Глава 10: Япония

Дети сидели в парке, у фонтана с бронзовым слоном, из хобота которого всё так же била тонкая струя воды, сверкавшая в лучах утреннего солнца. День выдался тёплым, почти летним, и даже после вчерашнего дождя воздух был пропитан сладковатым запахом мокрой листвы и цветущих клумб. Кто-то из детей сидел на лавочках, кто-то устроился прямо на траве, поджав под себя лапы, а кто-то, как Бао, прислонился спиной к шершавому стволу старого дуба и смотрел на небо, по которому лениво плыли редкие, почти прозрачные облака. — Скучно, — сказал Бао, не глядя на остальных, и его голос прозвучал глухо, как у человека, который уже потерял надежду на то, что этот день может принести что-то интересное. Он крутил в лапах сорванную травинку и наблюдал, как ветер срывает с неё маленькие, зелёные частицы и уносит их в сторону, к фонтану, где они падали на воду и медленно плыли по течению, не зная, куда держат путь. — Почему бы не пойти к Китане? — ответил Мук, отрываясь от созерцания того, как белка на соседнем дереве грызёт орех, не обращая внимания на шумную компанию внизу. Медведь сидел на траве, скрестив ноги, и его огромные, косолапые лапы покоились на коленях, а он сам выглядел так, будто готов был задремать, если бы не разговоры. — Можно, — ответил Лео, вставая и отряхивая штаны. Он был первым, кто всегда хотел что-то делать. Сидеть без дела было не в его характере, и он уже несколько минут ловил себя на мысли, что если никто ничего не предложит, то он уйдёт один. Дети потянулись к дворцу Китаны. Дорога была недолгой — парк примыкал к центральной площади, а от площади до входа во дворец было всего несколько минут ходьбы. Они шли не спеша, наслаждаясь теплом, разговаривая о том, о сём, и только Чит, который всегда был впереди, сегодня почему-то плёлся сзади, засунув лапы в карманы. Внутри дворца было прохладно. Высокие потолки создавали ощущение простора, а золотистый свет, льющийся откуда-то сверху, делал этот простор почти нереальным, похожим на сон, который не хочется прерывать. Китана сидела в тронном зале не на троне — на широком подоконнике, прислонившись плечом к косяку, и смотрела в окно. На ней было её боевое облачение, синий костюм с открытыми плечами, и веера висели на поясе, готовые в любой момент превратиться в смертоносное оружие. — А... это вы, — сказала Китана, поворачиваясь к ним. Её голос был ровным, спокойным, но в глазах что-то мелькнуло — не удивление, скорее какое-то внутреннее напряжение. — На нас вчера в школе напали, — сказал Чит, выходя вперёд. Его оранжевые глаза — большие, овальные — смотрели на Китану с вызовом, как будто он хотел убедиться, что императрица знает о том, что происходит в её городе. Китана кивнула — медленно, почти невесомо, — и в этом кивке было что-то от усталости, от той тяжести, которая ложится на плечи тех, кто знает больше, чем говорит. — Да, мне Рэй вчера сказал, — ответила она, и её голос стал тише. Она перевела взгляд на окно, за которым синело небо, и на секунду замерла, как будто пыталась разглядеть что-то, недоступное другим. — Мы сейчас отправимся по делам, — сказала Ли Мей. Она стояла у стены, скрестив руки на груди, и её белое кимоно выделялось на фоне тёмного дерева. Крисс висел на поясе, и его лезвие тускло поблёскивало в свете, падавшем из окон. — Куда? — спросила Ния, и её голос дрогнул — не от страха, от любопытства. Она слышала о путешествиях Китаны, о том, как та перемещалась между мирами, и ей всегда хотелось побывать там, куда ступала нога императрицы. — В Японию, — ответила Ли Мей, и её губы чуть приподнялись в лёгкой, едва заметной усмешке. — Япония? — переспросил Бао, и его брови, тонкие, полосатые, поползли вверх. — А зачем? — Мы к Ханзо Хасаши идём, — сказала Китана, не оборачиваясь. Она всё ещё смотрела в окно, но теперь её взгляд был устремлён не на небо, а куда-то вдаль, туда, где, наверное, лежал путь, который им предстояло пройти. — Кто такой Ханзо Хасаши? — спросил Чит, и его голос был требовательным. Он не любил, когда ему недоговаривали. — Это Скорпион, — ответила Ли Мей, и её голос был ровным, спокойным, как поверхность мёртвого озера. — Его Рейден вернул к жизни. Ну... Старшие Боги. — А зачем нам в Японию? — снова спросил Бао, и в его голосе послышалось нетерпение. Китана повернулась к ним. Её лицо было бледным, но спокойным, и только глаза — тёмные, глубокие, как колодцы, — выдавали то, что она не хотела говорить вслух. — За помощью, — ответила она. — Скорпион знает всё о Лин Куэй. О Фрост. О тех, кто хочет уничтожить этот город. — И он поможет? — спросил Лео, и в его голосе послышалась надежда. — Если захочет, — ответила Китана, и её голос был тихим, почти шёпотом. — А если нет — мы заставим. Дети переглянулись. В их глазах застыл страх — не тот, который заставляет кричать, а тот, который заставляет молчать. — Мы едем с вами? — спросил Чит, и его голос дрогнул. — Нет, — ответила Ли Мей. — Вы остаётесь. Присмотрите за городом. — Но... — начал было Бао. — Никаких но, — перебила Китана, и её голос стал твёрдым, как сталь. — Вы нужны здесь. Дети замолчали. — Идём, — сказала Китана, обращаясь к Ли Мей, и спрыгнула с подоконника. Они вышли из тронного зала, и их шаги — бесшумные, скользящие — затихли в коридоре. — Япония, — прошептал Бао, глядя им вслед. — Интересно, что они там найдут? — Или кого, — ответил Чит, и его оранжевые глаза сверкнули. Дети остались одни в тронном зале. Смотрели на пустой трон, на стены, на высокие окна, за которыми синело небо, и думали о том, что этот мир, возможно, ещё можно спасти. — Идёмте, — сказал Лео, поворачиваясь к выходу. — Нас ждут дела. — Всегда ждут, — ответил Бао, и они вышли из дворца. Солнце светило, ветер дул, и флаг на мэрии развевался. А где-то далеко, в Японии, Китана и Ли Мей уже ступили на землю, которую никогда не видели, но которая, возможно, хранила ответы на все их вопросы. Портал за их спинами сомкнулся с тихим, почти неслышным хлопком, и золотистый свет Эдении, к которому они уже успели привыкнуть, сменился другим — более мягким, рассеянным, пробивавшимся сквозь густые кроны вековых деревьев. Воздух был влажным и прохладным, пахло прелой листвой, мхом и чем-то ещё — чем-то неуловимым, древним, что, наверное, было самой сутью этого места, этого леса, который помнил времена, когда боги ходили по земле, а люди молились камням и деревьям. Китана сделала шаг вперёд, и её босые ступпи — бледные, почти фарфоровые — коснулись мягкой, влажной земли, покрытой ковром из опавших листьев и сосновых иголок. Она остановилась, закрыла глаза и вдохнула полной грудью. Её лицо — обычно такое спокойное, непроницаемое — вдруг стало другим. Мягче, что ли. Уязвимее. Как будто этот воздух, этот лес напомнили ей о чём-то, что она давно похоронила в глубине своей тысячелетней памяти. — Неподалёку его монастырь должен быть, — сказала Ли Мей, выходя из портала следом за ней. Её белое кимоно колыхнулось на ветру, который тянул откуда-то сверху, с вершин гор, где, наверное, ещё лежал снег. Крисс на её поясе тускло поблёскивал в свете, который с трудом пробивался сквозь кроны. Она огляделась — прищурилась, как кошка, которая вышла на незнакомую территорию, — и её ноздри раздулись, вбирая запахи. — Я пойду впереди, — сказала она, не дожидаясь ответа. И они пошли. Лес был густым, но не враждебным. Тропинка, едва заметная, петляла между стволами, и казалось, что кто-то невидимый проложил её специально для них — уводила в сторону от оврагов, обходила корни, выступавшие из земли, как кости древних великанов. Птицы пели где-то высоко, в кронах, и их пение было таким же, как в их мире, — звонким, живым, почти радостным. Но в нём слышалось что-то ещё. Что-то, что заставляло замереть и вслушиваться, боясь пропустить то, что пряталось между нот. — Здесь красиво, — сказал Лео, который шёл за Ли Мей, стараясь не отставать. Его пятнистая шерсть, обычно такая яркая, сейчас казалась приглушённой — он сливался с тенями, падавшими от деревьев, и был похож на лесного духа, который случайно вышел из своего убежища, чтобы посмотреть на чужаков. — Да, — ответил Чит, и его голос был тихим, почти задумчивым. — Но как-то... не так, как у нас. Гепард шёл последним, то и дело оглядываясь, проверяя, не замкнулся ли портал, не отрезал ли им путь назад. Его длинный, полосатый хвост нервно дёргался, и он то и дело проводил лапой по уху, хотя ему там не чесалось. Монастырь они нашли не сразу. Тропинка петляла, поднималась вверх, потом резко уходила вниз, к ручью, который журчал, перекатываясь через камни, и пахло здесь уже не только лесом, но и дымом — горьковатым, древесным. Они шли на этот запах, и когда деревья расступились, перед ними открылась поляна. Монастырь стоял на холме, и его крыши — тёмно-серые, почти чёрные, с загнутыми вверх краями, как у драконьей лапы, — упирались в небо, которое здесь, в Японии, было бледно-голубым, с редкими, почти прозрачными облаками. Стены были деревянными, некрашеными, и время оставило на них свои следы — трещины, потёртости, пятна мха, который цеплялся за щели, как будто хотел стать частью здания, забыв, что он — живое. — Вау, — выдохнул Лео, и его голос сорвался на высокую ноту. — Как у Лю Кана и Лю Цзяня. У них такой же монастырь. — Почти, — поправила Ли Мей, и её голос был ровным, спокойным. — Японские монастыри строят из дерева, не красят, и у них крыши круче. А китайские — красные, с золотом, и крыши у них пониже. Они подошли ближе, и теперь были видны детали — резные панели на стенах, изображавшие драконов и цветы, и маленькие колокольчики, подвешенные к углам крыш, которые тихо звенели, когда ветер касался их. Внутри двора, за невысокой оградой, стояла каменная статуя, и её лицо — спокойное, с полузакрытыми глазами и лёгкой, загадочной улыбкой — смотрело на них сквозь ветви старой сакуры, которая уже отцвела и теперь стояла, покрытая молодой, ярко-зелёной листвой. — А что это за арка? — спросил Рэй, показывая на ворота, которые стояли перед входом в монастырь. Они были деревянными, некрашеными, с двумя высокими столбами и двумя перекладинами вверху. Верхняя была чуть изогнутой, и её концы поднимались к небу, как крылья птицы, готовой взлететь. Столбы были массивными, но изящными, и на них, на самой верхушке, были надеты металлические кольца, которые поблёскивали в солнечном свете. — Тории, — ответила Китана, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Это синтоистские ворота. Они отделяют священную землю от обычного мира. Ты проходишь под ними и оставляешь всё мирское снаружи. — А почему у Лю Цзяня таких нет? — спросил Рэй, и его заплывший глаз смотрел на ворота с любопытством и недоумением. — Потому что он китаец, — ответила Китана, и её губы чуть приподнялись в лёгкой, едва заметной улыбке. — В Китае буддизм смешался с даосизмом и конфуцианством. А в Японии буддизм пришёл позже, и до него здесь была другая религия — синтоизм. Буддийские храмы часто строили на месте святилищ синто, и ворота тории оставались как напоминание о тех, кто жил здесь раньше. — А Китай и Япония связаны? — спросил Тиг, и его полосы на лбу собрались в складки. — Исторически — да, — ответила Ли Мей, и её голос стал задумчивым. — Китайская культура сильно повлияла на Японию. Архитектура, письменность, искусство, религия. Но японцы переработали всё по-своему. У них всё проще, асимметричнее, ближе к природе . Рядом с воротами, чуть в стороне от тропинки, стояла статуя Будды. Она была не такой большой, как в монастыре Лю Цзяня, — всего метр в высоту, вырезанная из серого камня, с полузакрытыми глазами и той самой лёгкой, загадочной улыбкой, которая, казалось, говорила: «Я всё знаю, и меня это не удивляет». На её коленях лежали цветы — свежие, только что сорванные, с капельками росы на лепестках, и рядом дымилась маленькая курильница, из которой поднималась тонкая струйка ароматного дыма. — А что тут Будда делает? — спросил Вася, и его голос дрогнул. — Я думал, в Японии другая религия. — Синтоизм и буддизм в Японии уживаются вместе, — ответила Китана, и её голос был тёплым, почти ласковым. — Многие японцы молятся и в синтоистских святилищах, и в буддийских храмах. Они не видят в этом противоречия. Для них это — разные пути к одному и тому же. Она подошла к статуе, опустилась на колени и закрыла глаза. Её лицо стало спокойным, почти просветлённым, и дети, глядя на неё, чувствовали, как внутри них поднимается что-то, чему они не могли дать имя. — Помоги нам, — прошептала Китана, и её голос потонул в шёпоте ветра. — Помоги, — повторил кто-то из детей. Они стояли у ворот тории, в японском лесу, перед статуей Будды, и ждали. И где-то там, в глубине монастыря, их уже слышали. Им оставалось только войти. Дети подошли ближе к воротам тории, и их взгляды, до этого рассеянно скользившие по резным панелям, колокольчикам и крышам с загнутыми краями, вдруг остановились на земле. Под ногами, прямо у входа, темнели пятна — въевшиеся в камень, не смытые дождями и не выветренные временем. Багровые, почти чёрные, они тянулись от порога вглубь двора, к главному зданию монастыря, и казалось, что кто-то огромный и беспомощный волочил своё тело по этим плитам, оставляя кровавый след, который никому не было суждено стереть. — А что тут было? — спросил Бао, и его голос, обычно такой уверенный, сейчас прозвучал тихо, почти шёпотом. Его полосатые уши прижались к голове, и он инстинктивно сделал шаг назад, вжавшись спиной в Лео, который стоял чуть позади. Тиг, чья шерсть всегда была такой яркой, почти огненной, вдруг побледнел. Его хвост, который он обычно держал высоко и гордо, опустился и поджался, как у побитой дворняги. Он не спросил — он просто смотрел на эти пятна и не мог отвести взгляд. В его голове крутились картинки из фильмов ужасов, которые он когда-то смотрел украдкой, когда родители думали, что он спит. Ли Мей вздохнула. Этот вздох был тяжелым, глубоким, как у человека, который собирается открыть дверь в комнату, где хранятся самые страшные воспоминания. Она подошла к пятнам, опустилась на корточки и провела пальцами по камню — не касаясь, просто на расстоянии, как будто боялась, что даже прикосновение к этой запекшейся крови может вернуть её в тот день, когда всё случилось. — Здесь, — сказала она, и её голос был ровным, но в этой ровности слышалось напряжение, как у натянутой струны, которая вот-вот лопнет, — здесь убили семью Скорпиона. Жену и сына. — Что? — выдохнул Рэй, и его заплывший глаз, который он так берег, открылся шире, чем обычно. Он стоял чуть позади всех, прижав лапу к замотанной челюсти, и смотрел на пятна крови так, будто мог разглядеть в них лица тех, кто здесь погиб. Ли Мей поднялась, отряхнула колени и отошла от пятен, как будто хотела дать им воздуха или, наоборот, спрятать их от детских глаз. — Это была месть, — сказала она, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Клан Лин Куэй, конкуренты Ширай Рю, напали на монастырь. Они перебили всех. Женщин, детей, стариков. Никого не пощадили. Жену Скорпиона, её звали... её звали... — она замолчала, нахмурилась, как будто пыталась вспомнить что-то, что было скрыто от неё самой, — не помню. Но она была красивой. Он её очень любил. А сын... сын был совсем маленький. — И Скорпион выжил? — спросил Лео, и его голос дрожал. — Скорпион был в это время на задании, — ответила Ли Мей, и её голос стал жёстче. — Его убили позже. Другие люди. Но семью он потерял здесь. И когда он узнал, что это Куан Чи организовал нападение, он поклялся отомстить. — Куан Чи? — переспросил Чит, и его оранжевые глаза, обычно такие насмешливые, стали серьёзными. — Тот, который... — Да, — перебила Ли Мей. — Тот, который служил Шинноку. Тот, который манипулировал всеми. Он хотел ослабить кланы ниндзя, чтобы потом подчинить их себе. Он натравил Лин Куэй на Ширай Рю, а потом — Ширай Рю на Лин Куэй. Он играл с ними, как с куклами. — Но Скорпион узнал правду? — спросил Тиг, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Узнал, — ответила Ли Мей. — Но поздно. Его семья уже была мертва. Его клан — уничтожен. Он сам был уже призраком. — И что он сделал? — спросил Рэй, и его голос дрогнул. — Он отомстил, — ответила Ли Мей, и в её голосе послышалось удовлетворение. — Он нашёл Куан Чи и убил его. Не сразу. Сначала он заставил его страдать. Долго. А потом... — А потом? — спросил Бао, и его голос был требовательным. — А потом его семья и его клан были воскрешены, — ответила Ли Мей, и её голос стал мягче. — Старшие боги вернули их к жизни. За то, что Скорпион помог им в битве с Онагой. — И они живут здесь? — спросил Лео, оглядываясь на монастырь, который теперь казался ему не красивым, а пугающим. — Нет, — ответила Ли Мей, и её голос снова стал ровным. — Скорпион редко бывает в этом месте. Слишком много воспоминаний. Слишком много боли. Он живёт в другом месте. — А сюда зачем мы пришли? — спросил Чит, и его голос был нетерпеливым. — Чтобы встретиться с ним, — ответил Китана. Она стояла в стороне, скрестив руки на груди, и её лицо было спокойным, но в глазах что-то мелькнуло. Что-то, похожее на надежду. — Он сказал, что будет здесь. Что ждёт нас. — Где? — спросил Рэй. — Внутри, — ответила Китана, кивнув на ворота. Дети переглянулись. В их глазах застыл страх — не тот, который заставляет кричать, а тот, который заставляет молчать. Но они знали: нужно идти. И они пошли. — Держитесь вместе, — сказала Ли Мей, и её голос был твёрдым, как сталь. — И не отставайте. Они прошли под воротами тории, и каждый из них почувствовал, как что-то изменилось. Воздух стал тяжелее, тишина — плотнее, и тени, которые падали от деревьев, казались не тенями, а живыми существами, которые следили за ними. — Будда, — прошептал Рэй, глядя на статую, которая стояла у входа. — Помоги нам. — Поможет, — ответила Ли Мей и толкнула дверь. Она открылась с тихим, жалобным скрипом, и они вошли внутрь. Дверь открылась с тем же тихим, жалобным скрипом, и они вошли внутрь. Монастырь был тёмным — не тем мраком, который пугает, а той особенной, уютной темнотой, которая бывает в старых зданиях, где веками горит один-единственный светильник, и его пламя, мерцая, отбрасывает на стены танцующие тени, похожие на призраков, которые не хотят пугать, а просто напоминают о себе. Пахло ладаном, старым деревом и чем-то ещё — чем-то едва уловимым, что, наверное, было самим временем, застывшим в этих стенах, в этих половицах, в этих потрескавшихся балках под потолком. Половицы скрипели под ногами, и этот скрип был похож на старую, забытую мелодию, которую играют на расстроенном пианино в пустом зале — каждый звук отдельный, ни на что не похожий, но вместе они складывались в нечто почти музыкальное, почти живое. Они прошли по длинному коридору, и их шаги — тихие, осторожные — гулко отдавались в пустоте. Стены были голыми, без фресок, без украшений, только кое-где висели свитки с каллиграфией — чёрные, изящные иероглифы на пожелтевшей бумаге, которые никто уже не мог прочитать, но которые, наверное, хранили мудрость веков. В конце коридора была дверь — такая же, как и все остальные, деревянная, некрашеная, с потёртой бронзовой ручкой, на которой виднелись следы пальцев — тех, кто открывал её сотни, тысячи раз. Китана толкнула её, и она открылась с тем же тихим, жалобным скрипом, впуская их в просторную комнату, которая, наверное, служила и гостиной, и столовой, и местом для медитаций. Посередине комнаты, на циновке из рисовой соломы, сидел Ханзо Хасаши. Он был одет в чёрную тунику с короткими рукавами, подпоясанную широким кожаным ремнём, на котором висел его меч — длинный, изогнутый, с рукоятью, обмотанной чёрной кожей, потёртой в тех местах, где её сжимали пальцы. Туника была простой, без вышивки, без украшений, и только на груди, у самого горла, темнела вышитая золотом эмблема Ширай Рю — скорпион с поднятым хвостом, готовый ужалить. Его волосы — чёрные, длинные — были собраны в низкий хвост, и несколько прядей выбились вперёд, обрамляя лицо с острыми скулами и глубоко посаженными глазами, цвет которых невозможно было определить в этом полумраке. Кожа его была смуглой, почти бронзовой, и на левой щеке, от скулы до подбородка, тянулся тонкий, бледный шрам — след от старой раны, которую не скрыть даже временем. Он сидел неподвижно, скрестив ноги, и руки его покоились на коленях, пальцы были расслаблены, но в этой расслабленности чувствовалась скрытая сила, как у сжатой пружины, готовой в любой момент распрямиться. Его глаза смотрели на них спокойно, без удивления, без враждебности — только с лёгким, едва заметным любопытством, как у человека, который уже знает всё, что ему нужно знать, и ждёт только подтверждения. — Явились, — сказал Ханзо, и его голос был ровным, глубоким, как у человека, который видел смерть и не боится её больше. Он не встал, не поклонился, не сделал ни одного лишнего движения. Он просто сидел и смотрел на них — на Китану, на Ли Мей, на детей, которые стояли чуть позади, прижавшись друг к другу. И в этом взгляде было что-то от той самой тишины, которая царила в этом монастыре, — спокойной, но тяжёлой, как вода в глубоком колодце, куда никогда не падает свет. — Ну что... Зачем пришли? — спросил Ханзо, и в его голосе послышалась лёгкая, едва заметная усмешка — не насмешка, а скорее привычка, оставшаяся с тех времён, когда он ещё был живым и мог позволить себе улыбаться. Китана сделала шаг вперёд. Её босые ступни бесшумно коснулись деревянного пола, и она остановилась в нескольких метрах от Ханзо, не приближаясь, не отдаляясь, ровно на том расстоянии, которое позволяло говорить, но не нарушать его личное пространство. Её веера на поясе тихо звякнули, ударившись друг о друга, и этот звук был единственным, что нарушало тишину, кроме их дыхания. — За помощью, — ответила Китана, и её голос был таким же ровным, как и его. — Нам нужна информация о Лин Куэй. О Фрост. О том, кто стоит за ними. — Помощь, — повторил Ханзо, пробуя слово на вкус, и в его голосе послышалась горечь. — Ко мне часто приходят за помощью. Но никто не приходит просто так. Все что-то просят. Все чего-то хотят. А что вы готовы дать взамен? — Мы готовы сражаться, — сказала Ли Мей, выступая вперёд и вставая рядом с Китаной. Её рука лежала на рукояти Крисса, но она не вынимала его — просто держала, напоминая себе, что оружие рядом, что она не беззащитна. — Против тех, кто угрожает нашему городу. Против тех, кто хочет уничтожить всё, что мы построили. Ханзо посмотрел на неё. В его глазах — тёмных, глубоких, как та самая бездна, из которой он когда-то вернулся, — застыло что-то, похожее на уважение. — Ты из Преисподни, — сказал он, и это был не вопрос, а утверждение. — Я чую запах серы на твоей одежде. — Была, — ответила Ли Мей, и её голос был спокойным, как у человека, который говорит о том, что уже не имеет значения. — Теперь я здесь. Ханзо кивнул и перевёл взгляд на детей, которые стояли чуть позади, прижавшись друг к другу. На Рэя, с его замотанной челюстью и заплывшим глазом. На Чита, который пытался казаться смелым, но его длинный, полосатый хвост нервно дёргался. На Лео, Тига, Яру, Милу — на всех, кто смотрел на него с надеждой и страхом. — А они? — спросил Ханзо, и его голос стал тише. — Они готовы сражаться? — Они готовы, — ответил Рэй, и его голос, несмотря на боль, прозвучал твёрдо. — Мы готовы. Ханзо посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом медленно поднялся. Он был высоким — выше, чем казался сидя, — и его фигура, закутанная в чёрное, напоминала призрака, который вышел из тьмы, чтобы помочь тем, кто не может справиться сам. Его тень — длинная, чёрная, с острыми краями — упала на пол, перекрывая свет из окна. — Тогда слушайте, — сказал Ханзо, и его голос стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине слышалось такое, от чего у детей зачесалась переносица. — Я расскажу вам всё, что знаю о Лин Куэй. О Фрост. О её учителе, который, возможно, жив до сих пор. О том, как их остановить. Но помните: знание — это сила. И сила без ответственности ведёт в ад. А я уже был там. И не советую повторять. Он подошёл к окну и встал спиной к ним, глядя на сад, где ветер гнал листву, и где-то вдалеке, за горами, собирались тучи. — Рассказывайте, — сказала Китана, и её голос был ровным, спокойным. Ханзо повернулся к ней. В его глазах — тёмных, глубоких — застыло что-то, похожее на уважение. — Хорошо, — сказал он. — Тогда начнём. Он сел на циновку, жестом приглашая их сесть рядом. Дети опустились на пол, кто-то скрестив ноги, кто-то поджав колени к животу. Ли Мей села у стены, положив руки на колени, и её глаза не отрывались от Ханзо. Китана села напротив него, и их взгляды встретились. — Лин Куэй, — начал Ханзо, и его голос стал задумчивым. — Клан ниндзя. Один из старейших в мире. Они подчиняются только своим законам. И их закон — сила. Они не знают жалости, не знают пощады. Они убивают тех, кто слабее, и подчиняются тем, кто сильнее. — Фрост была ученицей Саб-Зиро, — продолжил он, и его голос стал тише. — Младшего. Того, кто теперь мой друг. Она была талантливой, сильной, амбициозной. Но её амбиции переросли в одержимость. Она хотела большего, чем мог дать ей клан. Она хотела власти. И когда Саб-Зиро отказался обучать её дальше, она ушла. — К Сектору, — сказала Ли Мей, и её голос был холодным, как лёд. — Да, — кивнул Ханзо. — Сектор — киборг. Бывший человек. Он был одним из первых, кто прошёл кибернетизацию. Он потерял всё — тело, душу, человечность. Но он обрёл силу. И он учит Фрост тому, что знает сам. — Что она хочет? — спросил Чит, и его голос дрожал. — Власть, — ответил Ханзо. — Власть над Лин Куэй. Над миром. Над теми, кто её отверг. — И как их остановить? — спросил Рэй, и его голос дрогнул. Ханзо посмотрел на него. В его глазах — тёмных, глубоких — застыло что-то, похожее на грусть. — Убить, — сказал он. — Другого способа нет. Он замолчал, и в комнате снова стало тихо. — Я помогу вам, — сказал Ханзо наконец. — Но вы должны знать: война — это грязь, кровь и смерть. Вы готовы к этому? — Мы готовы, — ответила Китана, и её голос был твёрдым, как сталь. Ханзо кивнул и поднялся. — Тогда идём, — сказал он. — У нас мало времени. Он подошёл к стене, снял с неё два меча — длинный, который висел на поясе, и короткий, который он повесил за спину. Дети поднялись, кто-то потянулся, кто-то поправил одежду. — Спасибо, — сказал Рэй, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Не за что, — ответил Ханзо, и его губы чуть приподнялись в лёгкой, едва заметной улыбке. Они вышли из комнаты и пошли по коридору. И где-то там, впереди, их ждал портал. — Держитесь вместе, — сказала Ли Мей, и её голос был твёрдым, как сталь. — И не отставайте. Из тени выступил Нуб Сайбот. Не резко, не с треском — просто отделился от темноты угла, как будто сама тьма решила принять человеческий облик и заговорить. Он был высоким — выше Ханзо на полголовы, — и его чёрный костюм, облегающий, без единого шва, поглощал свет, не отражая его. Лица не было видно — только две белые прорези на месте глаз, холодные, как лунный свет в зимнюю ночь. Он стоял неподвижно, и его тень — отдельно от него, на стене, — шевелилась сама по себе, как живая, как вторая сущность, которая ждала команды, чтобы напасть или защитить. От него веяло холодом — не тем, который бывает от льда, а тем, который бывает от могилы, когда опускаешь руку в свежую землю и чувствуешь, как где-то там, глубоко, ещё теплится жизнь, но уже недолго. — Это... Нуб Сайбот? — спросил Рэй, и его голос дрогнул. Он инстинктивно сделал шаг назад, прижавшись спиной к стене, и его лапы — маленькие, дрожащие — сжались в кулаки. Замотанная челюсть болела, заплывший глаз почти ничего не видел, но он всё равно смотрел на эту чёрную фигуру, не смея отвести взгляд. — Да, — ответил Ханзо, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который смотрит в глаза старому врагу и уже не чувствует ничего, кроме холодной, выверенной готовности. Он не вынул меч, но его рука легла на рукоять — легко, почти невесомо, как будто проверяла, что оружие на месте. — Так это же тот, кого ты убил, — сказал Чит, и его оранжевые глаза расширились. Гепард сделал шаг вперёд, не к Нубу Сайботу, а к Ханзо, как будто хотел встать между ним и этой чёрной тенью, заслонить собой от того, что могло произойти. — Послушай, Би-Хан, — сказал Чит, и его голос дрожал, но он старался говорить твёрдо. — Мы не хотим проблем. Нуб Сайбот повернул голову к нему. Белые глаза — пустые, холодные — остановились на гепарде, и тот почувствовал, как по его спине пробежал холодок, хотя в комнате было тепло. — Он меня убил, — сказал Би-Хан, и его голос был глухим, металлическим, как звук цепи, которую волокут по камню. В этом голосе не было ни боли, ни обиды — только констатация факта, как у человека, который говорит о погоде или о том, что трава зелёная. — Он убил тебя потому, что подумал, что ты убил его семью, — сказал Чит, и его голос стал твёрже. Он сжал кулаки и посмотрел на Ханзо, ища поддержки, но лицо Скорпиона ничего не выражало. — Я не убивал его семью, — сказал Би-Хан, и его голос стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине слышалось такое, от чего у Чита зачесалась переносица. — Рейден мне уже сказал правду, — произнёс Ханзо, и его голос был холодным, как лёд. Он сделал шаг вперёд, и его тень — обычная, человеческая — смешалась с тенью Би-Хана на стене, и на секунду они стали единым целым. — Куан Чи даровал мне новую жизнь, — продолжил Нуб Сайбот, и в его голосе послышалось что-то, похожее на усмешку. Он поднял руку, и его тень на стене подняла руку тоже, но на секунду позже — как будто повторяла движения, но с задержкой, жила своей жизнью. — Я теперь сильнее. — Да, — сказал Ханзо, и его голос был ровным, спокойным. — Ты сильнее. Он замолчал, и в этой паузе повисло что-то тяжёлое, как грозовая туча, которая никак не могла пролиться дождём. — У тебя есть брат, — добавил Ханзо, и его голос стал тише, почти шёпотом. Би-Хан замер. Его белые глаза — холодные, пустые — на секунду вспыхнули ярче, и в них мелькнуло что-то, похожее на жизнь. Но только на секунду. — Он не брат мне, — сказал Нуб Сайбот, и его голос стал жёстким, как сталь. — Он — предатель. — Он пытался тебя спасти, — сказал Чит, и его голос дрогнул. — Он верил, что ты можешь измениться. — Я изменился, — ответил Би-Хан, и в его голосе послышалась горечь. — Но не так, как он хотел. Он сделал шаг назад, и его тень — отдельно от него — осталась на месте, продолжая смотреть на них пустыми белыми глазами. — Я пришёл не драться, — сказал Нуб Сайбот, и его голос стал ровным, спокойным. — Я пришёл предупредить. — О чём? — спросила Китана, и её голос был холодным, как лёд. Она стояла у окна, скрестив руки на груди, и её веера на поясе тихо звенели, ударяясь друг о друга. — Фрост готовит новое нападение, — сказал Би-Хан. — Она хочет уничтожить вашу школу. И всех, кто в ней находится. — Зачем? — спросил Рэй, и его голос дрогнул. — Потому что вы — её цель, — ответил Нуб Сайбот. — Потому что вы — будущее. А она хочет, чтобы будущего не было. Он замолчал, и в комнате стало тихо — так тихо, что слышно было, как за окном ветер шевелит листву и как где-то далеко, в горах, кричит птица. — Почему ты предупреждаешь нас? — спросил Чит, и его голос был требовательным. Би-Хан посмотрел на него. Его белые глаза — холодные, пустые — задержались на лице гепарда, и в них мелькнуло что-то, похожее на усталость. — Потому что я устал быть марионеткой, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Потому что даже в аду есть память. Он развернулся и шагнул в тень. Его тень на стене — живая, отдельная — последовала за ним, и через секунду они оба исчезли, растворившись в темноте, как будто их и не было. — Он не врёт, — сказал Ханзо, и его голос был твёрдым, как сталь. — Фрост нападёт. И скоро. — Тогда мы должны быть готовы, — сказала Китана, и её голос был холодным, как лёд. — Мы готовы, — ответил Чит, и его оранжевые глаза сверкнули. Они стояли в комнате, глядя на то место, где только что был Нуб Сайбот, и каждый из них знал: это только начало. И что самое страшное ещё впереди. Когда они подошли к школе, воздух стал другим. Не тем влажным и тёплым, каким был утром, а сухим, колючим, каким бывает перед самой сильной грозой, когда небо ещё не успело потемнеть, но природа уже затаила дыхание. Шаг — и холод пробирался под одежду, цеплялся за кожу, заставлял мурашки бежать по спинам. Ещё шаг — и он уже не просто чувствовался, он заполнял собой всё пространство, вытесняя тепло, как вода вытесняет воздух из тонущего корабля. Школа стояла на своём месте. Знакомая, до боли родная, с её облупившейся краской на дверях и выцветшими флагами на флагштоке. Но сейчас она была другой. Неземной. Страшной. Лёд покрывал всё — стены, крышу, окна, ступени. Он не сверкал, как это бывает в солнечный день, не переливался голубыми и синими огнями. Он был мутным, грязно-белым, похожим на старый, застывший жир, который не смыть ни водой, ни временем. Толщина его была неравномерной — где-то лёд лежал тонкой, почти прозрачной коркой, где-то нарастал огромными, пузырчатыми наплывами, которые искажали очертания здания, делая его похожим на чудовище, которое только притворялось школой. — Ой... — сказала Ли Мей, и её дыхание вырвалось белым облачком. Слово было коротким, почти детским, но в нём слышалось столько всего, что дети, стоявшие рядом, невольно поёжились. Она не боялась холода. Она прошла через Преисподню, где холод был не физическим, а тем, от которого замерзает душа. Но здесь было что-то другое. Что-то злое, что-то живое, что-то, что ждало их внутри. Рэй остановился у самого крыльца. Его замотанная челюсть ныла, заплывший глаз почти не видел, но он видел главное — лёд, который тянулся от дверей, как дорога, ведущая в никуда. — Я вас здесь подожду, — сказал он, и его голос был тихим, почти беззвучным. Он не боялся. Но он чувствовал, что если войдёт туда, то может не выйти. — Нет, — ответила Ли Мей, и её голос был твёрдым, как лезвие её Крисса. — Иди с нами. Она взяла его за лапу — холодную, дрожащую — и сжала её крепко, не давая отстраниться. Её пальцы были длинными, с острыми когтями, но сейчас они не царапали — они держали. Защищали. Рэй посмотрел на неё. На её лицо — спокойное, почти безразличное, но в глазах что-то горело. Не гнев. Не страх. Решимость. — Хорошо, — сказал он, и они пошли. Дверь была заперта. Не на замок — лёд сковал её так плотно, что ручка не поддавалась, даже когда Ли Мей дёрнула её со всей силы. Ханзо подошёл ближе, положил ладонь на замёрзшую поверхность. Тепло от его руки пошло по льду трещинами, и дверь открылась с протяжным, жалобным скрипом, который был похож на стон. Внутри было темно. Свет с трудом пробивался сквозь окна, затянутые ледяной коркой, и только редкие, бледные лучи падали на пол, рисуя на нём причудливые, искажённые узоры. Коридор, который они знали наизусть, теперь казался чужим — стены покрылись инеем, на потолке висели сосульки, а пол был скользким, и каждый шаг давался с трудом. — Держитесь вместе, — сказала Ли Мей, и её голос эхом разнёсся по пустоте. Они пошли по коридору. Их шаги — тихие, осторожные — гулко отдавались в пустоте, и казалось, что кто-то невидимый повторяет их, дразнит, насмехается. Рэй шёл в середине, прижавшись к Ли Мей, и его сердце колотилось где-то в горле, готовое выскочить при первом же шорохе. — Здесь никого нет, — сказал Чит, и его голос дрожал. — Есть, — ответил Ханзо, и его голос был ровным, спокойным. — Она здесь. Чувствую. Они дошли до спортзала. Дверь была открыта, и из неё тянуло холодом — таким сильным, что у детей перехватило дыхание. Рэй зажмурился, потом открыл глаза. Спортзал был похож на ледяной дворец. Пол, стены, потолок — всё было покрыто льдом. В центре, на деревянном полу, который когда-то был тёплым и скрипучим, стояла Фрост. Её бледно-голубая броня сверкала в свете, и её глаза — белые, без зрачков — смотрели на них с высоты. — Вы пришли, — сказала она, и её голос был тихим, почти ласковым. — Я ждала. — Мы здесь, — ответил Ханзо, и его голос был холодным, как лёд. Он вынул меч, и его лезвие сверкнуло в темноте. — Ты сделала ошибку, Фрост, — сказала Китана, и её веера раскрылись с металлическим звоном. — Ошибку? — переспросила Фрост, и в её голосе послышалась усмешка. — Нет. Это вы сделали ошибку, придя сюда. Она подняла руку, и лёд на стенах зашевелился, заскрипел, застонал. Из него начали вырываться ледяные шипы — длинные, острые, они тянулись к детям, к взрослым, ко всем, кто стоял в этом зале. — Назад! — крикнула Ли Мей, заслоняя собой Рэя. Крисс вылетел из ножен, и его лезвие встретило ледяной шип, разрубив его на две части. — Не подходите к ней близко! — крикнул Ханзо, уклоняясь от очередного шипа. — Я сама подойду, — сказала Фрост и шагнула вперёд. Лёд под её ногами заскрипел, и она побежала — быстро, как ветер, как сама смерть. Её руки, покрытые инеем, тянулись к Рэю. — Нет! — закричала Ли Мей и бросилась наперерез. Их столкновение было похоже на удар грома. Белое и чёрное, лёд и сталь, прошлое и будущее. Они кружили по залу, нанося удары, уклоняясь, блокируя. — Ты не сможешь её победить, — прошептал Рэй, и его голос дрожал. — Смогу, — ответила Ли Мей, и её голос был твёрдым, как сталь. Она ударила Фрост в плечо, и та отшатнулась. Кровь — тёмная, почти чёрная — потекла по её руке. — Ты заплатишь за это, — прошипела Фрост. — Уже плачу, — ответила Ли Мей, и её глаза — тёмные, глубокие — сверкнули. Фрост замерла. Её белые глаза — холодные, пустые — смотрели на Ли Мей, и в них не было ни страха, ни уважения. Только ненависть. — Ещё увидимся, — сказала она и исчезла — растворилась во льду, как будто её и не было. Лёд начал таять. Вода потекла по стенам, по полу, по потолку, и скоро от ледяного дворца не осталось и следа. — Она ушла, — сказал Чит, и его голос дрожал. — Ушла, — ответил Ханзо, и его голос был ровным, спокойным. — Но вернётся, — добавила Китана, и её голос был холодным, как лёд. Они стояли в спортзале, глядя на мокрые стены, и каждый из них знал: это не конец. Это только начало. — Идёмте, — сказала Ли Мей, и её голос был мягким, почти ласковым. Она взяла Рэя за лапу и повела его к выходу. — Домой, — сказала она. — Нас ждут. Они вышли из школы, и солнце ослепило их на секунду. Ветер дул, и листья кружились в воздухе, как маленькие, зелёные бабочки. — Всё будет хорошо, — прошептал Рэй. — Будет, — ответила Ли Мей. И они пошли домой. Дом встретил их теплом, которое невозможно было спутать ни с чем другим. Оно не было резким, как удар горячего воздуха после морозной улицы, — оно накатывало медленно, постепенно, как волна, которая поднимается от порога и добирается до самых дальних углов, согревая стены, полы, мебель. После ледяного плена школы, где холод пронизывал до костей, где каждый вдох обжигал горло, это тепло казалось почти осязаемым — его можно было потрогать, погладить, укутаться в него, как в мягкое одеяло. Рэй первым переступил порог и остановился, закрыв глаза. Его замотанная челюсть всё ещё болела, заплывший глаз почти не видел, но он чувствовал, как напряжение покидает его плечи, как пальцы на лапах перестают дрожать, как дыхание становится глубже, ровнее. В доме пахло дымом из печи, сухой травой и ладаном — запахами, которые он уже начал считать родными. — Тут теплее, чем в школе, — сказал Рэй, и его голос, обычно приглушённый болью и усталостью, сейчас прозвучал почти нормально. Он открыл здоровый глаз и посмотрел на комнату, где всё было на своих местах — старый диван с продавленными подушками, массивный деревянный стол, на котором всегда стояла кружка с остывшим чаем, полки с книгами, которые никто никогда не читал, и статуя Будды в углу, улыбающаяся своей вечной, загадочной улыбкой. — Это точно, — ответил Чит, входя следом. Гепард провёл лапой по стене, проверяя, не осталось ли где-нибудь льда, но стена была сухой и тёплой. Он потёр уши, которые всё ещё звенели после ледяного скрежета, и зябко поёжился — не от холода, от привычки. — Я думал, мы там замёрзнем насмерть, — сказал Чит, подходя к печи и протягивая к ней лапы. — Навсегда. — Не замёрзли, — ответил Рэй, открывая второй глаз — тот, что был заплывшим, уже начал потихоньку открываться, и сквозь узкую щель пробивался мутный, но живой свет. — Выжили. — Выжить и победить — разные вещи, — сказал Чит, и в его голосе послышалась горечь. — Она ушла сама. Мы её не прогнали. — Прогнали, — возразил Рэй, и его голос стал твёрже. — Она убежала. Потому что испугалась. — Испугалась? Фрост? — Чит усмехнулся, и его усмешка была кривой, невесёлой. — Она не умеет бояться. — Все умеют, — ответил Рэй. Он подошёл к дивану, забрался на него с лапами и улёгся на мягкие, продавленные подушки, поджав под себя хвост. Глаза его закрылись, и на секунду он стал похож на маленького, рыжего котёнка, который наигрался и теперь спасается от мира в своём убежище. — Рэй, — позвал Чит, подходя ближе. — Ты как? — Нормально, — ответил Рэй, не открывая глаз. — Челюсть болит. Глаз почти не видит. Но я живой. — Это главное, — сказал Чит и сел рядом, положив лапу на спинку дивана. В комнату зашли остальные. Китана — первая, её веера были сложены и убраны за пояс, но она всё равно держала руку на них, как будто боялась, что в любую секунду придётся снова драться. Ли Мей — следом, её белое кимоно было испачкано льдом и грязью, но она не обращала на это внимания, её глаза искали Рэя. Ханзо — последним, бесшумно, как тень, и его рука лежала на рукояти меча. — Отдыхайте, — сказала Китана, и её голос был спокойным, но в этом спокойствии слышалась усталость. — Завтра будет новый день. — А что завтра? — спросил Чит, и его оранжевые глаза, большие, овальные, смотрели на неё с надеждой и страхом. — Завтра мы решим, что делать дальше, — ответила Китана. Она подошла к окну, прислонилась плечом к косяку и посмотрела на небо, где облака медленно плыли к горизонту. — А сегодня — отдых. Чит кивнул и откинулся на спинку дивана. — Ты слышал? — спросил он, глядя на Рэя. — Отдых. — Слышал, — ответил Рэй, не открывая глаз. — Но я всё равно не усну. — Уснёшь, — сказал Чит. — Не усну. — Уснёшь. — Спорим? — Спорим. Они замолчали, и через минуту Рэй уже спал, его дыхание было ровным, глубоким, и даже замотанная челюсть не мешала ему чувствовать себя в безопасности. — Он уснул, — прошептал Чит. — Уснул, — ответила Ли Мей, подходя и поправляя одеяло, которое сползло на пол. Она посмотрела на Рэя, и в её глазах — тёмных, глубоких — застыло что-то, похожее на любовь. Скоро она должна покинуть диалог. Ночь прошла тихо — без шорохов, без скрипов, без той тревожной, давящей тишины, которая заставляет просыпаться каждый час и прислушиваться к тому, что происходит за стеной. Дождь, который шёл весь вечер, кончился ещё до полуночи, и теперь воздух за окнами был свежим, почти прозрачным, с лёгким, едва уловимым запахом мокрой земли и хвои. Луна — не та, багровая, из Внешнего Мира, а обычная, серебряная, с тёплым, молочным светом — висела высоко над крышами домов, и её лучи падали на спящий город, делая его похожим на гравюру из старой книги, которую никто уже не помнит. Джейд проснулась раньше всех. Не потому, что не могла спать — она спала крепко, без сновидений, провалившись в темноту, как в тёплое, спокойное озеро. Просто её тело, привыкшее к тысячелетним режимам тренировок и боёв, подняло её за минуту до того, как за окном запели первые птицы. Она открыла глаза, посмотрела в потолок — высокий, деревянный, с тёмными, почти чёрными балками, на которых ещё сохранились следы резьбы, оставленной мастерами, умершими несколько сотен лет назад. — Мм... — промычала она, потянулась, и её позвонки тихо хрустнули — не от боли, от удовольствия. Она села на кровати, свесила ноги на пол, и её ступни — босые, с длинными, ухоженными пальцами — коснулись прохладного дерева. Комната была маленькой, почти спартанской — узкая кровать, деревянный стул, на котором висела её зелёная форма, старый, потрёпанный ковёр на полу и небольшое зеркало в резной раме на стене. Ничего лишнего. Никаких украшений. Только необходимая строгость, которая всегда сопровождала её в этом мире и в том, откуда она пришла. — Пойду прогуляюсь, — сказала она, обращаясь к пустоте, и в её голосе не было вопроса — только утверждение. Она оделась быстро — зелёный костюм, облегающий, с высоким воротником и длинными рукавами, который она носила уже много лет и который знал каждое её движение. На пояс повесила копьё — длинное, с острым наконечником и зелёным древком, на котором были вырезаны руны, которые когда-то читались, но теперь покрылись трещинами и стёрлись почти до неузнаваемости. Волосы — чёрные, с тёмно-зелёными прядями, — оставила распущенными, и они падали на плечи и спину тяжёлой, блестящей волной. Она вышла из дома, и прохладный, влажный воздух ударил ей в лицо, заставив её на секунду закрыть глаза. Город спал. Улицы были пусты, только редкие фонари горели на перекрёстках, отбрасывая на асфальт длинные, жёлтые круги света. Где-то вдалеке, за парком, лаяла собака — не тревожно, а скорее сонно, как будто она тоже только что проснулась и ещё не решила, стоит ли вставать или можно полежать ещё немного. Джейд пошла в сторону леса. Не через парк, не по асфальтированной дорожке, а напрямик, через дворы, через пустыри, через заросли дикой малины, которая цеплялась за её одежду и оставляла на ней тёмные, почти чёрные пятна сока. Ей не нужно было смотреть на звёзды, чтобы найти дорогу — она чувствовала лес, чувствовала его дыхание, его запахи, его настроение. Он был старым, мудрым и, наверное, одиноким, как и она. Лес встретил её тишиной. Не той, пугающей, которая сжимает горло, а той, спокойной, которая бывает только в ранние часы, когда даже птицы ещё не решились нарушить её своими голосами. Сосны и ели, тёмно-зелёные, почти чёрные в предрассветном свете, стояли плотной стеной, и только кое-где между ними виднелись просветы — там, где росли берёзы с белыми, облезлыми стволами, или просто поляны, заросшие высокой, по пояс, травой. Дорожка, которая вела в глубь леса, была узкой, едва заметной, и казалось, что кто-то невидимый проложил её специально для неё. Она пришла на поляну и села на пенёк. Старый, трухлявый, поросший мхом и какими-то бледными, почти прозрачными грибами, которые в утреннем свете казались призрачными пальцами, тянувшимися к небу. Пенёк был низким, и Джейд пришлось согнуть колени, чтобы удобно устроиться на нём. Она положила копьё на траву, выпрямилась и закрыла глаза. Воздух был влажным, почти тяжёлым, и она чувствовала, как капли росы оседают на её лице, на руках, на одежде. Она дышала глубоко, ровно, и каждый вдох наполнял её лёгкие запахом хвои, мха и чего-то ещё — чего-то далёкого, почти забытого, что, наверное, было воспоминанием о её родной Эдении, о времени, когда небо было золотым, а земля — мягкой и тёплой, как ладонь матери. — Хорошо, — прошептала она, и её голос потонул в тишине. Она открыла глаза и посмотрела на небо, которое начинало светлеть, наливаясь бледно-голубым, почти прозрачным цветом. Облаков не было, и только лёгкая, едва заметная дымка висела над горизонтом, обещая тёплый, солнечный день. Джейд взяла копьё и воткнула его в землю — прямо перед собой, так, что оно стояло вертикально, как маленькое, зелёное деревце, которое забыли полить. Она смотрела на него, и в этом взгляде было что-то от медитации, от того внутреннего сосредоточения, которое она практиковала веками, чтобы не сойти с ума от бесконечной череды боёв и смертей. В лесу гулял Искорка. Она заметила его не сразу — он появился из-за кустов орешника, которые росли на краю поляны, и его фигура была похожа на язычок пламени, который отделился от костра и решил отправиться в путешествие. Это был маленький дух огня — размером с небольшую птицу, с телом, переливающимся всеми оттенками оранжевого и красного, с крошечными, похожими на угольки глазами, в которых горел живой, игривый свет. Он двигался прыжками — вверх, вниз, в стороны, — и везде, где его лапы касались земли или травы, вспыхивали маленькие, яркие огоньки, которые гасли так же быстро, как и появлялись, оставляя после себя только запах дыма и обожжённой листвы. Джейд напряглась. Это было не то напряжение, которое возникает перед боем, когда тело готовится к удару, а мышцы сжимаются в пружину. Это было другое — более глубокое, более древнее, то, которое просыпалось в ней всякий раз, когда она чувствовала незнакомую магию, незваного гостя, нарушившего её уединение. Её рука, лежавшая на колене, медленно потянулась к копью, пальцы сжались на древке, и она почувствовала, как дерево — тёплое, живое — откликается на её прикосновение. Она взяла жезл и поднялась с пенька. Не резко, не угрожающе, а плавно, как кошка, которая только что дремала на солнце, но уже готова к прыжку. Её глаза — зелёные, яркие, как изумруды, — смотрели на маленького духа, и в них не было ни страха, ни злобы. Только холодная, выверенная готовность. — Сделаешь шаг ко мне — убью, — сказала Джейд, и её голос был тихим, почти спокойным, но в этой тишине слышалось такое, от чего даже воздух вокруг, казалось, замер. Она не знала, что это за существо. Не знала, доброе оно или злое. Не знала, говорит ли оно на её языке. Но она знала одно — в этом лесу, где она искала покой, не должно быть чужаков. И она была готова защищать свой покой любой ценой. Искорка остановился. Его маленькие, горящие глаза смотрели на неё с высоты своего роста — смешного, почти нелепого, — и в них не было ни страха, ни агрессии. Только любопытство. Он наклонил голову набок — совсем маленький, совсем беспомощный на вид, — и, наверное, улыбнулся, хотя у него не было губ. Джейд не опускала копьё. Они стояли друг напротив друга — воительница с тысячелетним стажем и маленький огненный дух, который, наверное, только вчера научился прыгать. И в этом противостоянии было что-то от той самой тишины, которая царила в лесу, — спокойной, но тяжёлой, как вода в глубоком колодце. — Кто ты такой? — спросила Джейд, и её голос был холодным, как лезвие копья, которое она держала нацеленным прямо в грудь маленькому огненному существу. Она не опустила оружие, хотя понимала, что этот крошечный, пульсирующий огонёк не представлял для неё угрозы. Но в этом лесу, где даже воздух казался пропитанным магией, нельзя было доверять никому и ничему. Джейд научилась этому за десять тысяч лет жизни — доверие убивает чаще, чем меч. Искорка замер на месте, его маленькое тело, переливающееся всеми оттенками оранжевого и красного, слегка подрагивало, как пламя свечи на сквозняке. Его глаза — две крошечные, горящие точки, похожие на угольки, — смотрели на Джейд с любопытством, без тени страха. Он наклонил голову набок — совсем маленький, совсем беззащитный на вид, — и вдруг заговорил. Его голос был звонким, как колокольчик, и в нём слышалась музыка, похожая на треск костра в летнюю ночь. — Я — Искорка, — сказал он, и его тело вспыхнуло ярче на секунду, как будто он хотел подчеркнуть важность своего имени. — Я дух огня. Живу на Солнце. Прилетел поиграть. Джейд прищурилась. Её зелёные глаза — яркие, как изумруды, — сузились, и она чуть опустила копьё, но не убрала его совсем. — Дух огня? — переспросила она, и в её голосе послышалось недоверие. — На Солнце не живут. Солнце — это звезда. Там нет жизни. — Есть, — ответил Искорка, подпрыгивая на месте. — Я там живу. И мои братья и сёстры. Мы все там живём. Он сделал маленький шажок вперёд, и под его лапкой вспыхнула крошечная искра, которая погасла так же быстро, как и появилась, оставив после себя только лёгкий, едва уловимый запах дыма. — Я родился в солнечном пламени, — продолжал он, и его голос стал задумчивым, почти мечтательным. — Летал по небу, смотрел на землю. А потом спустился в лес, потому что здесь весело. — Весело? — переспросила Джейд, и уголки её губ чуть приподнялись в лёгкой, едва заметной усмешке. — Ты поджигаешь лес, маленький дух. Это не веселье. Это разрушение. — Я не хочу поджигать! — воскликнул Искорка, и его тело вспыхнуло ярче, как будто он обиделся. — Я просто играю. А огонь за мной сам бежит. — Огонь за тобой бежит, потому что ты — огонь, — сказала Джейд, и её голос стал мягче. — Ты не можешь отделить себя от своего пламени. Как вода не может отделиться от мокроты. Искорка замолчал. Он смотрел на неё своими горящими глазами, и в этом взгляде было что-то, похожее на удивление. — Ты странная, — сказал он наконец. — Ты не боишься меня. — Я никого не боюсь, — ответила Джейд, и в её голосе не было хвастовства — только спокойная, выверенная уверенность, которая приходит с тысячелетиями боёв и побед. Она опустила копьё и воткнула его в землю, рядом с собой. Зелёное древко с выгравированными рунами замерло, и от него, казалось, пошёл тёплый, живой свет. — Садись, — сказала Джейд, кивая на пенёк, на котором она только что сидела. — Расскажи мне о себе. Искорка колебался секунду, а потом подпрыгнул и приземлился на пенёк, свернувшись маленьким, горячим клубочком. От него исходило тепло, но не обжигающее, а приятное, как от печи в зимний вечер. — Я люблю играть, — начал он, и его голос стал быстрым, взволнованным. — Прыгать по веткам, скакать по траве, ловить солнечных зайчиков. Однажды я встретил девочку. Леонеллу. Она была добрая. Она не боялась меня. Она посадила меня в фонарь, чтобы я не поджигал лес. — В фонарь? — переспросила Джейд, и в её голосе послышалось удивление. — Да, — ответил Искорка. — Стеклянный. С дырочками. Я сидел там и смотрел на мир. А вокруг было темно, и только я светился. Как звезда. — И тебе не было грустно? — спросила Джейд. — Нет, — ответил Искорка. — Мне было весело. Я видел, как звери играют, как деревья растут, как река течёт. А потом меня выпустили. И я снова стал прыгать. Джейд покачала головой. Она смотрела на этого маленького, беззаботного духа и думала о том, как он похож на неё саму — такую же одинокую, такую же ищущую своё место в этом мире. — Ты не должен поджигать лес, — сказала она. — Здесь живут звери. У них есть дома, семьи, детёныши. Если ты сожжёшь лес, они останутся без крова. Искорка опустил голову. Его тело потускнело, и он стал похож на умирающий костер. — Я не хочу, — прошептал он. — Я не хочу причинять боль. — Знаю, — ответила Джейд. — Ты просто маленький. Ты не понимаешь, что твои игры могут быть опасны. Она протянула руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулась его головы. Он был горячим, но не обжигал — как чашка с чаем, который только что заварили, и нужно подождать немного, прежде чем пить. — Ты научишь меня? — спросил Искорка, поднимая голову. — Чему? — спросила Джейд. — Как не поджигать лес. Как играть, чтобы никто не пострадал. Джейд задумалась. Она смотрела на свои руки — на шрамы, оставленные войной, на мозоли, натруженные веками тренировок, — и думала о том, что она, возможно, самый неподходящий учитель для этого маленького, чистого существа. — Я не знаю, — сказала она наконец. — Я умею только убивать. Искорка молчал. Его глаза — горящие, живые — смотрели на неё, и в них не было ни страха, ни осуждения. Только любопытство. — Тогда научи меня убивать, — сказал он. Джейд рассмеялась. Её смех был тихим, почти беззвучным, и в нём слышалась горечь. — Нет, — сказала она. — Я не буду учить тебя убивать. Мир и так полон смерти. Она встала, взяла копьё и отряхнула одежду. — Мне пора, — сказала она. — Меня ждут. — А я? — спросил Искорка. — А ты — лети, — ответила Джейд. — Ты — дух. Ты свободен. Не связывай себя с теми, кто несёт только боль. Она повернулась и пошла к выходу из леса. Искорка остался сидеть на пеньке, и его тело мерцало, как звезда, которая вот-вот погаснет. — Джейд! — крикнул он, когда она уже скрывалась за деревьями. Она обернулась. — Я запомню тебя, — сказал он. — И я тебя, — ответила она, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она вышла из леса, и солнечный свет ударил ей в лицо. Город просыпался. Люди спешили по своим делам, и никто не знал, что в лесу, на старом пеньке, сидит маленький дух огня и смотрит ей вслед. Джейд шла по улице, и её зелёный костюм выделялся на фоне серых домов, как яркое пятно на старой, выцветшей картине. — Интересное утро, — сказала она, обращаясь к себе, и улыбнулась. Она не знала, увидит ли Искорку снова. Но она знала, что этот лес, этот маленький дух и этот разговор останутся с ней надолго. Возможно, навсегда. Но тут произошло кое-что ужасное. Лес, который ещё секунду назад был наполнен утренней тишиной, вдруг замер. Не так, как замирает природа перед грозой, когда птицы перестают петь, а ветер стихает в ожидании первого удара грома. Иначе. Будто кто-то невидимый нажал на паузу, остановил время, заставил даже листья замереть в воздухе, не долетев до земли. Искорка сидел на пеньке, его маленькое тело переливалось тёплым, оранжевым светом, и он смотрел вслед Джейд, которая уже скрылась за деревьями. Он ещё чувствовал тепло её прикосновения на своей голове и думал о том, что эта странная, зелёная женщина с грустными глазами, наверное, очень одинока. Он не услышал шагов. Не почувствовал чужого дыхания. Только холод — внезапный, липкий, как мокрая простыня, которой накрывают с головой. Этот холод не имел ничего общего с морозом. Он был другим — пустым, мёртвым, словно кто-то открыл дверь в склеп, где веками не горел свет. Чья-то рука схватила его за лапу. Не ласково, не осторожно — грубо, сильно, так, что маленькие огненные пальцы Искорки, которые ещё минуту назад плясали в воздухе, безвольно повисли. Рука была огромной, с толстыми, короткими пальцами и твёрдой, как камень, кожей, покрытой странными, похожими на чешую узорами. Она сжимала его так, будто он был не живым существом, а сломанной игрушкой, которую не жалко сломать ещё сильнее. — Пойдём за мной, малыш, — раздался голос. Низкий, женский, в котором не было ни угрозы, ни ласки — только приказ, холодный и безразличный, как стена, на которую смотришь и не понимаешь, есть ли за ней что-то или только пустота. Искорка попытался вырваться. Его тело вспыхнуло ярче, и он выпустил маленькую, горячую волну тепла, которая обычно заставляла других отпускать его, испуганных жаром. Но пальцы, сжимавшие его лапу, даже не дрогнули. Они были нечувствительны к огню. Они были мертвы. Рука дёрнула его вверх, и мир вокруг Искорки завертелся, закружился, превращаясь в размытое пятно. Деревья, трава, небо — всё смешалось в один серый, тошнотворный водоворот. Он почувствовал, как его маленькое тело протаскивают сквозь что-то плотное, липкое, как болотная тина. Воздух стал тяжёлым, влажным, и запахло серой и горелым металлом. Портал закрылся за ними с тихим, влажным хлопком. Искорка открыл глаза — он не заметил, когда закрыл их, — и увидел дворец. Он был огромным — не таким, как у Китаны, светлым и уютным. Этот дворец давил. Его стены были чёрными, как ночь без звёзд, с редкими багровыми прожилками, которые пульсировали в такт чему-то, напоминающему медленное, больное сердцебиение. Высокие, стрельчатые окна пропускали тусклый, багровый свет, который падал на пол, выложенный мозаикой из чёрных и красных плит, складывающихся в узоры, напоминавшие черепа. Вдоль стен стояли статуи — воины в доспехах, с мечами и копьями, — и их каменные глаза, казалось, следили за каждым движением маленького духа. Его отпустили. Рука разжалась, и Искорка упал на холодный, каменный пол, ударившись коленями и локтями. Боль была не физической — он вообще редко чувствовал боль, — а какой-то другой, более глубокой, от которой хотелось свернуться в комок и исчезнуть. Он поднял голову. Перед ним стояла Шива. Она была огромной — выше всех, кого он видел в этом мире, — с четырьмя руками, которые были скрещены на груди. Её кожа была тёмно-красной, почти бордовой, с золотыми полосами, которые блестели в тусклом свете, как застывшая лава. Её глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками — смотрели на него сверху вниз, и в них не было ни жалости, ни злобы. Только выполненный приказ. Она развернулась и отошла в сторону, исчезая в тени колонны. Искорка заплакал. Его слёзы были не водяными, а огненными — маленькие, горячие капли, которые падали на пол, шипели и гасли, оставляя после себя чёрные, обугленные пятна. Он не знал, почему плачет. Он вообще не знал, что такое плакать — он был духом, а духи не плачут. Но сейчас из его глаз текло что-то, похожее на жидкий огонь, и это было больно. — Кто вы? — спросил Искорка, и его голос, обычно звонкий и весёлый, сейчас дрожал, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Он смотрел на трон, на котором сидел тот, кого он ещё не видел, но уже чувствовал — его присутствие давило, как каменная плита, положенная на грудь. Из тени вышел Куан Чи. Он был высоким, худым, с длинными, чёрными волосами, падавшими на плечи, и такими же чёрными, глубоко посаженными глазами, в которых не было ни света, ни тьмы — только пустота. Его одежды были расшиты золотыми драконами, и на груди висел амулет в виде черепа — такой старый, что даже сам Куан Чи забыл, когда и у кого его украл. Он улыбался. Улыбка его была тонкой, как лезвие бритвы, и не касалась глаз. — Мы? — переспросил Куан Чи, и его голос был мягким, вкрадчивым, как шёлк, который скользит по коже, оставляя неприятное, липкое ощущение. — Неважно. Он подошёл ближе, наклонился и посмотрел на Искорку сверху вниз. Его глаза — чёрные, глубокие — встретились с глазами маленького духа, и тот почувствовал, как внутри него что-то замирает. — Теперь ты будешь работать на меня, — сказал Куан Чи, и его голос стал твёрдым, как сталь. — Ты будешь делать то, что я скажу. Когда я скажу. И как я скажу. — Что вы хотите от меня? — спросил Искорка, и его голос был тихим, почти беззвучным. Куан Чи выпрямился и отошёл к трону, сел на него, заложив ногу на ногу. — У тебя есть дар, — сказал он, и в его голосе послышалось удовлетворение. — Ты — огонь. Живой огонь. И ты сожжёшь всё, что я прикажу. — Я не хочу жечь, — прошептал Искорка. — Хочешь, — ответил Куан Чи, и его улыбка стала шире. — Ты просто ещё не знаешь об этом. Он щёлкнул пальцами, и вокруг Искорки вспыхнуло пламя — не его, чужое, холодное, багровое. Оно окружило его со всех сторон, не подпуская близко, но и не отпуская. — Ты останешься здесь, — сказал Куан Чи, — пока не научишься слушаться. Искорка закрыл глаза. Его тело, которое ещё минуту назад было ярким и горячим, потускнело, и он стал похож на маленький, умирающий костёр, который вот-вот погаснет. — Джейд, — прошептал он. — Помоги... Но Джейд была далеко. В лесу, где, наверное, уже взошло солнце и птицы пели свои утренние песни. Она не слышала его. А Куан Чи сидел на троне и улыбался. Джейд вышла из леса, и солнечный свет ударил ей в лицо. Город просыпался — где-то хлопали двери, где-то заводили машины, где-то вдалеке кричали дети, собираясь в школу. В воздухе пахло свежеиспечённым хлебом и кофе, и этот запах, такой привычный, такой мирный, вдруг показался ей чужим, почти нереальным после того, что она видела в лесу. Маленький дух огня, который смотрел на неё своими горящими глазами и говорил о солнце, о свободе, о том, как он любит играть. Она думала о его лапе — такой маленькой, такой беззащитной, которую она даже не погладила на прощание. — Искорка, — прошептала она, и имя повисло в воздухе, как утренняя дымка, которая тает, когда её пытаешься удержать. Она шла по улице, и её зелёный костюм выделялся на фоне серых домов, как яркое пятно на старой, выцветшей картине. Люди оборачивались на неё — кто-то с уважением, кто-то с любопытством, кто-то с лёгким, едва заметным страхом. Она не обращала внимания. Она думала о лесе, о тишине, о том, как хорошо было сидеть на пеньке, не думая о войне, о смерти, о тех, кто хотел её убить. — Джейд! — крикнул кто-то из прохожих. Она не обернулась. Она знала этот голос — высокий, звонкий, с лёгкой хрипотцой, которая появлялась по утрам, когда голосовые связки ещё не проснулись. Это был Чит. Он сидел на скамейке у фонтана, жевал пончик и махал ей свободной лапой. — Ты чего такая хмурая? — спросил он, когда она подошла ближе. — Лес не понравился? — Понравился, — ответила Джейд, садясь рядом. — Очень. — Тогда чего? Джейд молчала. Она смотрела на фонтан, на воду, которая била из хобота бронзового слона, на маленькие, разноцветные рыбки, которые плавали в бассейне, и думала о том, что не может рассказать ему про Искорку. Не потому, что не хотела — просто не знала, как объяснить, что маленький огненный дух, который родился на Солнце, заставил её почувствовать что-то, чего она не чувствовала уже тысячу лет. — В лесу я встретила одного... существо, — сказала она наконец. — Маленькое. Огненное. — Огненное? — переспросил Чит, и его оранжевые глаза расширились. — Типа, огонь? — Типа, огонь, — кивнула Джейд. — Он сказал, что родился на Солнце. Что он дух. — Дух? — Чит откусил ещё кусок пончика и задумчиво пожевал. — Я думал, духи только в книжках бывают. — Я тоже так думала, — ответила Джейд. — Но он был настоящий. Я чувствовала его тепло. — И что он хотел? — Играть, — сказала Джейд, и в её голосе послышалась грусть. — Он просто хотел играть. Она замолчала, и Чит не стал задавать больше вопросов. Он доел пончик, вытер лапы о штаны и откинулся на спинку скамейки. — Странное утро, — сказал он. — Странное, — согласилась Джейд. Они сидели молча, и каждый думал о своём. В это время в монастыре, на окраине города, Ли Мей стояла у окна и смотрела на лес. Её белое кимоно колыхалось на ветру, и Крисс висел на поясе, тускло поблёскивая в лучах утреннего солнца. Она чувствовала что-то неладное. Не страх — скорее тревогу, как будто где-то в мире произошло что-то, что должно было её коснуться, но она не знала, что именно. — Что-то случилось? — спросил Рэй, сидя на циновке у стены. Он уже почти пришёл в себя — его челюсть болела меньше, глаз начал открываться, и он даже смог съесть миску рисовой каши, которую Ли Мей приготовила ему на завтрак. — Не знаю, — ответила Ли Мей. — Но мне кажется, что в лесу было что-то... или кто-то. — Ты про Искорку? — спросил Рэй, и его здоровый глаз расширился. — Ты его знаешь? — Ли Мей повернулась к нему. — Мы встречались, — сказал Рэй, и в его голосе послышалась теплота. — Он хороший. Весёлый. Он научил меня разводить костёр без спичек. — Искорка — дух огня, — сказала Ли Мей, и её голос стал тише. — Он не должен был появляться в нашем мире. Духи редко покидают свои места. — Может, он просто хотел поиграть? — предположил Рэй. — Может, — ответила Ли Мей, но в её голосе не было уверенности. — Или может, его кто-то позвал. Она снова повернулась к окну, и её глаза — тёмные, глубокие — устремились вдаль, туда, где за лесом, за холмами, за рекой, находился портал, ведущий во Внешний Мир. — Шао Кан, — прошептала она. — Что ты задумал? Ответа не было. Только ветер шумел в листве, и где-то далеко, в горах, кричала птица. В тронном зале дворца Шао Кана Искорка сидел на холодном, каменном полу, обхватив колени лапами. Его тело потускнело, и он был похож на маленький, умирающий костёр, который вот-вот погаснет. Рядом с ним стояла Шива, её четыре руки были скрещены на груди, и её жёлтые глаза смотрели на него без всякого выражения. — Ты привыкнешь, — сказала она, и её голос был низким, рокочущим, как далёкий гром. — Не привыкну, — ответил Искорка, не поднимая головы. — Привыкнешь, — повторила Шива. — Все привыкают. Она отошла в сторону, и Искорка остался один. Он смотрел на багровое небо, видневшееся в высоких, стрельчатых окнах, и думал о Джейд. О её грустных глазах. О её тёплой руке, которая коснулась его головы. — Джейд, — прошептал он. — Я вернусь. Обязательно вернусь. Он не знал, правда ли это. Но он знал, что должен верить. Потому что если он перестанет верить, то погаснет навсегда. А где-то в Эдении, в лесу, на старом пеньке, лежала маленькая, ещё не остывшая искра. Она мерцала, пульсировала, и в ней была жизнь. Надежда. Или её тень. — Искорка, — раздался шёпот из ниоткуда. — Держись. Но ответа не было. Только ветер шумел в листве, и где-то далеко, в горах, кричала птица. Холодный, давящий голос Шао Кана прокатился по тронному залу, как раскат грома над мёртвой пустошью. Император не повышал тона — он вообще редко повышал голос, потому что ему хватало самого своего присутствия, чтобы заставлять трепетать целые армии. Он сидел на троне, откинувшись на высокую спинку, и его красные глаза — пульсирующие, безумные — смотрели на маленькую, дрожащую фигурку, которая съёжилась на каменном полу у подножия трона. — Искорка, — произнёс Шао Кан, и это имя, такое лёгкое, почти детское, прозвучало в его устах как приговор, как тяжёлый, железный обруч, который сжимается вокруг груди и не даёт дышать. — Ты будешь сражаться с одним из моих воинов. — Что? — переспросил Искорка, и его голос, обычно звонкий, как колокольчик, сейчас сорвался на высокую, почти истеричную ноту. Он поднял голову, и его маленькое тело, которое ещё минуту назад пульсировало тёплым, живым огнём, вдруг замерло, потускнело, словно кто-то накрыл его тяжёлым, влажным одеялом. Его глаза — две крошечные, горящие точки — расширились, и в них застыл такой ужас, какой, наверное, испытывает бабочка, когда понимает, что попала в паутину и что паук уже приближается, неторопливый, уверенный в своей победе. Паника накрыла его с головой. Она была не той медленной, липкой, которая подкрадывается постепенно, а резкой, как удар кнута. Она ударила по его маленькому телу, заставила его вздрогнуть, сжаться, замереть. Его сердце — если у духов огня вообще есть сердце — забилось так часто, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из его груди, и этот стук был похож на барабанную дробь перед казнью. Он задрожал — мелко, судорожно, не переставая, и его дрожь передалась воздуху вокруг него, заставила багровые тени на стенах плясать быстрее, безумнее. — Я не могу... — прошептал Искорка, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Я не могу сражаться. Я не воин. — Не важно, — ответил Шао Кан, и его красные глаза сверкнули в полумраке. — Ты будешь сражаться. Или умрёшь. Слова падали на Искорку, как камни. Тяжёлые, холодные, они давили на его маленькое тело, заставляя его сжиматься, становиться ещё меньше, ещё незаметнее. Он закрыл глаза и попытался представить Джейд. Её зелёный костюм. Её грустные глаза. Её тёплую руку, которая коснулась его головы. — Джейд, — прошептал он, и его голос потонул в тишине. — Помоги... Но Джейд была далеко. В лесу, где, наверное, уже взошло солнце и птицы пели свои утренние песни. Она не слышала его. — Встань, — приказал Шао Кан, и его голос был холодным, как лёд. — Ты будешь сражаться. Искорка попытался встать, но его ноги — маленькие, огненные, которые ещё утром прыгали по веткам и ловили солнечных зайчиков, — не слушались. Они дрожали, подкашивались, и он снова упал на колени, ударившись о холодный, каменный пол. — Я не могу, — повторил он, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Сможешь, — ответил Шао Кан, и в его голосе послышалось нетерпение. Дверь в тронный зал открылась с глухим, тяжёлым стуком, и в комнату вошла Таня. Не резко, не шумно — плавно, как кошка, которая крадётся к добыче, уверенная в том, что добыча никуда не денется. Она была высокой, стройной, с длинными, чёрными волосами, которые струились по плечам, как водопад, застывший во времени. Её кожа была тёмной, почти шоколадной, и на ней, на правой щеке, виднелись три белых, вертикальных полосы — боевая раскраска, знак её принадлежности к ордену Умгади, который она предала так же легко, как и всех остальных. На ней был жёлто-чёрный боевой костюм — облегающий, с высоким воротником и длинными рукавами, которые сужались к запястьям. Пояс был широким, кожаным, с металлическими вставками, на которых были выгравированы эденийские руны — древние символы, которые когда-то означали «честь», «верность», «долг». Теперь они не означали ничего. На ногах — высокие, чёрные сапоги на шнуровке, которые блестели в багровом свете, как змеиная кожа. В руках она держала тонфы — два коротких, деревянных оружия, обмотанных чёрной кожей, с металлическими наконечниками, которые могли раздробить кости. Тонфы были её любимым оружием — быстрым, смертоносным, идеально подходящим для её акробатического, непредсказуемого стиля боя. Таня улыбнулась. Улыбка её была тонкой, почти нежной, но в глазах — тёмных, глубоких, с хитринкой, которая не исчезала даже когда она спала, — горел холодный, расчётливый огонь. Она знала, что красива. Она знала, что многие мужчины — и женщины — падали к её ногам, ослеплённые её красотой, её грацией, её голосом, который был мягким, как шёлк. Но она также знала, что красота — это оружие. И она умела им пользоваться. — Вставай, малой, — сказала Таня, и её голос был мягким, почти ласковым, но в этой ласковости слышалось что-то змеиное, скользкое, как будто она уже знала, что он проиграет, и наслаждалась этим знанием. Она подошла к Искорке, наклонилась и заглянула ему в глаза. Её лицо — прекрасное, с острыми скулами и полными, розовыми губами — было совсем близко, и он почувствовал запах её духов — сладких, приторных, как мёд, который смешали с ядом. — Считай, что ты уже проиграл, — сказала Таня, и в её голосе послышалось удовольствие. Она выпрямилась, отошла на несколько шагов и встала в боевую стойку. Её тонфы сверкнули в свете факелов, и она крутанула их в руках, проверяя баланс. — Я не хочу драться, — сказал Искорка, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Это не важно, — ответила Таня, и её голос стал холодным, как лёд. — Важно, что я хочу. Шао Кан поднял руку, и в зале воцарилась тишина. Такая тишина бывает перед самым сильным ударом, когда время замирает, а воздух становится плотным, как вода. — Начинайте, — сказал Император, и его голос прозвучал как приговор. Таня шагнула вперёд. Её движения были плавными, почти текучими, как у танцовщицы, которая репетирует партию, которую никто никогда не увидит. Она не спешила. Она знала, что победа уже у неё в кармане, и она хотела насладиться моментом. Искорка попытался подняться. Его ноги дрожали, но он заставил себя встать. Его тело пульсировало, мерцало, и он чувствовал, как внутри него поднимается тепло. Не страх. Не отчаяние. Что-то другое. Что-то, что он не знал раньше. — Я не сдамся, — сказал он, и его голос дрожал, но был твёрдым. Таня усмехнулась. — Посмотрим, — ответила она и бросилась в атаку. Её тонфы описали дугу в воздухе, целясь ему в голову. Искорка отступил — медленно, неуклюже, но отступил. — Ты умрёшь здесь, — сказала Таня, нанося удар за ударом. — Нет, — ответил Искорка, уклоняясь. — Я выживу. Он не знал, правда ли это. Но он знал, что должен верить. Потому что если он перестанет верить, то погаснет навсегда. А где-то в Эдении, в лесу, на старом пеньке, лежала маленькая, ещё не остывшая искра. Она мерцала, пульсировала, и в ней была жизнь. Надежда. Начался бой. Таня не стала ждать, не стала давать Искорке время прийти в себя. Её тонфы — два коротких, деревянных орудия, обмотанных чёрной кожей, с металлическими наконечниками, которые могли раздробить кости, — описали в воздухе две параллельные дуги и обрушились на Искорку с такой силой, что воздух вокруг загудел. Искорка отшатнулся — не от страха, а инстинктивно, потому что его маленькое, огненное тело ещё не знало, как уклоняться от ударов, которые могли его погасить. Тонфы прошли в сантиметре от его головы, и он почувствовал, как воздух, разрезанный металлом, обжёг его щёку. — Слишком слабо, — сказала Таня, и в её голосе послышалась лёгкая, едва заметная усмешка. Она нападала снова, и её движения были плавными, почти текучими, как у танцовщицы, которая репетирует партию, которую никто никогда не увидит. Она не спешила. Она знала, что победа уже у неё в кармане, и она хотела насладиться моментом, растянуть удовольствие, как сладкую, тающую во рту конфету. Искорка сделал шаг вперёд. Его ноги дрожали, но он заставил себя не отступать. Он ударил Таню головой — не сильно, не так, как бодаются козлы, когда дерутся за пастбище, а как-то неуклюже, почти жалко, потому что он не умел бить. Его лоб коснулся её руки, и она даже не шелохнулась. — Слишком слабо, — повторила Таня, и её усмешка стала шире. Она оттолкнула его, и он отлетел к стене, ударившись спиной о холодный, каменный пол. Его тело потускнело, и он был похож на маленький, умирающий костёр, который вот-вот погаснет. Но он не погас. Он поднялся — шатаясь, спотыкаясь, падая, вставая снова. Его глаза — две крошечные, горящие точки — смотрели на Таню, и в них не было страха. Было упрямство. То самое упрямство, которое он унаследовал от солнечного пламени, в котором родился. — Слишком слабо, — сказала Таня в третий раз, и в её голосе послышалось раздражение. — Ты меня утомляешь, малой. — Я не сдамся, — прошептал Искорка, и его голос был тихим, почти беззвучным, но в этой тишине слышалось такое, от чего Таня на секунду замерла. Он топнул лапой. Не сильно, не как кузнечный молот, а просто — как ребёнок, который топает, когда не может добиться своего. Но из-под его маленькой, огненной ступни вырвалось пламя. Не искра, не язычок, который гаснет так же быстро, как и появляется, а настоящий, живой огонь. Он побежал по полу, по стенам, по потолку, и везде, где он касался камня или металла, вспыхивали новые, яркие языки пламени. Огонь окружил дворец. Не тронный зал — весь дворец. Он поднимался по стенам, обвивал колонны, лизал высокие, стрельчатые окна, и его багровые отблески смешивались с багровым светом двух лун, делая и без того мрачное здание похожим на филиал Преисподней. Дым тяжёлыми, клубящимися облаками поднимался к потолку, и в этом дыму пахло чем-то древним — серой, страхом и, наверное, самой смертью. — Что... — начала Таня, но не договорила. Она попыталась сделать шаг вперёд, но огонь преградил ей путь. Не агрессивно, не угрожающе, а просто — встал стеной, непроницаемой, горячей, живой. Таня отступила, и её тонфы, которые ещё минуту назад вращались в её руках, как пропеллеры, замерли. — Пожар, — сказал кто-то из стражников, и его голос дрожал. — Тушите! — закричал другой, но никто не двигался. Огонь был не простым. Он был магическим. Он не подчинялся воде, не подчинялся песку, не подчинялся даже молитвам. Он жил своей жизнью, и он рос, разгорался, подбирался всё ближе к трону, на котором сидел Шао Кан. Император поднялся. Его красные глаза — пульсирующие, безумные — смотрели на пламя, и в них застыло что-то, похожее на удивление. Он не боялся огня. Он вообще ничего не боялся. Но этот маленький, дрожащий дух, который ещё минуту назад не мог встать на ноги, разбудил в нём что-то, что он не чувствовал уже тысячу лет. Уважение. — Я НЕ СДАМСЯ! — закричал Искорка, и его голос разнёсся по залу, отражаясь от стен, возвращаясь эхом, превращаясь в какофонию, от которой у стражников зазвенело в ушах. Он больше не был маленьким. Он был огромным. Не физически — его тело не выросло, не изменилось, оно всё так же пульсировало оранжевым и красным светом, всё так же было похоже на язычок пламени, который отделился от костра. Но в нём была сила. Сила, которую он не знал, не понимал, не умел контролировать. И она вырывалась наружу, как вода из прорванной плотины. — Ты... — прошептала Таня, и в её голосе не было насмешки. Был страх. Она отступила ещё на шаг, и её тонфы, которые она сжимала в руках, дрожали. Она не боялась огня. Она боялась того, что этот маленький, беззащитный дух мог сделать, если его разозлить. Искорка поднял голову. Его глаза — две крошечные, горящие точки — смотрели на Таню, и в них не было ненависти. Была решимость. — Я вернусь домой, — сказал он, и его голос был твёрдым, как сталь. — Я обещал. Он топнул лапой ещё раз, и пламя взметнулось выше, охватывая потолок, заставляя каменные плиты трещать и осыпаться вниз. Дым стал гуще, и в этом дыму было трудно дышать. — Уходим! — крикнул кто-то из стражников, и они бросились к выходу, топча друг друга, падая, вставая, снова падая. Шао Кан стоял на возвышении, глядя на пожар, и его красные глаза — пульсирующие, безумные — смотрели на Искорку с высоты. Он не двигался. Он ждал. — Ты сильнее, чем я думал, — сказал Император, и его голос был ровным, спокойным, как поверхность мёртвого озера. — Но ты всё равно умрёшь здесь. — Нет, — ответил Искорка, и его голос был твёрдым, как сталь. — Я выживу. Он развернулся и побежал. Не к выходу — к окну. Высокому, стрельчатому, за которым виднелось багровое небо и две луны, висевшие низко над горизонтом, как два окровавленных глаза. Он разбежался, прыгнул, и его тело — маленькое, огненное — вылетело наружу, разбив стекло в мелкую, сверкающую крошку. — Искорка! — крикнула Таня, но он уже не слышал. Он летел вниз, к земле, и ветер — горячий, пропитанный дымом — свистел в его ушах. Он ударился о землю, покатился, вскочил и побежал. Не оглядываясь. Потому что знал: если оглянется — увидит погоню. А погоню он не переживёт. — Джейд, — прошептал он, и его голос потонул в шуме пламени. — Я иду. Он бежал по пустоши, и его тень — маленькая, искажённая — падала на чёрную, потрескавшуюся землю, как призрак. — Домой, — шептал он. — Домой. А за его спиной горел дворец Шао Кана. И пламя было таким ярким, что его можно было увидеть даже из Эдении. Когда Искорка уже почти добежал до края пустоши, когда его маленькие, огненные лапы срывались с места и снова приземлялись на чёрную, потрескавшуюся землю, которая дышала жаром, как живое существо, когда за его спиной всё ещё полыхало багровое зарево, и дым поднимался к небу, затягивая две багровые луны, — в этот момент, когда побег казался уже почти состоявшимся, когда надежда, которую он нёс в себе, как крошечный, но не гаснущий огонёк, разгоралась всё ярче, из темноты выступила фигура. Она отделилась от тени так же внезапно, как возникает боль, когда секунду назад её не было, и вцепилась в его плечо. Чья-то рука — сильная, горячая, но не обжигающая, а тёплая, почти родная — схватила его за лапу, не давая сделать и шага. Искорка рванулся, попытался вырваться, но пальцы, сжимавшие его, были как калёные железные обручи — не сдавливали, но и не отпускали. — Пусти! — закричал он, и его голос, обычно звонкий, как колокольчик, теперь сорвался на отчаянный, хриплый крик. Его тело вспыхнуло ярче, он направил весь свой жар в эту руку, надеясь, что противник отпустит его, испугавшись ожога. Но хватка не ослабла. — Я домой! Я должен вернуться домой! Он поднял голову и увидел лицо того, кто его держал. Искорка узнал его — не по имени, не по голосу, а по тому холодному, тяжёлому спокойствию, которое исходило от него, как от застывшей лавы, которая когда-то была огнём, а теперь стала камнем. Это был Ханзо Хасаши. Скорпион. Искорка встречал его раньше — в лесу, когда тот приходил к Китане, когда они говорили о войне, о кланах, о смерти. Тогда он был далеко, на краю поляны, и не смел приблизиться, потому что чувствовал в нём ту же силу, что и в себе, — только старше, тяжелее, опаснее. — Нет! — закричал Искорка, и его тело замерцало, как свеча на ветру. Он вырвал свою лапу и отскочил назад. Его глаза — две крошечные, горящие точки — смотрели на Скорпиона с ужасом, который он не мог скрыть. Он думал, что его хотят вернуть обратно во дворец, к Шао Кану, к Тане, к тем, кто хотел сделать из него оружие. — Не трогай меня! — Он сжал кулаки, и из его ладоней вырвался огонь — яркий, белый, как солнце в полдень, — и он направил его в Скорпиона. — Я не вернусь! Огненная волна ударила Скорпиона в грудь, охватила его чёрную одежду, его руки, его лицо. Пламя взметнулось вверх, и на секунду Искорка подумал, что победил, что противник сейчас упадёт, закричит, сгорит. Но Ханзо Хасаши стоял на месте, не двигаясь. Он смотрел на Искорку, и его глаза — тёмные, глубокие — не выражали ни боли, ни страха. Только спокойную, выверенную уверенность человека, который уже умер однажды и знает, что огонь не может убить того, кто сам стал огнём. — Что? — прошептал Искорка, и его голос дрожал. — Ты... ты не боишься огня? Он опустил руки, и пламя погасло. Его тело потускнело, и он стал похож на маленький, умирающий костёр, который вот-вот погаснет. Он смотрел на Скорпиона, и в его глазах застыло непонимание. Он не знал, что это за существо, которое не боится его силы. — Я сам огонь, — ответил Скорпион, и его голос был ровным, спокойным, как поверхность мёртвого озера, в котором не отражалось даже небо. Он шагнул вперёд, и Искорка не отступил. Он замер, потому что понял — бежать бесполезно. Если этот человек не боится огня, то он не боится ничего. — Ты... ты не враг? — спросил Искорка, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Нет, — ответил Скорпион, и его губы чуть приподнялись в лёгкой, едва заметной улыбке. — Я тот, кто был на твоём месте. Я тот, кто потерял всё. И я тот, кто нашёл дом. Он протянул руку — не грубо, не требовательно, а мягко, как протягивают ладонь испуганному зверьку, который только что вылез из норы и не знает, можно ли доверять солнечному свету. — Пошли, — сказал Скорпион. — Я отведу тебя домой. Искорка смотрел на его руку. На широкую, мозолистую ладонь, на шрамы, которые покрывали её, как старая, потрескавшаяся карта. Он думал о Джейд. О её зелёном костюме. О её грустных глазах. О её тёплой руке, которая коснулась его головы. — Ты не врёшь? — спросил Искорка, и его голос дрожал. — Я не вру, — ответил Скорпион. — Я не умею. Искорка протянул свою маленькую, огненную лапу и вложил её в ладонь Скорпиона. Она была горячей, но Скорпион не отдёрнул руку. Он сжал её — осторожно, почти невесомо, — и в этом прикосновении было что-то от обещания. — Закрой глаза, — сказал Ханзо. Искорка закрыл. Мир вокруг него закружился, завертелся, превращаясь в тёмный, беззвучный водоворот. Он почувствовал, как его тело протаскивают сквозь что-то плотное, липкое, а потом отпускают. Он открыл глаза. Они стояли в лесу. В том самом лесу, где он играл, где он встретил Джейд, где он был счастлив. Солнце светило ярко, и его лучи — золотистые, тёплые — падали на землю, заставляя росу сверкать, как бриллианты. Птицы пели — громко, заливисто, как будто радовались каждому новому дню. — Мы дома, — сказал Скорпион. Искорка упал на колени. Его тело, которое ещё минуту назад пульсировало тревожным, багровым светом, теперь успокоилось, и он стал похож на маленький, тёплый огонёк, который горит в камине зимним вечером. Он не плакал. Он улыбался. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что, — ответил Ханзо. Он посмотрел на лес, на небо, на солнце, и в его глазах — тёмных, глубоких — застыло что-то, похожее на надежду. — Возвращайся к своим друзьям, — сказал он. — А мне пора. Он развернулся и пошёл в лес, и его тень — длинная, чёрная — скользила за ним, как верный пёс. — Скорпион! — крикнул Искорка, когда он уже скрывался за деревьями. Ханзо обернулся. — Спасибо, — повторил Искорка. — Береги себя, — ответил Скорпион и исчез. Искорка остался один. Он сидел на траве, смотрел на небо и думал о том, что этот мир, возможно, ещё можно спасти. Если верить. — Джейд, — прошептал он. — Я вернулся. Он не знал, где она. Но он знал, что найдёт её. Обязательно. А где-то в Эдении, в лесу, на старом пеньке, лежала маленькая, ещё не остывшая искра. Она мерцала, пульсировала, и в ней была жизнь. Надежда.