменился навсегда. А где-то в городе, в тени старого дуба, стояла Ашра и смотрела на них. Её белое кимоно колыхалось на ветру, и Крисс в её руке тускло светился, как звезда, которая зажглась слишком рано. — Гости, — сказала она, и в её голосе послышалась усмешка. Она улыбнулась и скрылась в тени. Потому что время для встречи ещё не пришло. Но оно приближалось. Милина увидела школу. Она стояла на широкой, вымощенной белым камнем улице, заложив руки за спину, и смотрела на здание, которое возвышалось перед ней. Школа была трёхэтажной, из красного кирпича, с высокими, арочными окнами, за которыми угадывалось движение. Над входом висела вывеска с названием, но Милина не стала её читать — ей было всё равно, как называется это место. Её внимание привлекло другое. Дети. Они были везде. Маленькие, разноцветные, с лапами и хвостами, в яркой одежде и с рюкзаками за спиной. Кто-то стоял на крыльце, болтая с друзьями, кто-то бегал по двору, пиная мяч, кто-то просто сидел на скамейке и читал книгу. Они смеялись. Они были живыми. Они не знали, что их мир только что изменился навсегда. Милина улыбнулась. Не той улыбкой, которую показывают друзьям, — мягкой, тёплой, располагающей. А той, которая заставляет кровь стынуть в жилах, которая появляется на лице хищника, когда он наконец находит добычу, достаточно слабую, чтобы её можно было убить без риска. Её пасть — с иглами, торчащими в разные стороны — раскрылась, и на секунду дети, которые смотрели в её сторону, замерли, увидев то, что пряталось за притворной красотой её лица. — Детишки, — прошептала Милина, и в её голосе послышалось что-то, похожее на сладострастие. — Поиграем. Она сделала шаг вперёд. Её розовое кимоно колыхалось на ветру, саи позвякивали на поясе, ударяясь друг о друга, и этот звук был похож на смех. Или на предупреждение. Барака остался стоять на краю школьного двора, скрестив руки на груди, и наблюдал. Его лезвия — длинные, изогнутые, похожие на серпы — тускло поблёскивали в лучах утреннего солнца, и он смотрел на Милину с таким выражением, с каким смотрят на стихийное бедствие, которое невозможно остановить, которое можно только переждать. — Не слишком ли много чести? — спросил он, и в его голосе послышалась лёгкая, едва заметная усмешка. — Для детей. — Честь? — переспросила Милина, не оборачиваясь. — Ты говоришь о чести? Мы — убийцы, Барака. У нас нет чести. Есть только задания. И удовольствие. Она вошла на школьный двор. Дети, которые до этого бегали и смеялись, начали замечать её. Кто-то замер, кто-то попятился, кто-то, наоборот, шагнул вперёд, пытаясь рассмотреть странную женщину в розовом, которая появилась неизвестно откуда. Их глаза — разные, разноцветные, любопытные — смотрели на Милину, и в них не было страха. Пока не было. Милина прошла мимо них, не глядя по сторонам, как будто они были не живыми существами, а просто мебелью, которую нужно обойти. Её саи позвякивали, и этот звук становился всё громче, всё настойчивее, по мере того как она приближалась к главному входу в школу. — Стоять. Голос был низким, твёрдым, не терпящим возражений. Милина остановилась. Не потому, что испугалась — она вообще давно разучилась бояться, — а потому, что ей стало интересно, кто посмел заговорить с ней таким тоном. Из дверей школы вышел охранник. Он был огромным — выше любого человека, которого Милина видела в этом городе, шире в плечах, чем Барака. Его шерсть была чёрной, как ночь, с редкими серебряными нитями, которые поблёскивали на солнце. На нём была форма — тёмно-синяя, с блестящими пуговицами и значком на груди. На поясе — кобура, дубинка и рация. Его лицо было квадратным, с тяжёлой челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазами, которые смотрели на Милину с таким выражением, с каким смотрят на преступника, которого собираются арестовать. — Вы не имеете права здесь находиться, — сказал охранник, и его голос был спокойным, ровным, как у человека, который уверен в себе и не сомневается в своих силах. — Это школа. Здесь дети. Уходите. Милина подняла на него глаза. Её глаза — тёмные, глубокие, с вертикальными зрачками — встретились с его глазами, и на секунду охранник почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Но он не отступил. Он стоял, скрестив руки на груди, и его поза говорила: «Я здесь главный. И ты не пройдёшь». — А если не уйду? — спросила Милина, и в её голосе послышалась лёгкая, едва заметная усмешка. — Тогда я применю силу, — ответил охранник, и его лапа опустилась на кобуру. — Силу, — повторила Милина, пробуя слово на вкус. Она сделала шаг вперёд. Охранник — шаг назад. Не потому, что боялся, а потому, что хотел сохранить дистанцию. Умный. Опытный. Но этого было недостаточно. — Ты знаешь, кто я? — спросила Милина, и её голос стал тише, но в этой тишине слышалось такое, от чего охранник невольно напрягся. — Мне всё равно, — ответил он, и его голос дрогнул — всего на секунду, всего на полтона, но Милина услышала. — Зря, — сказала Милина и улыбнулась. Она достала саи. Они появились в её руках мгновенно — два коротких кинжала с трёхгранным лезвием и загнутой гардой. Лезвия блеснули на солнце, отражая багровые блики, и в этом блеске было что-то древнее, что-то первобытное, что-то от той силы, которая была у демонов до того, как они стали служить людям. Охранник выхватил дубинку. Она была резиновой, чёрной, с металлическим сердечником — оружие, которое использовали полицейские для самообороны. Но против саев Милины она была не более чем игрушкой. — Не надо, — сказал охранник, и в его голосе послышалась мольба. — Здесь дети. Они увидят. — Тем лучше, — ответила Милина. Она напала. Охранник попытался блокировать удар дубинкой, но Милина была быстрее. Её саи вращались в её руках, как пропеллеры, и каждый удар был точным, смертоносным, неотвратимым. Первое лезвие вошло ему в плечо, пробив мышцы и кость, и вышло с другой стороны, оставив после себя рваную, кровавую рану. Охранник закричал — не от боли, от неожиданности. Он не ожидал, что эта хрупкая на вид женщина окажется такой быстрой, такой сильной, такой беспощадной. Второй удар пришёлся в живот. Саи вошёл в него, как нож в масло, и охранник согнулся пополам, выплёвывая кровь, которая хлынула из раны, заливая его форму, штаны, ботинки. Он упал на колени, пытаясь зажать рану лапами, но кровь текла сквозь пальцы, и он чувствовал, как жизнь покидает его тело вместе с ней. — Пожалуйста... — прошептал он, и его глаза — маленькие, глубоко посаженные — смотрели на Милину с мольбой. — Не надо... дети... они увидят... — Я знаю, — ответила Милина. — На это и расчёт. Она замахнулась для финального удара. И в этот момент она вспомнила одно из своих фаталити — то, которое она не использовала уже давно, но которое было её любимым. Violent Delights. Жестокие наслаждения. — Ах да, — сказала она, и в её голосе послышалось удовлетворение. — Я знаю, что с тобой сделать. Она схватила охранника за плечо и развернула его спиной к себе. Он был тяжёлым, огромным, но Милина держала его так, будто он весил не больше пушинки. Её пальцы впились ему в шею, когти — длинные, острые, как лезвия, — пробили кожу и зацепились за позвонки. Охранник закричал — так, как кричат, когда боль становится невыносимой, когда она заполняет всё тело, не оставляя места даже для дыхания. Милина наклонилась к его уху, и её голос был тихим, почти ласковым: — Ты сейчас умрёшь. Но ты умрёшь красиво. Она взмахнула саями, и мир на секунду замер. Её первое движение было плавным, почти танцевальным. Левый саи вошёл в спину охранника, чуть ниже лопатки, и вышел из груди, пробив сердце. Кровь брызнула во все стороны — алая, яркая, она оросила землю, и в её брызгах на секунду отразилось солнце, превратив их в россыпь кровавых бриллиантов. Второе движение было быстрее, резче. Правый саи — в поясницу, в то место, где заканчиваются рёбра и начинается живот. Лезвие вошло в плоть, и Милина провернула его, как штопор. Раздался хруст — ломались кости, рвались мышцы, и кровь хлынула из раны, смешиваясь с тем, что когда-то было внутренностями охранника. Третье движение — самое красивое. Милина отпустила саи и схватила охранника за голову, повернув её так, чтобы его лицо оказалось обращено к детям, которые смотрели на это с ужасом и не могли отвести взгляд. Она наклонилась и поцеловала его — не в губы, не в лоб, а в щеку. Нежно, почти ласково. А потом открыла рот и укусила. Её зубы — иглы, торчащие в разные стороны, — впились в лицо охранника, отрывая куски плоти, которые она проглатывала, не жуя. Кровь текла по её подбородку, по шее, по кимоно, и она была похожа на дикого зверя, который дорвался до добычи. Охранник уже не кричал. Он не мог кричать — его горло было перерезано одним из саев, и он только хрипел, булькал, умирал. Его глаза — маленькие, глубоко посаженные — были широко открыты, и в них застыл такой ужас, что даже Барака, видавший виды, отвёл взгляд. Милина оторвалась от его лица, вытерла рот тыльной стороной ладони и посмотрела на детей. — Вот так, — сказала она, и в её голосе послышалось удовлетворение. — Теперь вы знаете, что бывает с теми, кто встаёт у меня на пути. Охранник упал на землю. Его тело дёргалось в агонии, из многочисленных ран текла кровь, и он был похож не на человека, а на кусок мяса, который забыли в холодильнике и который начал гнить, издавая ужасный, сладковатый запах. Милина подняла саи, вытерла их о форму охранника и убрала в ножны. — Поиграем? — спросила она, обращаясь к детям. Никто не ответил. Дети стояли, прижавшись друг к другу, и их глаза были полны ужаса. — Я спросила: поиграем? Она сделала шаг вперёд. Дети — ни слова, ни звука. Только слёзы текли по щекам, и дрожь пробегала по телам. — Молчание — знак согласия, — сказала Милина и улыбнулась. Она вошла в школу, и дверь закрылась за ней с глухим, тяжёлым стуком. — Веселье начинается, — сказала она, и её голос потонул в тишине. А снаружи Барака смотрел на труп охранника и думал о том, что этот город, возможно, обречён. И что Милина — настоящее чудовище. Даже для таркатана. — Бедные дети, — прошептал он и покачал головой. Он не пошёл за ней. Он остался стоять на крыльце, скрестив руки на груди, и ждал. Потому что знал: она справится сама. И потому, что входить туда, где Милина играет с детьми, было страшно даже для него. В доме Ли Мей было тихо — та особенная, давящая тишина, которая бывает только после того, как случилось что-то непоправимое, когда все слова уже сказаны, а новых не находится. Дети сидели на полу, прижавшись друг к другу, и смотрели в одну точку. Кто-то на стену, где трещины складывались в причудливые узоры, напоминавшие карту незнакомого мира. Кто-то на окно, за которым небо из голубого превратилось в фиолетовое, а облака — из белых в багровые. Кто-то просто в пустоту, боясь осознать то, что только что произошло. Ли Мей стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на горизонт, где город BabyBus — их город, который они знали, любили, защищали — теперь был частью Внешнего Мира. Две луны висели над крышами домов, и их свет — багровый и бледно-сиреневый — падал на разноцветные домики, на широкие улицы, на фонтан с бронзовым слоном, который всё так же пускал струю воды вверх, как будто ничего не произошло. Но всё произошло. — BabyBus слился в единое целое с Внешним Миром, — сказал Лю Кан, нарушая тишину. Он сидел за столом, положив руки на колени, и смотрел на карту, которую разложил перед собой. Карта была старой, потрёпанной, с выцветшими красками и надписями на незнакомом языке. Он водил пальцем по линиям, которые когда-то обозначали границы, и думал о том, что теперь эти границы не имеют значения. Теперь есть только Внешний Мир. И город, который оказался в нём по воле безумной демоницы. — Получается... — Джакс поднял голову, и его глаза — тёмные, усталые — встретились с глазами Лю Кана. — Город засосало во Внешний Мир? — Да, — ответил Лю Кан, и его голос был ровным, спокойным, как поверхность мёртвого озера, но в этой ровности слышалась такая усталость, что даже Джакс, который видел многое, почувствовал, как по его спине пробежал холодок. — И что теперь? — спросила Джейд, которая сидела у стены, прислонившись спиной к холодным камням, и точила свой бумеранг. Металл скрежетал о камень, и этот звук был единственным, что нарушало тишину, кроме дыхания детей. — Теперь Шао Кан может прийти сюда в любой момент, — ответила Китана, не оборачиваясь. Она стояла у другого окна, и её лицо было бледным — бледнее обычного. — Или не прийти. Он пока не знает о городе. Но узнает. Это вопрос времени. — Но нам не стоит тут сидеть, — сказал Лю Цзянь, поднимаясь с места. Его посох — семифутовая палка из тикового дерева, закалённая в масле, с драконьей головой на навершии — стоял у стены, и он взял его, ощутив в руках привычную тяжесть. — Рейдену нужна помощь. — Рейдену всегда нужна помощь, — усмехнулась Соня Блейд, и в её голосе послышалась горечь. — А мы всегда бежим, когда он зовёт. И каждый раз оказывается, что мы недостаточно быстры, недостаточно сильны, недостаточно... умны. — Хватит, — сказал Джакс, и его голос был твёрдым, как сталь. — Мы сделали то, что могли. И сделаем то, что нужно. Они собрались быстро — без лишних слов, без суеты. Кто-то проверял оружие, кто-то завязывал шнурки, кто-то просто стоял и смотрел в одну точку, собираясь с мыслями. Джейд закрепила бумеранг на поясе, Китана — веера, Лю Кан — меч. Лю Цзянь поднял посох и провёл пальцем по драконьей голове, которая слабо светилась в полумраке, как будто тоже готовилась к бою. — Идём, — сказал Лю Цзянь, и они вышли из дома. Город встретил их тишиной. Не той, которая была раньше — спокойной, убаюкивающей. А той, которая бывает перед бурей, когда всё замирает, боясь шелохнуться, чтобы не привлечь внимание того, кто идёт. Улицы были пустыми, даже собаки не лаяли. Только ветер выл в переулках, гоняя сухие листья, которых здесь никогда не было, но которые появились откуда-то после того, как город соединился с Внешним Миром. Они шли молча, не разбирая дороги. Ноги сами несли их к центру, к мэрии, где на флагштоке развевался чёрный флаг с багровой каймой и золотым черепом. Флаг Внешнего Мира. Флаг Шао Кана. — Я же говорил, — сказал Лю Цзянь, когда они вышли на площадь. — Не надо было этой Ашре доверять. А надо было Бо Рай Чо. — Бо Рай Чо? — переспросила Соня Блейд, и в её голосе послышалось удивление. — Пьяного мастера, который спит под кустом и по утрам тренируется в обнимку с флягой? — Он сильный, — ответил Лю Цзянь, и в его голосе послышалась обида. — Он учитель Лю Кана. Он прошёл через такие битвы, что вам и не снилось. — Он также пьяница, — заметил Джакс, — который в любой момент может упасть лицом в салат и проспать всё самое важное. — Но он не стал бы соединять два мира ради того, чтобы сменить флаг, — сказал Лю Цзянь, и его голос стал тише. — Ашра сделала это не ради флага, — ответила Китана, и её голос был холодным, как лёд. — Она сделала это, потому что она демон. А демоны не умеют любить. Они умеют только разрушать. Они остановились у подножия мэрии. Здание было высоким, с колоннами и широкими ступенями, на которых когда-то стоял Шериф Лабрадор и давал интервью. Теперь на ступенях никого не было. Только чёрный флаг хлопал на ветру, и его тень падала на землю, как крыло хищной птицы. — И где этот Джонни Кейдж, когда он нужен? — прорычала Соня Блейд, и её голос был полон раздражения. Она вынула пистолет из кобуры, проверила обойму и снова убрала его. — Всегда появляется, когда не надо, и исчезает, когда нужен. — Джонни — хороший боец, — сказал Джакс, и в его голосе послышалось уважение. — Но он... специфический. — Специфический? — переспросила Соня, и в её голосе послышалась усмешка. — Он — клоун. Клоун в очках, который думает, что он круче всех. — Он спас нас не раз, — сказал Джакс, и его голос стал твёрже. — И он спасёт ещё. Если, конечно, появится. — А где же Кун Лао? — спросил Джакс, и в его голосе послышалось недоумение. — Шаолиньский монах, который крутит шляпу и отрывает головы. Где он? — Кун Лао не пришёл, — ответил Лю Кан, и его голос был глухим, как у человека, который говорит о том, что причиняет боль. — Он остался в Земном Царстве. Защищать храм. — Храм? — переспросила Соня. — Какой храм? — Шаолинь, — ответил Лю Кан. — Наш дом. — Ваш дом, — повторила Соня, и в её голосе послышалась горечь. — У всех есть дом, который нужно защищать. А у нас? У нас есть только этот город. — И мы его защитим, — сказал Джакс, и его голос был твёрдым, как сталь. — Да, — ответила Соня. — И умрём, как охранник в школе. — Что? — переспросил Лю Цзянь, и его голос дрогнул. — В школе убили охранника, — сказала Соня, и её голос стал тише. — Кто-то в розовом. С саями. — Милина, — выдохнула Китана, и её лицо побледнело. — Кто? — спросил Джакс. — Моя сестра, — ответила Китана. — Клон. Чудовище. — Чудовище, — повторил Джакс, и в его голосе послышалось понимание. — Таких у нас много. Они пошли дальше, к школе, где их ждали дети, которые не знали, что их мир изменился. И где их ждала Милина, которая знала. И которая ждала. — Держитесь, — сказал Лю Цзянь. — Будет трудно. — Когда было легко? — ответил Лю Кан, и на его губах появилась лёгкая, едва заметная улыбка. Они шли по городу, и тени их — длинные, чёрные — падали на разноцветные дома, на пустые улицы, на фонтан с бронзовым слоном, который всё так же пускал струю воды вверх, не подозревая, что его мир уже никогда не будет прежним. А где-то в школе, среди детей, которые плакали и не могли смотреть на дверь, боясь, что она откроется и войдёт та, в розовом, Милина сидела на учительском столе, болтая ногами, и улыбалась. — Игрушки, — сказала она. — Какие милые игрушки. Она ждала. И знала — они придут. Потому что они всегда приходили. Китана замерла посреди улицы. Её веера, которые она держала наготове, опустились, и лезвия перестали вращаться, застыв в неподвижности, как крылья бабочки, которая решила, что летать больше не стоит. Её лицо — обычно такое спокойное, такое непроницаемое — вдруг стало бледным, почти белым, как у статуи, которую кто-то забыл в саду под дождём и теперь она покрылась мхом и трещинами, но всё ещё хранит черты того, кем была когда-то. Глаза её — тёмные, глубокие, как колодцы, в которых никогда не было дна, — расширились, и в них застыл страх, тот самый, который она прятала годами, но который сейчас вырвался наружу, как вода из прорванной плотины. — Стоп, — сказала она, и её голос дрогнул. — А где дети? Она повернулась к Ли Мей, и в этом повороте было что-то от отчаяния, от той паники, которая охватывает человека, когда он вдруг понимает, что потерял то, что было важнее всего. Её рука, которая ещё секунду назад сжимала веер, безвольно повисла вдоль тела. — Блять, Рэй! — выдохнула Ли Мей, и её голос был полон такой тревоги, что даже Джакс, который слышал крики раненых на поле боя, почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Она уже развернулась, собираясь бежать обратно, в ту сторону, откуда они пришли, туда, где остался дом, где остались дети, где остался Рэй — маленький, рыжий львёнок, который вчера укусил Кано, а сегодня, наверное, сидит в углу и смотрит на две луны, которые висят над городом, и не понимает, почему его мир снова рушится. Но Лю Цзянь остановил её. Не грубо, не резко — просто положил руку на плечо, и его пальцы — длинные, с мозолями от посоха — сжались на её плече с такой силой, что Ли Мей замерла, не в силах двинуться. — Тебя больше Рэй волнует, чем другие, — сказал Лю Цзянь, и его голос был ровным, спокойным, но в этой ровности слышалось что-то, от чего Ли Мей захотелось ударить его. Или заплакать. Или и то, и другое. — Ты стала помешана на Рэе, как будто ты его мать, — продолжил Лю Цзянь, и его голос стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине слышалось больше, чем в любом крике. — Ты просто нашла его под дождём. Ли Мей повернулась к нему. Её глаза — чёрные, глубокие, с длинными ресницами — смотрели на него с таким выражением, с каким смотрит раненый зверь на охотника, который загоняет его в угол. В них не было злобы, не было гнева — была только боль. Та боль, которую она носила в себе годами, которую прятала за маской воина, за мечом, за тысячами убитых врагов. — Ты не понимаешь, — сказала она, и её голос дрогнул. — Ты не понимаешь, что значит найти кого-то, кто нуждается в тебе, когда ты сама никому не нужна. — Понимаю, — ответил Лю Цзянь, и его голос стал мягче. — Я монах. Я каждый день вижу тех, кто потерял надежду. Но я не становлюсь их матерью. — А кто ты для них? — спросила Ли Мей, и в её голосе послышался вызов. — Я — тот, кто поможет им найти свой путь, — ответил Лю Цзянь. — А не тот, кто будет носиться с ними, как с писаной торбой, забывая о других. — О ком это ты? — спросила Ли Мей, и в её голосе послышалось недоумение. — О других детях, — ответил Лю Цзянь. — О тех, кто сейчас, может быть, нуждается в тебе так же, как Рэй. Ли Мей замолчала. Она смотрела на Лю Цзяня, и в её глазах что-то менялось. Не гнев, не обида — понимание. То самое понимание, которое приходит, когда кто-то говорит тебе правду, которую ты не хотел слышать, но которая была нужна. — Ты права, — сказала Китана, подходя к ней. — Ты стала помешана на Рэе. Я тоже заметила. — Я не помешана, — ответила Ли Мей, и в её голосе послышалась обида. — Я просто... я просто боюсь за него. — Мы все боимся, — ответила Китана, и её голос стал мягче. — Но мы не можем забывать о других. О тех, кто тоже нуждается в нашей защите. — Ты говоришь о детях? — спросила Ли Мей. — О всех, — ответила Китана. — О детях, о взрослых, о городе, который теперь стал частью Внешнего Мира. О тех, кто не может защитить себя сам. Ли Мей посмотрела на небо — фиолетовое, с багровыми разводами, с двумя лунами, которые висели низко, как два глаза, которые смотрели на неё с укором. Она посмотрела на город — на разноцветные дома, на пустые улицы, на фонтан с бронзовым слоном, который всё так же пускал струю воды вверх, как будто ничего не произошло. И поняла: Китана права. — Я пойду к детям, — сказала Ли Мей, и её голос стал твёрдым. — Ко всем. Не только к Рэю. — Мы пойдём вместе, — сказал Лю Цзянь, и его голос был спокойным. Они повернулись и пошли обратно, к дому, где остались дети. К Рэю, который, наверное, сидел в углу и смотрел на две луны. К другим, которые, наверное, боялись так же, как он. — Ли Мей, — сказал Лю Кан, когда они уже подходили к дому. — Да? — ответила Ли Мей, не оборачиваясь. — Ты хорошая, — сказал Лю Кан. — Даже когда ошибаешься. Ли Мей не ответила. Но её шаги стали твёрже. Она вошла в дом, и дети — все, кто был там, — подняли головы. Рэй сидел в углу, обхватив колени лапами, и смотрел на неё снизу вверх. В его глазах — больших, карих, с золотистыми искорками — застыл страх. Но когда он увидел Ли Мей, страх начал уходить, сменяясь чем-то другим. Может быть, надеждой. — Рэй, — сказала Ли Мей, подходя к нему и опускаясь на колени. — Я не боялся, — сказал Рэй, и его голос дрожал. — Я просто... — Знаю, — ответила Ли Мей и обняла его. Она обняла его так, как обнимают тех, кого боишься потерять. Крепко, почти до боли, чувствуя, как бьётся его маленькое сердце где-то под рёбрами. — Ты не одна, — сказал Рэй. — Знаю, — ответила Ли Мей и улыбнулась. Она улыбнулась впервые за долгое время. И в этой улыбке было что-то от того, кто нашёл то, что искал. Или, может быть, от того, кто понял, что искать нужно не только себя. — Теперь никого не бросим, — сказала Китана, входя в дом. — Никого, — ответила Ли Мей. Дети смотрели на них, и в их глазах — маленьких, испуганных, но уже не таких потерянных — зажглась надежда. Та самая, которую они потеряли когда-то, но которая, оказывается, может вернуться. — Что дальше? — спросил Бао, который стоял у окна и смотрел на две луны, висевшие над городом. — Дальше, — ответил Лю Цзянь, — мы будем защищать этот город. Потому что теперь это наш дом. — И потому что других домов у нас нет, — добавил Лю Кан. Они стояли в доме Ли Мей — воины, дети, те, кто потерял всё, и те, кто нашёл надежду. И смотрели на город, который теперь был частью Внешнего Мира. И на небо, которое было фиолетовым. — Пусть Шао Кан приходит, — сказала Китана, и её голос был холодным, как лёд. — Мы готовы. Она не знала, правда ли это. Но она знала: они должны быть готовы. Потому что если они не будут готовы — никто не будет. А где-то в городе, на крыше школы, сидела Милина и смотрела на две луны. Её розовое кимоно колыхалось на ветру, и саи на поясе позвякивали, ударяясь друг о друга. Она улыбалась. — Скоро, — сказала она. — Скоро. Она ждала. И знала — они придут. Потому что они всегда приходили. А внизу, в классе, дети плакали и не могли смотреть на дверь, боясь, что она откроется и войдёт та, в розовом. — Мамочка, — прошептал кто-то. — Мамочка, — повторил другой. Но мамочка была далеко. И не могла их спасти. По крайней мере, сегодня. Ермак появился не из портала — он соткался из самой тьмы, которая сгустилась вокруг мэрии, как кровь вокруг раны. Фигура его была огромной, массивной, закованной в чёрные доспехи с золотыми вставками, которые тускло поблёскивали в свете двух лун. На его голове был шлем, закрывавший лицо, и из-под него горели только глаза — красные, пульсирующие, как угли в потухшем костре, который вдруг ожил и запылал с новой силой. В одной руке он держал топор — огромный, двуручный, с лезвием, покрытым зазубринами и старыми, засохшими пятнами крови. В другой — цепь, тяжёлую, железную, которая волочилась по земле, оставляя за собой глубокие, скрежещущие борозды в асфальте. Его голос — магический, многоголосый, как будто говорили не одни уста, а тысячи — разнёсся по площади, заставляя стены домов дрожать, а стёкла в окнах звонко вибрировать, готовые лопнуть. Дети, которые смотрели из окон школы, зажмурились и зажали уши лапами. — Нас много... — сказал Ермак, и его голос был таким, от которого кровь стынет в жилах. — Вы одни. Он сделал шаг вперёд, и земля под его ногами прогнулась, оставляя глубокие вмятины в асфальте. Джакс, который стоял впереди, скрестив руки на груди, не сдвинулся с места. Его металлические руки — блестящие, покрытые царапинами от старых боёв — тихо жужжали, нагреваясь от напряжения. Его глаза — тёмные, усталые — смотрели на Ермака с тем особым выражением, с которым смотрят на старого врага, которого давно хотел встретить, но надеялся, что эта встреча никогда не наступит. — Ага, ага, — ответил Джакс, и его голос был ровным, почти скучающим. — Нас много, а ты сам-то один. — Ты... — Ермак замер, и его красные глаза сузились. — Я тебя узнал. Он сделал ещё шаг вперёд, и его топор сверкнул в багровом свете, отражая луны, как два маленьких, красных солнца. — Я тебе отомщу за свои оторванные руки, — прорычал Ермак, и его голос стал хриплым, звериным, почти нечеловеческим. Джакс услышал это и понял — разговоры кончились. Он не ждал первого удара — он сам пошёл в атаку. Его металлические кулаки сжались с таким скрежетом, что у стоящих рядом заныли зубы, и он рванул вперёд, тяжело ступая по асфальту, который трещал и прогибался под его весом. Ермак встретил его ударом топора. Лезвие прошло в сантиметре от головы Джакса, срезав несколько волосков с его виска, и вонзилось в асфальт, выбив фонтан искр и каменной крошки. Джакс не остановился. Он уклонился в сторону, пропуская топор мимо, и нанёс удар — быстрый, резкий, вложив в него всю силу своих металлических рук. Кулак его врезался в доспехи Ермака, и металл зазвенел, как колокол, но враг не отступил. Только качнулся, как скала, которую пытаются сдвинуть с места голыми руками. — Слабовато, — прохрипел Ермак и схватил Джакса за плечи. Его пальцы — толстые, покрытые шрамами и ожогами — сжались на металлических руках Джакса, и тот почувствовал, как его собственное оружие начинает работать против него. Гидравлика заскрежетала, сервоприводы завыли, и Джакс понял: ещё секунда — и Ермак раздавит его, как консервную банку. Ермак поднял его. Джакс, который весил под триста фунтов, взлетел в воздух, как пушинка, и повис над землёй, дрыгая ногами. Ермак держал его на вытянутых руках, и его красные глаза — пульсирующие, безумные — смотрели на Джакса с такой ненавистью, что у того перехватило дыхание. — Я раздавлю тебя, — сказал Ермак. — Как тогда. Только теперь — окончательно. Джакс попытался ударить ногой, но Ермак перехватил его за лодыжку и развёл руки в стороны, растягивая его тело, как тисковые губки. Металл заскрежетал, и Джакс почувствовал, как его плечевые суставы начинают трещать, готовые вылететь из гнёзд. И вдруг... Раздался звук. Тонкий, свистящий, как удар хлыста. Что-то блеснуло в багровом свете — металлическое, острое, смертоносное. Кунай. Он вонзился в спину Ермака, пробив доспехи, мышцы, позвоночник, и вышел из груди, оставив после себя рваную, кровавую рану. Лезвие было длинным, изогнутым, с металлическим кольцом на конце, к которому крепилась цепь — тяжёлая, железная, звеневшая при каждом движении. Ермак замер. Его руки разжались, и Джакс рухнул на землю, тяжело дыша, схватившись за плечи, которые горели огнём. Ермак медленно, очень медленно, опустил голову и посмотрел на лезвие, торчащее из его груди. Кровь — чёрная, густая — потекла по металлу, капая на асфальт, где она шипела и испарялась, как кислота. Из темноты раздался голос — хриплый, злой, полный такой ненависти, что даже Ли Мей, которая слышала крики умирающих, почувствовала, как по её спине пробежал холодок. — GET OVER HERE! Цепь натянулась, и Ермака рвануло назад, прочь от Джакса. Его доспехи заскрежетали по асфальту, высекая искры, и он пролетел несколько метров, прежде чем его ноги коснулись земли. Он попытался удержаться, вонзив топор в асфальт, но цепь была слишком сильной, и его тащило, как тряпичную куклу, пока он не оказался прямо перед тем, кто метнул кунай. Скорпион. Он стоял на краю площади, широко расставив ноги, и его жёлтые глаза — горящие, как два маленьких солнца — смотрели на Ермака с таким выражением, с которым смотрят на добычу, которая уже мертва, но ещё не знает об этом. Его костюм был чёрно-жёлтым, облегающим, с капюшоном, скрывавшим лицо, и маской, которая скрывала его рот, оставляя открытыми только глаза. На поясе висели два куная на цепях, и ещё один — тот, что был в спине Ермака, — он дёрнул за цепь, притягивая врага к себе. Кунай вышел из спины Ермака с влажным, хлюпающим звуком, и Скорпион поймал его в воздухе, крутанув и снова закрепив на поясе. Ермак, освобождённый от лезвия, пошатнулся, но не упал. Он повернулся к Скорпиону, и его красные глаза встретились с жёлтыми. — Ты... — прохрипел Ермак, и его голос дрожал — от гнева, от страха, от унижения. — Я, — ответил Скорпион и ударил. Его кулак — чёрный, в перчатке с шипами на костяшках — врезался в челюсть Ермака с такой силой, что тот отлетел на несколько метров, перекувырнулся в воздухе и приземлился на спину, подняв облако пыли. Шлем его слетел и покатился по асфальту, открывая лицо — изуродованное, покрытое шрамами и ожогами, с провалившейся щекой и выбитым глазом. — Ты... — повторил Ермак, пытаясь подняться. — Не вставай, — сказал Скорпион и шагнул к нему. Его цепи зазвенели, и этот звон был похож на музыку, на погребальный марш, который играют для тех, кто посмел встать на пути призрака. — Ты здесь никто, — сказал Ермак, сплёвывая кровь. — Ты — призрак. Ты даже не человек. — Я — месть, — ответил Скорпион. — Я — смерть. Я — тот, кто придёт за тобой, когда ты будешь спать. Он поднял ногу и поставил её на грудь Ермака, придавив его к земле. Ермак застонал, пытаясь вырваться, но Скорпион был тяжёлым — тяжелее, чем казался. — Убирайся, — сказал Скорпион. — Пока я не передумал. — Ты пожалеешь, — прохрипел Ермак, и его глаза — один красный, второй заплывший — сверкнули ненавистью. — Уже пожалел, — ответил Скорпион. — В тот день, когда ты оторвал руки моему другу. Он убрал ногу, и Ермак, шатаясь, поднялся. Он подобрал свой шлем, надел его, развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Его шаги были тяжёлыми, шаркающими, и тень его — длинная, чёрная — тянулась за ним, как похоронный саван. — Спасибо, — сказал Джакс, поднимаясь на ноги. Скорпион повернулся к нему, и в его жёлтых глазах мелькнуло что-то, похожее на улыбку. — Не за что, — сказал он. — Старые долги. Он развернулся и исчез так же внезапно, как и появился, растворившись в темноте, оставив после себя только запах озона и звенящий звук цепей, который ещё долго не стихал. — Кто это был? — спросил кто-то из детей. — Скорпион, — ответил Лю Кан, глядя в темноту. — Призрак. Мститель. Тот, кто не умеет прощать. — И тот, кто умеет держать слово, — добавил Джакс, потирая плечи. Они стояли на площади, глядя вслед ушедшему, и думали о том, что этот мир, возможно, ещё можно спасти. Если такие, как Скорпион, приходят на помощь, когда она нужна больше всего. А где-то в темноте, на крыше старого здания, Скорпион стоял, смотрел на две луны и ждал. — Ещё не время, — сказал он. — Но оно придёт. Он улыбнулся — хотя никто не мог увидеть его улыбку — и исчез. Скорпион стоял на краю крыши, глядя в ту сторону, куда ушёл Ермак. Его жёлтые глаза — горящие, как два маленьких солнца в ночи — были прищурены, и в них ещё теплился тот самый огонь, который горел в нём годами, десятилетиями, веками. Огонь мести. Огонь ненависти. Огонь, который питал его всё это время, делая тем, кем он стал — призраком, мстителем, убийцей. Его цепи — тяжёлые, железные, с металлическими кунаями на концах — свисали с пояса и тихо позвякивали на ветру, ударяясь друг о друга. Этот звук был похож на смех. Или на предупреждение. Или на то, что остаётся от души, когда её вырывают из тела и заменяют ненавистью. — Ты был прав, — сказал Скорпион, не оборачиваясь, обращаясь к темноте, которая сгущалась за его спиной. — Я должен был знать. — Что именно? — спросил Рейден, появляясь из этой темноты, как призрак, который не ждёт приглашения. Бог грома шагнул на крышу, и его мантия — тёмно-синяя, расшитая серебряными молниями — колыхнулась на ветру, и эти молнии, казалось, двигались сами по себе, перетекая с одного места на другое, как живые. Его шляпа была надвинута на глаза, и из-под неё были видны только его глаза — белые, светящиеся, как две маленькие звезды, которые зажглись в неурочный час. Он не улыбался. Но и не был зол. Он был… устал. — У меня для тебя важная новость, — сказал Рейден, и его голос был ровным, спокойным, как поверхность мёртвого озера. Скорпион повернулся к нему. Его лицо — обожжённое, покрытое шрамами, с пустыми глазницами, из которых вырывалось пламя, — было обращено к богу, и в этом лице не было ни страха, ни уважения, ни даже того, что можно было бы назвать почтением. Была только усталость. Та самая, которая приходит, когда живёшь слишком долго и видишь слишком много. — Что хотите, Лорд Рейден? — спросил Скорпион, и его голос был хриплым, низким, как звук цепи, волочащейся по камню. Рейден сделал шаг вперёд, и его тень — длинная, чёрная — упала на крышу, на старую, потрескавшуюся черепицу, которая ещё помнила времена, когда этот город не был частью Внешнего Мира. — Ты долгое время думал, что твою семью и клан убил Саб-Зиро, — сказал Рейден, и его голос был тихим, но в этой тишине слышалось такое, от чего даже Скорпион, который слышал крики умирающих и стоны проклятых, почувствовал, как по его спине пробежал холодок. — Ну да, — ответил Скорпион, и его голос стал твёрже. — Он самый. И я отомстил. — Отомстил, — повторил Рейден, и в его голосе послышалась горечь. — А зря. Скорпион замер. Его глаза — жёлтые, горящие — сузились, и в них загорелся огонь, которого Рейден не видел уже давно. Не гнев — удивление. — В смысле — зря? — спросил Скорпион, и его голос дрогнул. — Ты защищаешь Лин Куэй? — Прости, — сказал Рейден, и его голос стал мягче, почти человеческим, — но в этот раз — да. Скорпион сделал шаг вперёд. Его цепи зазвенели, и этот звон был похож на предупреждение. — Но! — начал он, но Рейден поднял руку, и Скорпион замолчал. — Что ты хочешь сказать? — спросил Скорпион, и его голос был тихим, но в этой тишине слышалось напряжение. — Я защищаю, потому что знаю всю правду, — ответил Рейден, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который говорит то, что должен, и не боится последствий. — Какую правду? — спросил Скорпион, и в его голосе послышалось недоверие. — Это обязательно мне знать? — Да, — ответил Рейден, и его голос стал твёрже. — Говори. Скорпион замолчал. Смотрел на Рейдена, на его белую шляпу, на его светящиеся глаза, на его мантию, которая колыхалась на ветру, и думал о том, что этот бог, возможно, сейчас скажет то, что перевернёт его мир. Снова. — Говори, — повторил Скорпион, и его голос стал хриплым, почти шёпотом. — Твою семью и клан убил не Саб-Зиро, — сказал Рейден, и каждое его слово падало на крышу, как камень, тяжёлый, необратимый, окончательный. — И не Лин Куэй. Скорпион замер. Его цепи зазвенели громче, и этот звон был похож на крик. — Ч-что? — спросил Скорпион, и его голос сорвался. — А кто? — Куан Чи, — ответил Рейден, и это имя прозвучало как приговор. Скорпион отступил на шаг. Его жёлтые глаза расширились, и в них застыл ужас — тот самый, который он думал, что забыл, но который, оказывается, всегда был с ним. — Но... — начал он, и его голос дрожал. — В Преисподней мне Куан Чи показал, что это Саб-Зиро убил его. — Этот "Саб-Зиро", — сказал Рейден, и его голос стал тише, почти шёпотом, — и был Куан Чи. В его облике. Скорпион молчал. Его цепи звенели, и этот звон был похож на смех. Или на плач. — Это же правда? — спросил Скорпион, и его голос был тихим, как у человека, который боится услышать ответ. Рейден кивнул. — Правда, — сказал он. — Ты реально думаешь, что Куан Чи когда-нибудь скажет правду? Скорпион закрыл глаза. Его лицо — обожжённое, покрытое шрамами — стало бледным, почти белым, и он был похож не на призрака, а на статую, которую кто-то забыл в саду под дождём. — Как раз вас обоих, — сказал Рейден, и его голос стал жестче, — Куан Чи сделал дураками. — Он заставил тебя поверить в ложь, заставил убить невиновного, заставил ненавидеть тех, кто был твоим союзником. Он использовал тебя, Скорпион. Как использовал всех. — И что теперь? — спросил Скорпион, открывая глаза. В его взгляде — жёлтом, горящем — не было гнева. Была пустота. — Теперь ты должен решить, — сказал Рейден, — будешь ли ты продолжать ненавидеть или начнёшь искать правду. — А правда? — спросил Скорпион. — Правда в том, — ответил Рейден, — что Куан Чи убил твою семью. И что Саб-Зиро здесь ни при чём. И что ты убил не того, кто был виноват. Скорпион молчал. Смотрел на звёзды — те, что ещё остались на небе, несмотря на то, что оно стало фиолетовым. И думал о том, что его жизнь — это ложь. И что месть, которую он считал справедливой, была ошибкой. — Что же мне теперь делать? — спросил он, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Искать Куан Чи, — ответил Рейден. — И закончить то, что должен был закончить давно. Скорпион кивнул. Повернулся и посмотрел на город — на разноцветные дома, на пустые улицы, на фонтан с бронзовым слоном, который всё так же пускал струю воды вверх, не подозревая, что его мир изменился. — Я найду его, — сказал Скорпион. — И убью. — Знаю, — ответил Рейден. Он повернулся и исчез — в молнии, в громе, в тишине, которая наступила после. Скорпион остался один. Стоял на крыше, смотрел на звёзды и думал о том, что его жизнь — это ложь. Но теперь у него есть правда. И он будет ею жить. — Прости меня, — сказал он, обращаясь к тем, кого уже не было. Ветер унёс его слова в небо, где они смешались с облаками и растворились в голубизне, как будто их и не было. Милина брела по школьному коридору, и её шаги — лёгкие, почти невесомые — гулко отдавались в пустоте, которая окружала её со всех сторон. Коридор был длинным, бесконечным, с высокими потолками и рядами дверей, за которыми, наверное, когда-то сидели дети и слушали учителей, которые рассказывали им о том, как устроен мир. Теперь двери были закрыты, и только некоторые из них были приоткрыты, и из-за них доносился запах страха. Страх — у неё был нюх на страх. Как у акулы на кровь. Она чувствовала его за каждой дверью, за каждым поворотом, в каждой тени. Дрожащие тела, сбившееся дыхание, расширенные зрачки — всё это было для неё пищей, топливом, которое разжигало огонь в её груди и заставляло её идти дальше, глубже, в самое сердце этого здания, где, наверное, прятались самые вкусные кусочки. Она остановилась у одной из дверей. Не потому, что услышала что-то — нет, она услышала это. Тихий, едва уловимый плач. Тот, который пытаются скрыть, но не могут, потому что слёзы текут сами, а всхлипы вырываются наружу, даже когда зажимаешь рот лапами. Тот плач, который она знала лучше всего. Плач жертвы. Она толкнула дверь. Она открылась с тихим, жалобным скрипом, и Милина вошла внутрь. Класс был маленьким, с низкими потолками и узкими окнами, через которые пробивался багровый свет двух лун — того самого света, который теперь заливал этот город, делая его частью Внешнего Мира. Парты были сдвинуты к стенам, на полу валялись разбросанные тетради и учебники, а в углу, за учительским столом, который кто-то опрокинул набок, сидел ребёнок. Сжавшийся в комок. Дрожащий. Плачущий. — Иди-ка сюда, — сказала Милина, и её голос был тихим, почти ласковым, но в этой ласковости слышалось такое, от чего у ребёнка кровь стынет в жилах. Её розовое кимоно колыхалось на ветру, который тянул из коридора, и саи на поясе позвякивали, ударяясь друг о друга, и этот звук был похож на смех. Или на предупреждение. — Нет! — закричал ребёнок, и его голос сорвался на высокую, почти истеричную ноту. Он попытался вжаться в стену, стать маленьким, незаметным, раствориться в бетоне, но стена была твёрдой, и он оставался здесь, в этой реальности, лицом к лицу с чудовищем, которое смотрело на него так, как смотрит кошка на мышку, которая уже поняла, что не убежит, но всё ещё надеется на чудо. Милина подошла к нему. Её шаги были медленными, почти ленивыми. Она не спешила. Ей нравилось это чувство — предвкушение. Когда жертва уже знает, что умрёт, но не знает, как. Когда страх наполняет комнату, как удушливый газ, и ты вдыхаешь его, и он делает тебя сильнее. — Не трогай меня!!! — закричал ребёнок, и слёзы потекли по его щекам — крупные, горячие, они капали на его лапы, на его одежду, на пол. Он закрыл лицо лапами, как будто это могло его спасти, как будто если он не будет видеть её, то и она не будет видеть его. Но Милина видела. Она всегда видела. — Заткнись! — сказала Милина, и её голос стал твёрдым, как сталь. Она наклонилась, схватила ребёнка за плечо и развернула к себе. Её пальцы — длинные, с острыми когтями — впились в его тело, и он закричал громче — не от боли, от страха. Тот самый страх, который она так любила. Она воткнула саи. Не оба — один. Левый. Он вошёл в живот ребёнка, как нож в масло, пробив тонкую кожу, мышцы, внутренности, и вышел с другой стороны, оставив после себя рваную, кровавую рану. Ребёнок заорал — так, как орут, когда боль становится невыносимой, когда она заполняет всё тело, не оставляя места даже для дыхания. Но он не потерял сознание. Милина не позволила. — Тихо, — сказала она, и её голос был мягким, почти ласковым. — Тихо, маленький. Сейчас будет весело. Она вырвала саи и вспорола живот. Не так, как вспарывают рыбу, когда готовят уху — аккуратно, по линии, чтобы не повредить внутренности. Нет, она вспорола его так, как вспарывают мешок, из которого нужно вытряхнуть содержимое. Рваными, неровными движениями, наслаждаясь каждым хрустом, каждым треском, каждым звуком, который издавало тело ребёнка, когда его разрезали, как кусок мяса. Кровь хлынула наружу — тёмная, почти чёрная, она залила её лапы, её кимоно, пол. Она пахла железом и страхом, и Милина вдохнула этот запах полной грудью, и он был сладким, как самый дорогой парфюм. — А теперь, — сказала она, опуская саи и запуская лапу в разорванную плоть. Она искала что-то. Ощупывала внутренности, перебирая их, как перебирают вещи в шкафу в поисках нужной. Ребёнок кричал, но его крики уже были не такими громкими — он терял силы, терял кровь, терял надежду. И она нашла. Кишки. — Ах, вот вы где, — сказала Милина, вытаскивая их из раны. Они были скользкими, тёплыми, влажными. Они свисали с её руки, как змеи, как длинные, розовые верёвки, которые никогда не завязываются в узлы. Она смотрела на них, и в её глазах — тёмных, глубоких — горел огонь. Не тот, который согревает — тот, который сжигает. Она начала привязывать их к горлу ребёнка. — Нет... — прошептал он, и в его голосе не было уже ни страха, ни боли — только пустота. — Да, — ответила Милина, затягивая узел. Кишки обхватили его шею, как удавка, и ребёнок захрипел, пытаясь вдохнуть, но воздух не проходил — его перекрывали его же собственные внутренности, которые минуту назад были внутри него, а теперь душили его снаружи. — Теперь ты красивый, — сказала Милина, отступая на шаг и любуясь своей работой. Ребёнок упал на бок. Его глаза были широко открыты, и в них застыл ужас — тот самый, который она видела тысячи раз. И который никогда не надоедал. Она вытерла саи о его одежду, убрала их в ножны и вышла из класса. — Осталось ещё много, — сказала она, обращаясь к пустоте, и её голос потонул в тишине. Она пошла дальше по коридору, и её шаги были лёгкими, почти невесомыми. — Мамочка... — прошептал кто-то из-за двери. — Мамочка, — повторил другой. Но мамочка была далеко. И не могла их спасти. По крайней мере, сегодня. Из школы выбежал ученик. Он выскочил из дверей так внезапно, что все, кто стоял на крыльце, невольно отшатнулись. Маленький, серый кролик в синей форменной куртке, сбившейся набок, с галстуком, который съехал на затылок, и с рюкзаком за спиной, из которого торчали пенал и несколько тетрадей. Его глаза — розовые, с вертикальными зрачками — были широко открыты, и в них застыл такой ужас, что у тех, кто смотрел на него, кровь стыла в жилах. Он дрожал всем телом, его уши — длинные, пушистые — тряслись, как листья на ветру, а лапы, которыми он упирался в колени, пытаясь отдышаться, были в крови. Чужой крови. — Там... — начал он, и его голос сорвался. — Там... в школе... два монстра! Он задохнулся, схватившись за горло, и из его глаз потекли слёзы — крупные, горячие, они оставляли на его щеках мокрые дорожки, смешиваясь с кровью, которая попала на лицо, когда он, наверное, пытался помочь тому, кому уже нельзя было помочь. — Два монстра, — повторил он, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Один... в розовом... с саями... она... она... Он не мог говорить. Слова застревали в горле, не желая выходить наружу, потому что то, что он видел, было слишком страшным, чтобы его можно было описать словами. — Она убила охранника, — выдохнул кролик, и его голос дрожал, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. — И... и одного ученика. Она... она вырвала ему... вырвала... — он не договорил. Только показал лапами на свой живот, на свою шею, и все поняли. — А второй? — спросил Джакс, и его голос был тихим, но в этой тишине слышалось напряжение. — Второй... — кролик всхлипнул. — Второй... в чёрном... с топором... он... он только пришёл... но она... она сказала, что он её отец... или не отец... я не понял... — Шао Кан? — выдохнула Китана, и её лицо побледнело. — Не знаю, — ответил кролик. — Он... он был огромный... и страшный... и она сказала ему, что они здесь... что мы все здесь... Дети, которые стояли на крыльце, прижались друг к другу. Кто-то заплакал, кто-то закрыл глаза, кто-то просто смотрел в одну точку, не в силах пошевелиться. Рэй сжал лапу Ли Мей так сильно, что его когти впились в её кожу, но она даже не почувствовала — она смотрела на кролика, на его окровавленные лапы, на его дрожащие уши, и думала о том, что они опоздали. — Они пошли в класс, — сказал кролик, и его голос стал ровным, почти безжизненным. — В тот, где были дети. Я слышал крики. Много криков. А потом... потом стало тихо. Он замолчал и посмотрел на здание школы. Окна на втором этаже были разбиты, и из них тянуло дымом и гарью. И чем-то ещё. Чем-то сладковатым, тошнотворным, от чего у стоящих на крыльце запершило в горле. — А потом я выбежал, — сказал кролик. — Потому что... потому что я испугался. — Ты сделал правильно, — сказал Лю Кан, положив руку ему на плечо. Кролик посмотрел на него снизу вверх, и в его глазах — розовых, заплаканных — загорелась надежда. Та надежда, которая умирает последней. — Они там? — спросил кролик. — Дети? — Мы не знаем, — ответила Китана. — Но мы узнаем. Они вошли в школу. Коридор был тёмным, только редкие лампы под потолком горели тусклым, мигающим светом, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени, которые плясали, как призраки. Пахло кровью, страхом и чем-то ещё — чем-то сладковатым, приторным, от чего у Джонни Кейджа, который видал всякое, засосало под ложечкой. — Чёрт, — сказал Джонни Кейдж. — Там дети. Они побежали по коридору. Взрослые — впереди, дети — за ними, прижавшись друг к другу. Рэй бежал, держа Ли Мей за лапу, и его маленькие ноги едва касались пола. Он не плакал. Он не боялся. Он просто бежал, потому что бежать было нужно. Они свернули за угол и оказались перед дверью класса. Дверь была закрыта, но из-под неё сочился свет — багровый, зловещий, как глаза того, кто ждал их внутри. На двери были следы крови — свежей, ещё не успевшей засохнуть. — Отойдите, — сказал Джакс и ударил ногой. Дверь вылетела с грохотом, и они вбежали внутрь. Класс был большим, с высокими потолками и рядами парт, которые были сдвинуты к стенам. На полу валялись разбросанные тетради, учебники, портфели. В воздухе пахло кровью — так сильно, что у тех, кто вошёл, закружилась голова. И на окне была кровь. Брызги крови. Они покрывали стёкла, как россыпь красных звёзд, и в багровом свете двух лун они казались чёрными, почти невидимыми. Кровь была везде — на стенах, на потолке, на партах, на полу. И где-то там, в этой крови, лежали дети. — Нет, — прошептал Лю Кан, и его голос был полон ужаса. — Нет, — повторила Китана, и её веера вылетели из ножен. — Нет, — сказал Джонни Кейдж, и его очки запотели. Они стояли в классе, глядя на кровь, которая заливала всё вокруг, и не знали, что делать. Потому что делать было нечего. Они опоздали. — Она их всех убила, — сказал кто-то из детей. — Не всех, — ответила Соня Блейд, и её голос был твёрдым, как сталь. — Мы найдём выживших. Они начали искать. Переворачивали парты, заглядывали под столы, в шкафы, в углы. И находили тела. Маленькие, бездыханные, изуродованные. Тех, кто не смог убежать. Тех, кто не смог спрятаться. Тех, кто был слишком слаб, чтобы защитить себя. — Она чудовище, — сказал Джакс, и его металлические руки сжались в кулаки. — Она сестра, — ответила Китана, и её голос был холодным, как лёд. — И я её убью. Они вышли из класса и пошли дальше по коридору. Впереди, в темноте, слышались шаги — лёгкие, почти невесомые. Шаги Милины. — Она здесь, — сказала Соня Блейд, и её пистолет был наготове. — Знаю, — ответил Джонни Кейдж и поправил очки. — И она пожалеет, что встретила нас. Они пошли на звук, и их шаги — тяжёлые, решительные — гулко отдавались в пустоте. — Запомни, — сказал Лю Кан, обращаясь к Милине, которую ещё не видел, но уже ненавидел. — Ты умрёшь здесь. — Посмотрим, — ответил голос из темноты. — Посмотрим. И они пошли дальше. Коридор второго этажа был тёмным, узким, с низким потолком, который давил на психику, как крышка гроба. Лампы под потолком мигали, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени, которые плясали, как призраки, и в этом танце было что-то зловещее, почти гипнотическое. Пахло кровью, страхом и чем-то ещё — чем-то сладковатым, приторным, от чего у Лю Цзяня, который много лет провёл в монастыре, где воздух был пропитан ладаном и тишиной, засосало под ложечкой. Он остановился, прислушался, и его рука сама собой легла на посох, который он держал в опущенной руке. — Вы идите, — сказал Лю Цзянь, обращаясь к остальным, которые стояли в конце коридора, прижавшись друг к другу. — Осмотрите этот этаж. Он повернулся к Ли Мей, которая стояла рядом, и его глаза — тёмные, глубокие, с вертикальными зрачками — встретились с её глазами. В них не было страха, но была тревога — та, которая появляется, когда знаешь, что где-то рядом смерть, но не знаешь, где именно. — А я с Ли Мей пойдём на другие этажи, — сказал Лю Цзянь, и его голос был ровным, спокойным, как поверхность мёртвого озера. — Если что-нибудь случится, мы вам крикнем. — Крикнете? — переспросил Джонни Кейдж, поправляя очки. — А может, лучше рацию? У меня есть рация. — Рация не работает, — ответила Соня Блейд, и её голос был холодным, как лёд. — Здесь магия. Магия глушит сигнал. — Магия, — повторил Джонни, и в его голосе послышался сарказм. — Вечно эта магия всё портит. Они разошлись. Лю Цзянь и Ли Мей пошли вверх по лестнице, которая вела на третий этаж, а остальные — вниз, на первый, где, наверное, прятались дети, или в классы, где, наверное, ждала смерть. Рэй, маленький, рыжий львёнок, хотел пойти с Ли Мей, но она покачала головой и сказала: «Ты останешься с ними. Так безопаснее». Рэй не спорил. Он только сжал лапу Чита, который стоял рядом, и посмотрел вслед Ли Мей, пока её белое кимоно не скрылось в темноте лестничного пролёта. Третий этаж встретил их тишиной. Не той, которая бывает в пустых домах, когда ветер завывает в трубах и скрипят половицы. А той, которая бывает на кладбище, когда ты стоишь у свежей могилы и понимаешь, что под тобой лежит тот, кто ещё вчера дышал, смеялся, плакал. Тишиной смерти. — Здесь кто-то есть, — сказала Ли Мей, и её голос дрожал. — Знаю, — ответил Лю Цзянь. — Чувствую. Они шли по коридору, и их шаги — тихие, осторожные — гулко отдавались в пустоте. Двери классов были закрыты, и только одна была приоткрыта. Из-за неё сочился свет — багровый, зловещий, как глаза того, кто ждал их внутри. И запах. Тот самый, который они чувствовали ещё внизу, — сладковатый, приторный, тошнотворный. — Там, — сказал Лю Цзянь, кивая на дверь. Они подошли к ней. Лю Цзянь толкнул дверь, и она открылась с тихим, жалобным скрипом, который разнёсся по коридору, как крик. Они вошли внутрь. Класс был огромным — с высокими потолками и рядами парт, которые были сдвинуты к стенам. На полу валялись разбросанные тетради, учебники, портфели. В воздухе пахло кровью — так сильно, что у тех, кто вошёл, закружилась голова. И всюду — на стенах, на потолке, на партах, на полу — была кровь. И трупы. Десятки трупов. Они лежали везде — на партах, под партами, у стен, у двери. Маленькие, бездыханные, изуродованные. У кого-то были вырваны глаза, у кого-то — вспорот живот, у кого-то — перерезано горло. У некоторых не хватало конечностей, и кровь из ран уже не текла — она запеклась, превратившись в чёрные, блестящие корки. У других были сломаны кости, и они лежали в неестественных позах, как сломанные куклы, которые кто-то бросил в угол. — Фу... — сказал Лю Цзянь, и его голос дрогнул. Он не видел такого никогда. Даже в самых страшных битвах, даже на полях сражений, где гибли тысячи, он не видел такого. Потому что там были воины. А здесь — дети. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох — и тут же закашлялся, потому что воздух был отравлен смертью. Его вырвало. Он согнулся пополам, схватившись за живот, и его вырвало на пол, в кровь, которая уже не впитывалась, потому что её было слишком много. — СЮДА ИДИТЕ!!! — закричал Лю Цзянь, и его голос разнёсся по коридору, отражаясь от стен, возвращаясь эхом, умножаясь, превращаясь в крик, который услышали все — и те, кто был на первом этаже, и те, кто был на втором, и те, кто был снаружи, на улице. — СЮДА! БЫСТРО! Он кричал, пока не охрип, пока слёзы не потекли по его щекам, смешиваясь с кровью, которая была везде. Ли Мей стояла рядом, бледная, как смерть, и смотрела на трупы. Её меч выпал из рук и упал на пол, звякнув, как похоронный колокол. — Зачем? — прошептала она. — Зачем она это сделала? — Потому что она чудовище, — ответил Лю Цзянь, вытирая рот тыльной стороной ладони. Все прибежали. Они вбежали в класс и замерли. Кто-то ахнул, кто-то закричал, кто-то заплакал. Кто-то, как Лю Цзянь, согнулся пополам, и его вырвало. Кто-то просто стоял и смотрел, не в силах пошевелиться. — Бедные ученики, — прошептал кто-то из детей. — Бедные, — повторил другой. — А где наши дети? — спросила Соня Блейд, и её голос дрожал. — Чёрт его знает, — ответила Ли Мей, и её голос был пустым, как у человека, который потерял надежду. — Надо найти их, — сказал Джонни Кейдж, и его очки запотели. — Надо найти Ли Мей, — сказал Рэй, и все повернулись к нему. Он стоял в дверях, маленький, рыжий львёнок, и смотрел на трупы, и его глаза — большие, карие, с золотистыми искорками — были полны слёз. Но он не плакал. Он держался. Потому что знал: если он заплачет, другие тоже заплачут. А плакать сейчас нельзя. — Я здесь, — сказала Ли Мей, опускаясь перед ним на корточки. — Я здесь, Рэй. Она обняла его, прижала к себе, чувствуя, как бьётся его маленькое сердце где-то под рёбрами. — Мы найдём их, — сказала она. — Обязательно найдём. Она не знала, правда ли это. Но она знала: она должна верить. Потому что если она перестанет верить, они все умрут. — Пошли, — сказала она, вставая и беря его за лапу. — Надо искать. — Надо, — ответил Рэй и пошёл за ней. Они вышли из класса, и дверь закрылась за ними с глухим, тяжёлым стуком. — Она заплатит, — сказал Джакс, сжимая металлические кулаки. — Заплатит, — ответил Джонни Кейдж. — Заплатит, — повторили остальные. А Милина, где-то в школе, улыбалась и ждала. Потому что знала: они придут. И тогда начнётся настоящее веселье. — Игрушки, — сказала она, обращаясь к темноте. — Какие милые игрушки. Она усмехнулась и пошла дальше по коридору, оставляя за собой кровавые следы. — А хрена мы тупим? — сказал Джонни Кейдж, и его голос разнёсся по коридору, заставляя всех обернуться. Он стоял у стены, прислонившись плечом к холодным камням, и его очки — чёрные, с толстой оправой — блестели в тусклом, мигающем свете ламп, как два маленьких зеркала, в которых отражалась темнота. Его губы — тонкие, с самоуверенной усмешкой — были растянуты в улыбке, и он выглядел так, будто только что решил задачку, над которой другие ломали голову часами. — Можно же просто снять этот чёртов флаг — и отсоединить город от Внешнего Мира. Все замерли. Даже дети, которые до этого плакали и жались друг к другу, перестали всхлипывать и подняли головы. Слова Джонни повисли в воздухе, как грозовые тучи, которые вот-вот прольются дождём, но никак не могут решиться. — Бля, точно, — сказал Лю Кан, и его голос дрогнул. Он стоял у разбитого окна, и его лицо — бледное, с острыми скулами и тёмными кругами под глазами — было обращено к Джонни. В его глазах — тёмных, глубоких — зажглась надежда. Та надежда, которую он потерял, когда увидел трупы в классе, но которая, оказывается, ещё не умерла. Он отлепился от стены и сделал шаг вперёд, его драконы на куртке блеснули в лунном свете, как живые. — Что есть, чего нет у всех? — спросил Джонни Кейдж, и его голос стал тише, но в этой тишине слышалось такое, от чего у Лю Кана перехватило дыхание. Джонни поправил очки, и его глаза — карие, с весёлыми искорками — скользнули по лицам собравшихся. Он искал того, кто мог бы оценить его гениальность, его остроумие, его умение находить выход из самых безнадёжных ситуаций. — Звания, — ответил Лю Цзянь, и его голос был ровным, спокойным, как поверхность мёртвого озера. Он стоял у входа в класс, прислонившись спиной к косяку, и его посох — семифутовая палка из тикового дерева, закалённая в масле, с драконьей головой на навершии — был опущен, и драконья голова смотрела на Джонни сверху вниз, как будто тоже ждала ответа. — Главного имбицила недели, — закончил Лю Цзянь, и в его голосе послышалась лёгкая, едва заметная усмешка. Джонни замер. Его улыбка, которая до этого была такой самоуверенной, вдруг стала кривой, невесёлой. Он открыл рот, чтобы ответить, но не нашёл слов. Только очки его запотели, и он снял их, протёр о футболку и снова надел. — Очень смешно, — сказал он, и в его голосе послышалась обида. — Очень. Я тут пытаюсь спасти мир, а вы меня имбицилом называете. — Не имбицилом, — поправил Лю Цзянь. — Главным имбицилом недели. Это звание нужно заслужить. — Я его заслужил, — ответил Джонни, и в его голосе послышалась гордость. — Спасая мир. — Ладно, хватит, — сказала Соня Блейд, выходя вперёд. Её пистолет был наготове, и она держала его в опущенной руке, но палец лежал на спусковом крючке, готовый в любой момент нажать. — Если у тебя есть идея, Джонни, говори. Время — не резина. — Идея простая, — ответил Джонни, и его голос стал серьёзным. — Мы идём к мэрии, снимаем флаг Внешнего Мира, вешаем обратно флаг BabyBus, и город отсоединяется. — А если не отсоединится? — спросил Джакс, и его металлические руки тихо зажужжали, нагреваясь от напряжения. — Отсоединится, — ответил Джонни. — Я в этом уверен. — Откуда? — спросила Китана, и её веера зазвенели, ударяясь друг о друга. — Оттуда, — ответил Джонни и подмигнул. — У меня чуйка. — Чуйка? — переспросила Соня, и в её голосе послышался сарказм. — Чуйка, — повторил Джонни. — Та самая, которая спасла нас не раз. Они заспорили. Голоса становились громче, и в этом шуме терялись слова, терялись смыслы, терялась надежда. Дети смотрели на взрослых и не понимали, о чём они спорят. И только Рэй, маленький, рыжий львёнок, стоял у стены и смотрел на Джонни. В его глазах — больших, карих, с золотистыми искорками — застыло что-то, похожее на любопытство. — Я верю ему, — сказал Рэй, и его голос прозвучал негромко, но его услышали все. Спор затих. Все повернулись к Рэю. — Почему? — спросил Лю Кан. — Потому что он не врёт, — ответил Рэй. — Я вижу. — Он актёр, — сказала Соня. — Актёры всегда врут. — Не все, — ответил Джонни, и в его голосе послышалась обида. — Некоторые актёры — спасают мир. Они вышли из школы. Улица была пуста, только ветер гонял сухие листья, и две луны — большая, багровая, и маленькая, бледно-сиреневая — висели низко над горизонтом, как два глаза, которые смотрели на них с укором. Город спал. Или не спал. Или ждал. — Идём к мэрии, — сказал Лю Кан. — Быстро. Они пошли. Взрослые — впереди, дети — в середине. Рэй шёл, держа Ли Мей за лапу, и его ноги едва касались асфальта. Он не плакал. Он не боялся. Он просто шёл, потому что шёл нужно было. Мэрия была пуста. Двери были открыты, и изнутри тянуло холодом и пустотой. Флагшток был голым — чёрный флаг Внешнего Мира, который ещё недавно развевался на ветру, куда-то исчез. — Где флаг? — спросил Джакс. — Не знаю, — ответил Джонни. — Как это — не знаешь? — А вот так. Не знаю. — Ты же говорил, что у тебя чуйка. — Чуйка молчит. — Значит, нет чуйки. — Есть чуйка. — Где? — Молчит. Они заспорили снова. Голоса становились громче, и в этом шуме снова терялись слова, терялись смыслы, терялась надежда. — Хватит! — закричала Китана, и её голос разнёсся по площади, заставляя стены домов дрожать. Все замолчали. — Мы найдём флаг, — сказала Китана, и её голос был холодным, как лёд. — И мы вернём всё, как было. — А если не вернём? — спросил кто-то из детей. — Вернём, — ответила Китана. Она не знала, правда ли это. Но она знала: она должна верить. Потому что если она перестанет верить, они все умрут. — Идём, — сказала она, и они пошли. Впереди, в темноте, их ждала Милина. И смерть. Или победа. — Мамочка, — прошептал кто-то из детей. — Мамочка, — повторил другой. Но мамочка была далеко. И не могла их спасти. По крайней мере, сегодня. Они вошли в здание мэрии, и темнота встретила их, как старая, забытая знакомая, которая не ждала гостей, но и не собиралась уходить. Коридор был длинным, бесконечным, с высокими потолками и стенами, покрытыми трещинами, напоминавшими карту незнакомой страны. Лампы под потолком мигали, отбрасывая на пол жёлтые, дрожащие круги света, в которых танцевали тени, как призраки, которые не могли найти покой. Пахло пылью, старыми бумагами, и чем-то ещё — чем-то сладковатым, приторным, от чего у тех, кто вошёл, засосало под ложечкой. Запахом смерти. — А где тут должен храниться флаг? — спросил Джонни Кейдж, поправляя очки, которые сползли на нос, и его голос эхом разнёсся по коридору, отражаясь от стен, возвращаясь, умножаясь, превращаясь в шёпот, который, казалось, доносился из-под земли. Его ботинки — чёрные, с металлическими вставками — гулко стучали по каменным плитам, и этот стук был похож на метроном, отсчитывающий секунды до того момента, когда всё закончится. Или начнётся. — Может, возьмём один из кабинета мэра, — предложил Лю Кан, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который уже видел такое и знает, что паника не поможет. Он шёл впереди, его драконы на куртке блестели в тусклом свете, как живые, и его меч — длинный, прямой, с рукоятью, обмотанной чёрной кожей, — висел на поясе, готовый в любой момент вылететь из ножен. — В кабинете мэра? — переспросил Джакс, и в его голосе послышалось сомнение. — А мы уверены, что он там? — Не уверены, — ответила Китана, и её голос был холодным, как лёд. — Но проверить стоит. Они пошли по коридору, и их шаги — тихие, осторожные — гулко отдавались в пустоте. Коридор был пуст, только редкие двери по бокам, за которыми, наверное, когда-то сидели чиновники и заполняли бумаги, которые никто никогда не читал. Теперь двери были открыты, и из них тянуло холодом и пустотой. Они нашли кабинет мэра. Дверь была массивной, деревянной, с бронзовой ручкой в виде головы льва, и когда Лю Кан толкнул её, она открылась с протяжным, жалобным скрипом, который разнёсся по коридору, как крик. Кабинет был большим, с высокими потолками и широкими окнами, через которые пробивался багровый свет двух лун. Стены были обиты тёмным деревом, на полу лежал ковёр — красный, с золотыми узорами, — а в центре стоял массивный письменный стол, заваленный бумагами и папками. На стене висел портрет мэра — старого, лысого кота в очках, с важным выражением морды и золотой цепочкой от часов, свисавшей из кармана жилета. А на полу, у стены, лежал мэр. Он был в крови. Весь — в крови. Его белая рубашка, его серый костюм, его лицо — всё было залито кровью, которая уже начала засыхать, превращаясь в чёрные, блестящие корки. Он лежал на спине, раскинув лапы, и его глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками — были широко открыты, и в них застыл ужас. Он дышал — тяжело, с присвистом, и его грудь вздымалась и опускалась, как кузнечные мехи. — Пожалуйста... — прохрипел он, и его голос был тихим, почти беззвучным, как шёпот умирающего. — Помогите... Он протянул к ним лапу, дрожащую, окровавленную, и в его глазах загорелась надежда — та, которая умирает последней. Но надежда умерла быстрее, чем он. Он умер. Его рука упала на пол, и из неё выпал ключ — маленький, золотой, блеснувший в багровом свете, как последняя искра угасающего костра. Его глаза закатились, и он застыл, глядя в потолок, на котором, наверное, было написано что-то важное, но он уже не мог этого прочитать. — Фак! — сказала Китана, и её голос был полон гнева и отчаяния. Она сжала кулаки, и её веера зазвенели, ударяясь друг о друга, как похоронный колокол. — Теперь город остался без правительства. — Не без правительства, — сказал Джонни Кейдж, и в его голосе послышалась усмешка. — Без мэра. А правительство — это мы. Он подошёл к столу, открыл ящик, и там, среди бумаг и папок, лежал флаг. Ярко-жёлтый, с нарисованным улыбающимся автобусом, у которого вместо фар были большие, круглые глаза с длинными ресницами, а из выхлопной трубы вылетали разноцветные сердечки. Флаг BabyBus. — Нашёл, — сказал Джонни и поднял его. Они вышли из кабинета и пошли на крышу. Лестница была узкой, каменной, с выщербленными ступенями, на которых темнели следы крови. Ветер выл на лестничных пролётах, и его вой был похож на плач. Им преградил путь Барака. Он стоял на верхней площадке, огромный, массивный, закованный в чёрные доспехи с золотыми вставками, и его лезвия — длинные, изогнутые, похожие на серпы — блестели в багровом свете, отражая две луны, как два маленьких, красных солнца. Его лицо — жёлтое, с вертикальными зрачками — было искажено гримасой, в которой смешались гнев, ненависть и что-то ещё, похожее на предвкушение. — Стоять, — прохрипел Барака, и его голос был низким, хриплым, как у человека, который много курил или много говорил в шумных переулках. Он сделал шаг вперёд, и его лезвия выдвинулись, сверкнув, как два смертоносных полумесяца. Китана не стала ждать. Её веер вылетел из-за пояса, раскрылся с металлическим звоном, и лезвия — тонкие, острые, с зазубринами — блеснули в багровом свете. Она взмахнула рукой, и веер, вращаясь, как маленькая смертоносная мельница, полетел в Бараку. Таркатан попытался уклониться, но веер был слишком быстрым. Он вонзился ему в шею, пробив кожу, мышцы, трахею, и вышел с другой стороны, оставив после себя рваную, кровавую рану. — Агрх... — прохрипел Барака, и его глаза расширились. Голова Бараки отделилась от тела и покатилась по ступеням, оставляя за собой кровавый след. Тело рухнуло на колени, потом на пол, и лезвия его вонзились в камни, заскрежетав, как нож, которым режут стекло. — Ха-ха-ха-ха! — засмеялся Джонни Кейдж, и его смех разнёсся по лестнице, отражаясь от стен, возвращаясь эхом, превращаясь в какофонию, от которой у детей зазвенело в ушах. Он подошёл к телу Бараки, плюнул на него и сказал: — Чистая победа. Они перешагнули через труп и пошли дальше. Лестница вела на крышу, где висел флаг Внешнего Мира — чёрный, с багровой каймой и золотым черепом, — и ветер трепал его, как знамя победителя. Они залезли на крышу. Ветер был сильным, холодным, он выл и завывал, срывая с крыши черепицу и разнося её по городу. Две луны — большая, багровая, и маленькая, бледно-сиреневая — висели низко, и их свет падал на флаг, делая его ещё более зловещим. — Снимай, — сказал Лю Кан. Джонни подошёл к флагштоку, дёрнул за верёвку, и флаг Внешнего Мира полетел вниз. Он кружился, как огромная, чёрная птица, которая сломала крыло и теперь падала на землю, чтобы больше никогда не взлететь. — Вешай наш, — сказала Соня Блейд. Джонни повесил флаг BabyBus. Ярко-жёлтый, с улыбающимся автобусом, он зареял на ветру, и в этот момент небо над городом изменилось. Багровый свет, который лился с двух лун, начал тускнеть, и на смену ему приходил другой — голубой, чистый, живой. Облака, которые ещё минуту назад были чёрными и тяжёлыми, побелели и начали рассеиваться, открывая небо — настоящее, голубое, с солнцем, которое только начинало подниматься над горизонтом. — Всё, — сказала Ашра, появляясь на крыше из ниоткуда, как призрак, который не ждал приглашения. — Сработало. Видимо, я поставила флаг. Она стояла на краю крыши, её белое кимоно колыхалось на ветру, и Крисс тускло поблёскивал в лучах утреннего солнца. Её глаза — тёмные, глубокие — смотрели на небо, и в них застыло что-то, похожее на удивление. — Это хоть какая-то победа со стороны Земного Царства и Эдении, — сказала Соня Блейд, и её голос был усталым, но в этой усталости слышалось удовлетворение. Она убрала пистолет в кобуру и посмотрела на восходящее солнце. — Мы, конечно, победили, — сказала Китана, и её голос был холодным, как лёд, — но это война не та. Основная ещё идёт. Она повернулась к остальным, и её лицо было бледным, как у статуи, которую кто-то забыл в саду под дождём. — Шао Кан жив, — сказала она. — И это главная проблема. Все замолчали. Смотрели на небо, которое снова стало голубым, и думали о том, что этот мир, возможно, ещё можно спасти. Если верить. — А теперь, — сказал Джонни Кейдж, — идёмте завтракать. Я голоден. — Идёмте, — ответили остальные. Они спустились с крыши и пошли вниз, оставляя за собой флаг BabyBus, который развевался на ветру, как знамя победителя. — Мамочка, — прошептал кто-то из детей. — Мамочка, — повторил другой. Но мамочка была далеко. И не могла их спасти. По крайней мере, сегодня. — Это, конечно, круто, что мы отбили город, — сказал Лю Цзянь, и его голос был глухим, как у человека, который говорит правду, но не хочет её слышать. Он стоял на краю крыши, опираясь на посох, и смотрел на восходящее солнце, которое только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая небо в розовые и золотистые тона, такие же, как шерсть той странной собаки, которая задавала вопросы о нейтрале. Город внизу просыпался — кто-то уже выходил на улицы, кто-то выглядывал из окон, кто-то просто стоял на порогах своих домов и смотрел на небо, которое снова стало голубым, и не мог поверить, что кошмар кончился. — А детям-то кто психику вернёт? Он повернулся к остальным, и его лицо — бледное, с острыми скулами и тёмными кругами под глазами — было обращено к ним, и в его глазах — тёмных, глубоких — застыла боль, та самая, которую он носил в себе годами, но которая сейчас вырвалась наружу, как вода из прорванной плотины. — Этого не знаю... — ответил Джонни Кейдж, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он снял очки, протёр их о футболку и снова надел, и его глаза — карие, с весёлыми искорками — были красными, как будто он плакал, хотя никто не видел его слёз. Он стоял у флагштока, прислонившись плечом к холодному металлу, и смотрел на город, который лежал внизу, как на ладони. — Но помощь детского психолога им точно нужна. И не только им. Всем нам. — А мы Милину не победили, — сказала Ли Мей, и её голос дрогнул. Она стояла у края крыши, и её белое кимоно колыхалось на ветру, и Крисс на её поясе тускло поблёскивал в лучах утреннего солнца. — А эта тварь всё ещё в городе. Она посмотрела на здание школы, которое виднелось вдалеке, и её глаза — тёмные, глубокие — сузились. — И она не успокоится, пока не перебьёт всех. — Я лучше стану новой императрицей BabyBus, — сказала Китана, и её голос был холодным, как лёд, как лезвие её вееров, которые она держала в опущенных руках. Она стояла в центре крыши, её волосы — чёрные, как смоль, — развевались на ветру, и она была похожа на статую, которую кто-то забыл в саду под дождём, но которая всё ещё хранила черты того, кем была когда-то. — Императрицей? — переспросил Лю Кан, и в его голосе послышалось удивление. Он подошёл к ней, и его драконы на куртке блеснули в лучах солнца, как живые. — Тебя никто не знает в этом городе, Китана. Ты здесь чужая. — Это проблема, — ответила Китана, и её голос стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине слышалось такое, от чего у Лю Кана перехватило дыхание. — Но думаю, пора познакомиться. Она повернулась к городу, раскинув руки в стороны, как будто хотела обнять его, и её веера зазвенели, ударяясь друг о друга, как похоронный колокол. — Стоп, — сказал Джакс, выступая вперёд. Его металлические руки — блестящие, покрытые царапинами от старых боёв — были скрещены на груди, и его глаза — тёмные, усталые — смотрели на Китану с недоумением. — Какая императрица? Тут двадцать первый век. — И что? — ответила Китана, и её голос был ровным, спокойным, как поверхность мёртвого озера. — А то, — сказал Джакс, и его голос стал твёрже, — что мы не в тринадцатом-девятнадцатом веках. У нас демократия, выборы, президенты. А не императоры. — Ничего страшного, — ответила Китана, и её губы чуть приподнялись в лёгкой, едва заметной улыбке. Она повернулась к нему, и её глаза — тёмные, глубокие — встретились с его глазами. — В Эдении тоже были выборы. Но они никого не спасли. А я спасу. — И как ты собираешься это сделать? — спросила Соня Блейд, и её пистолет был наготове, но она держала его в опущенной руке, и палец лежал на спусковом крючке, но не нажимал. — Для начала — найти Милину и убить её, — ответила Китана. — Потом — восстановить город. Потом — найти способ вернуть детей. — А потом? — спросил Рэй, и его голос был тихим, почти шёпотом. — А потом, — сказала Китана, — мы будем жить. Она не знала, правда ли это. Но она знала: она должна верить. Потому что если она перестанет верить, они все умрут. — Идёмте, — сказала она, и они пошли. Вниз по лестнице, мимо трупа Бараки, который лежал на ступенях, обезглавленный, с раскинутыми лапами, и его лезвия ещё блестели в свете утреннего солнца, отражая его, как два маленьких, золотых солнца. Они вышли на улицу. Город просыпался, и люди — те, кто выжил, — смотрели на них с надеждой и страхом. — Кто они? — спросил кто-то. — Наши спасители, — ответил другой. — Императрица? — спросил третий, глядя на Китану. — Императрица, — ответил четвёртый. Китана шла впереди, и её веера позвякивали, ударяясь друг о друга, и этот звук был похож на музыку. Или на предупреждение. Или на то, что остаётся от души, когда её вырывают из тела. — Мамочка, — прошептал кто-то из детей, глядя на неё. — Мамочка, — повторил другой. Но Китана не была их мамой. Она была их императрицей. И, возможно, это было лучше. — А что с Милиной? — спросил Джонни Кейдж, догоняя её. — Она в школе, — ответила Китана, не оборачиваясь. — Ждёт нас. — И что мы будем делать? — Убьём её. — А если не получится? — Получится. Она не знала, правда ли это. Но она знала: она должна верить. Потому что если она перестанет верить, они все умрут. — Идёмте, — сказала она. И они пошли. Взрослые — впереди, дети — в середине. Рэй шёл, держа Ли Мей за лапу, и его ноги едва касались асфальта. Он не плакал. Он не боялся. Он просто шёл. — Ты веришь в неё? — спросил он у Ли Мей. — В кого? — ответила она. — В императрицу. Ли Мей посмотрела на Китану, которая шла впереди, высокая, стройная, в синем костюме, с веерами на поясе. — Верю, — сказала Ли Мей. — Потому что если не верить, то зачем всё это? Она улыбнулась, и Рэй улыбнулся в ответ. Они шли к школе, где их ждала Милина. И смерть. Или победа. — Мамочка, — прошептал кто-то из детей. — Мамочка, — повторил другой. Но мамочка была далеко. И не могла их спасти. По крайней мере, сегодня.