Глава 4. Ситуация загадочная

      С воскресных посиделок в доме Ноттов прошло несколько дней — и они пролетели незаметно. Гермиона писала статью о дискриминации оборотней для «Магического вестника права», встречалась с друзьями, разбирала почту, пыталась наконец добраться до книг, которые купила ещё месяц назад. Это была привычная рутина за исключением того, что она постоянно ловила себя на мысли, что считает дни до пятничного эфира.       Долгожданный день наступил, и Гермиона проснулась за час до будильника. За окном было серо — тяжёлые низкие облака не пропускали солнце, и спальня казалась погружённой в сумерки. Она перевернулась на бок и уставилась на экран телефона. Без пятнадцати шесть. Она пыталась заснуть и поспать еще хотя бы минут двадцать, но не смогла — она просто лежала. В какой-то момент Гермиона поймала себя на том, что её мысли вновь крутятся вокруг одного конкретного волшебника.       Это начинало раздражать. Этому не было никакого разумного объяснения, но Гермиона снова и снова прокручивала в голове воскресный вечер у Ноттов: уютная гостиная, мягкий свет камина и голос Малфоя, низкий и чуть хрипловатый, когда он сказал: «Я чувствую, что рядом со мной сидит человек, который стоит десятерых».       Гермиона села в кровати, взъерошила волосы рукой и тяжело вздохнула.       Драко Малфой никогда не говорил Гермионе ничего хотя бы отдалённо приятного, он с самого их детства только и делал, что язвил, насмехался, оскорблял и провоцировал. Драко Малфой был тем самым мерзавцем, который на первом же эфире растоптал её теории о дружбе, а на втором — вскрыл старые раны, говоря о Роне. Что ж, он был тем еще засранцем.       Но в воскресенье он вёл себя иначе.       Он был тише, спокойнее и смотрел на неё не так, как в студии — не с хищным прищуром охотника, готового наброситься при первой возможности. В тот раз его взгляд был более тёплым и мягким.       И эта фраза про «десятерых»…Гермиона откинулась на подушку и прикрыла глаза.       «Это чертовски раздражает. И чертовски заводит».       Она почувствовала, как щёки начинают гореть. Зачем, Мерлина ради, он так сказал?       Хватит, Гермиона, прекрати об этом думать. Это Малфой, он просто забавляется, хочет спровоцировать тебя на…не знаю…на какие-нибудь эмоции.       Гермиона застонала и накрыла лицо подушкой.       Она не хотела признавать этого. Не хотела давать себе разрешения даже мысленно произнести то, что уже несколько дней бродило где-то на периферии сознания, пугая своей откровенностью. Но…       Драко Малфой чертовски хорош собой. Мерлин, за что ты наградил этого придурка такой притягательной внешностью?       Она замечала это и раньше — в школе, на суде, на случайных встречах до его отъезда заграницу. Но тогда это было абстрактным наблюдением, вроде «да, он красивый, но он же Малфой». Теперь же, когда он сидел напротив неё в эфире, когда она видела, как его серые глаза темнеют в моменты спора, как он проводит рукой по волосам, когда задумывается, как его губы изгибаются в фирменной улыбке…Что ж, теперь это стало проблемой, ведь теперь это было не просто мимолётным наблюдением.       Она не могла никому сказать об этом вслух, но, по крайней мере, Гермиона Грейнджер не любила врать себе. На эфирах она ловила себя на том, как у неё перехватывало дыхание, когда Драко наклонялся слишком близко к микрофону или как дрожали её пальцы, когда он случайно касался её руки, передавая сценарий.       И этот его новый стиль общения — галантный, с лёгкой хрипотцой и намёками, которые она не знала, как интерпретировать…Драко Малфой чертовски волновал.       Потому что, когда он так смотрел на неё — с этим странным, почти нежным прищуром, — хотелось верить, что, возможно, это не игра и что за этим стоит что-то настоящее.       Но она боялась. Боялась, что он просто развлекается, что для него это очередная игра, очередной способ самоутвердиться за её счёт. Что она для него — удобная мишень, на которой можно оттачивать своё обаяние, пока ему скучно. И больше всего она боялась, что уже попала в эту ловушку.       Гермиона села, решительно отбросив одеяло. Хватит. Я больше не буду об этом думать.       Она направилась в ванную, стараясь не думать о том, что в глубине души ей уже не терпелось снова оказаться с ним в одной студии. ***       Гермиона пришла за сорок минут до эфира. Она сидела в своём кресле, перечитывая сценарий, хотя слова расплывались перед глазами. Мысли снова вернулись к воскресному вечеру, к калитке дома Ноттов, к его словам: «У меня совсем другие планы».       Какие к дракклу планы?       Она тряхнула головой, прогоняя воспоминания.       — Рановато ты сегодня, Грейнджер.       Она подняла голову и увидела улыбающегося Драко. Он стоял в дверях с двумя стаканами кофе в руках и, как обычно, выглядел как с обложки журнала — тёмно-синий пиджак, такие же брюки и белая рубашка и расстёгнутая на верхнюю пуговицу.       — Решила прийти пораньше, чтобы настроиться на очередной убойный эфир, — она приняла стакан. — Спасибо за кофе.       Драко кивнул и опустился в кресло напротив. Гермиона усмехнулась и сделала глоток.       — Значит, всё-таки решил, что мы можем подружиться?       Малфой нахмурился и посмотрел на Гермиону с недоумением.       — Прошу прощения?       — Помнишь, ты спросил, когда мы стояли у калитки Ноттов: «Чего ты ждёшь от меня в качестве друга? Что я буду носить тебе кофе?» — она усмехнулась, — А теперь носишь. — довольная своей подколкой, девушка отпила немного капучино и глянула с прищуром на Малфоя.       Он замер на секунду, затем хмыкнул и покачал головой.       — Грейнджер, не усложняй. Это просто кофе, всего лишь жест доброй воли. От своих слов о невозможности дружбы между нами я не отказываюсь.       — Угу, — протянула она, скептически приподняв бровь. — Очень убедительно. О, у меня, кстати, закончился стиральный порошок, может составишь мне компанию в хозяйственный магазин? Как друг, само собой.       — Даже не мечтай, — Малфой закатил глаза и уставился в сценарий. Уголки его губ дёрнулись в почти неуловимой улыбке.       Какое-то время они сидели в молчании — странном, почти уютном, если не считать напряжения, которое всегда возникало между ними, стоило им оказаться в одном помещении.       Красная лампа вспыхнула ровно в семь вечера.       — Добрый вечер, магическая Британия! — голос Гермионы зазвучал привычно тепло и уверенно. — С вами «Голая правда», и мы начинаем наш сегодняшний эфир. Тема, которую мы вынесли на обсуждение, стара как мир, но от этого не менее болезненна: школьная любовь — всегда провал или может привести к чему-то серьёзному?       — Отличная тема, — протянул Драко, с лёгкой улыбкой приближаясь к микрофону. — И я, пожалуй, начну с того, что шокирую нашу дорогую Грейнджер. Я не уверен, что школьная любовь — это всегда глупость. Иногда она оказывается тем самым зерном, из которого потом прорастает нечто более серьёзное.       Гермиона поперхнулась воздухом и резко повернулась к нему.       — Прости, что? Ты — Драко Малфой, король цинизма, будешь защищать подростковую романтику?       — А что такого? — он пожал плечами с наигранной невинностью. — Первая любовь — это чистейшее чувство, которое не отравлено корыстью, статусом или расчётом. Ты влюбляешься не в кошелёк или родословную, а в человека. В его улыбку, в его смех, в то, как он закатывает глаза или мило морщит носик.       — Ты серьёзно? — Гермиона даже отодвинула микрофон, чтобы посмотреть на него в упор. — Малфой, ты ли это? Ты, который проповедовал, что мужчина понимает за пять минут, твой человек или нет?       — Одно другому не мешает, Грейнджер, — спокойно ответил он. — Ведь эти пять минут — они могут случиться именно в школе. Когда ты ещё не научился врать себе, когда твои чувства бьют через край и ты не боишься их признать... хотя бы себе.       — Это утопия, — фыркнула Гермиона. — Статистика — упрямая вещь. Большинство школьных романов заканчиваются ничем. Потому что в пятнадцать-семнадцать лет ты не знаешь, кто ты есть на самом деле. Ты не знаешь, чего хочешь от жизни. Ты путаешь гормоны с любовью, а привычку с привязанностью.       — К чёрту статистику, — отмахнулся Драко. — Большинство людей слишком трусливы, чтобы бороться за свою первую любовь. Они вырастают, расходятся по разным работам, находят «более подходящие партии» и всю жизнь потом вспоминают ту или того самого, которого упустили.       — Ой, не рассказывай мне сказки, Малфой. Первая любовь — это всегда иллюзия. Тебе кажется, что ты нашёл «того самого», а на самом деле ты просто впервые испытал сильные эмоции и не знаешь, как с ними обращаться.       — Значит, по-твоему, любая школьная любовь обречена?       — Я не говорю «обречена», — Гермиона на мгновение задумалась, подбирая слова. — Я говорю, что чаще всего первая любовь — это просто глупая детская влюблённость. Ты влюбляешься в образ, который сама себе придумала. А когда сталкиваешься с реальностью — разочаровываешься.       Драко прищурился, глядя на неё с опасной искоркой в глазах.       — Интересно, Грейнджер... Ты сейчас о ком-то конкретном говоришь? Или это просто общая теория?       — Это общая теория, основанная на наблюдениях за сотнями случаев, Малфой, — отрезала она, чувствуя, как щёки начинают предательски теплеть. — Не все мечтают, как ты, о романтике с первого взгляда.       — Я не мечтаю, Грейнджер, я утверждаю. Первая любовь — это как отпечаток на всю жизнь. Она формирует тебя, твои вкусы, твои предпочтения. И если тебе повезло встретить своего человека в школе, то ты просто обязан бороться за это. Потому что не факт, что такое сильное чувство возникнет во второй раз.       — Откуда такая уверенность? — усмехнулась Гермиона.       Драко сделал паузу. Всего на секунду, но Гермиона успела заметить, как дрогнула его челюсть, как напряглись длинные пальцы, сжимающие микрофон.       — Просто знаю, — тихо ответил он. — Давайте лучше примем звонок.       Первый звонок не заставил себя ждать.       — Добрый вечер! Меня зовут Кевин, — голос молодого волшебника звучал взволнованно. — Я слушаю вас и... понимаете, я влюблён в свою однокурсницу с четвёртого курса. Мы уже закончили Хогвартс, работаем в Министерстве, но я так и не решился ей признаться. А теперь она встречается с другим, и я слушаю мистера Малфоя и понимаю, что я как идиот упустил свой шанс.       — Кевин, — начала Гермиона мягко, — вы не идиот, вы, как и многие, просто побоялись признаться в своих чувствах. Но если она сейчас счастлива с другим — возможно, это знак, что вам стоит двигаться дальше. Школьная любовь не всегда должна длиться вечно.       — Она должна длиться ровно столько, сколько нужно, чтобы ты набрался смелости, — перебил Драко. — Кевин, сколько Вы ещё собираетесь ждать? Пока она выйдет замуж? Родит детей? Состарится? Вы же понимаете, что упустили свой шанс не потому, что она встретила другого, а потому что Вы так и не решились на серьёзный шаг.       — Но я боялся, что она мне откажет! — возразил Кевин. — Мы столько лет дружили, а моё признание могло всё разрушить…       — И? — Драко подался вперёд. — Зачем дружить с женщиной, которую любишь? Вы либо мазохист, либо непроходимый глупец, и я не знаю, что хуже, Кевин. Вы предпочли остаться другом и смотреть, как она строит личную жизнь с другим мужчиной вместо того, чтобы хотя бы побороться за её любовь. И теперь Вы слушаете наш эфир и сожалеете. Кевин, запомните: лучше попробовать и получить отказ, чем всю жизнь гадать «а что было бы, если бы я решился».       — А если бы она согласилась? — тихо спросил Кевин будто у самого себя.       — Тогда Вы бы не звонили нам сейчас, — усмехнулся Драко. — Вы были бы счастливы и слушали бы наше шоу, чтобы посмеяться над другими неудачниками.       Гермиона закатила глаза.       — Малфой, это было грубо. Впрочем, чему я удивляюсь. Кевин, послушайте, если Вы чувствуете, что не можете жить без неё, что готовы рискнуть — пробуйте. Но если она счастлива с другим, уважайте её выбор. Любовь — это ещё и умение отпускать.       — Не соглашусь с моей очаровательной соведущей, — ответил Драко. — Кевин, если Вы её любите, если чувствуете, что она та самая — тогда боритесь!       — Что на тебя нашло? — одними губами спросила Грейнджер, забавно округлив глаза.       Малфой не ответил.       Следующий звонок был от девушки по имени Эмили.       — Да, здравствуйте, Гермиона и Драко. Я слушаю вас и даже не знаю, как мне быть…В школе на последних курсах я встречалась с одним парнем, это были первые отношения для нас обоих. Мы были так счастливы, но после выпуска нам пришлось расстаться, потому что он уехал учиться на колдомедика в Германию. Сейчас я помолвлена с другим, но... я до сих пор думаю о нём. Я люблю своего жениха, но иногда мне кажется, что я согласилась на меньшее и что школьная любовь была настоящей, а сейчас — как будто просто удобный вариант.       — Эмили, дорогая, — голос Гермионы стал мягче. — То, что Вы помните свою первую любовь с теплотой, не означает, что Ваши нынешние чувства ненастоящие. Первая любовь всегда остаётся в сердце как идеал, как воспоминание о том времени, когда Вы были юной и беззаботной. Но это не значит, что Вы должны жертвовать настоящим ради призрака.       — А я скажу иначе, — Драко прищурился. — Эмили, Вы сомневаетесь. Сам факт того, что Вы задаете этот вопрос, говорит о том, что Вы не уверены в своём выборе. Если бы Вы были по-настоящему счастливы со своим женихом, Вы бы не вспоминали школьную любовь и уж точно не звонили нам в поисках ответов.       — Но я люблю его! — воскликнула Эмили.       — Любите или привыкли? — парировал Драко. — Ваш школьный парень — это первое сильное чувство, которое Вы вообще испытали. Он остался с Вами как воспоминание о чём-то искреннем, настоящем. А Ваш жених — это взрослый выбор, комфорт, стабильность. И Вы сами не знаете, что для Вас важнее: спокойствие или тот самый трепет, от которого перехватывало дыхание.       — Малфой, прекрати сбивать людей с толку! — возмутилась Гермиона. — Эмили, не слушайте его. Ваши чувства настоящие. Просто иногда мы идеализируем прошлое, потому что оно безопасно — оно уже случилось, и мы знаем, чем закончилось, а будущее пугает нас своей неопределённостью.       — Или она просто боится признать, что выбрала не того, — не унимался Драко.       — Или ты просто не умеешь принимать чужое счастье без попытки его разрушить!       — Я пытаюсь открыть людям глаза, Грейнджер. В этом и заключается моя работа.       — Твоя работа — помогать, а не разрушать!       — Иногда разрушение — это единственный способ построить что-то новое!       — О, Мерлин…— послышался тревожный голос Эмили, а дальше связь оборвалась — то ли она сама повесила трубку, то ли оператор решил не рисковать психическим здоровьем слушательницы.       Гермиона сняла наушники на секунду, выдохнула и вернулась в эфир.       — Мы продолжаем... У нас есть ещё немного времени. Давайте примем последний звонок.       — Здравствуйте... Меня зовут Майкл, — голос пожилого волшебника звучал спокойно и мудро. — Я слушаю ваш спор и хочу сказать: я встретил свою жену на пятом курсе Хогвартса и мы были вместе пятьдесят три года. Её не стало в прошлом году. В студии повисла мёртвая тишина. — Майкл... — голос Гермионы дрогнул. — Мне очень жаль. — Не нужно жалеть, мисс Грейнджер, — мягко ответил Майкл. — Я прожил счастливую жизнь. И я хочу сказать вам обоим: вы оба правы. Школьная любовь может закончиться ничем, а может стать целой жизнью. Всё зависит от того, готовы ли вы бороться. И готовы ли вы прощать.       Он сделал паузу.       — Мы ссорились, мирились, снова ссорились. Но она была моим домом. Не в том смысле, что мы жили вместе, а в том, что я всегда знал, что есть человек, которому не всё равно. Сейчас её нет, а я всё ещё чувствую её присутствие, моя Лана осталась в каждой мелочи. И знаете, я благодарен судьбе, что встретил её на школьной скамье. Молодым слушателям я хочу сказать одно: не упустите своё счастье, вне зависимости от того, когда вы его встретили — в юности или более зрелом возрасте.       — Спасибо, Майкл, — тихо произнесла Гермиона. — Это очень ценный совет.       — Благодарю вас, сэр, — добавил Драко, и в его голосе не было ни капли насмешки.       Красная лампа замигала, сигнализируя о том, что до конца эфира осталось пять минут.       — Что ж, мы подходим к концу нашего сегодняшнего выпуска... — начала Гермиона, но Драко вдруг подался вперёд, перебивая её.       — Грейнджер, можно предложение?       Она нахмурилась, но кивнула.       — Мы обсуждаем чужие личные жизни, даём советы, ругаемся... — он говорил медленно, с хитринкой в голосе, — а про себя молчим. Наши слушатели знают, что мы думаем о школьной любви в теории, но им наверняка было бы интересно узнать не только наши гипотетические мысли, но и что-то из нашей личной жизни.       — И что ты предлагаешь? — настороженно спросила Гермиона.       — Новую рубрику, — улыбнулся Драко. — В конце каждого эфира мы будем задавать друг другу по одному личному вопросу. Без права на ложь и без права на отказ от ответа.       — Это... — Гермиона замерла. — Это безумие. Мы не можем обсуждать личное в эфире.       — Почему нет? — парировал Драко. — Мы просим слушателей быть откровенными. А сами прячемся за масками ведущих. Это нечестно. Давай покажем, что мы такие же люди, со своими проблемами, страхами и неудачами в личной жизни.       Она смотрела на него, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. В его серых глазах плясали смешинки, но за ними скрывалось что-то более глубокое, серьёзное.       — Хорошо, — выдохнула она, удивив даже себя. — По одному вопросу. Но если ты спросишь что-то неприличное, я прокляну тебя в прямом эфире.       — Договорились, — усмехнулся Драко.       Он повернулся к микрофону, и в его голосе появилась та самая интимная хрипотца, от которой у тысяч слушательниц по всей Британии, наверняка, перехватило дыхание. Чёртов Малфой и его чёртов сексуальный голос       — Итак, дорогие слушатели, первый выпуск новой рубрики. Я задаю вопрос мисс Грейнджер. Вопрос очень простой… Он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза.       — Грейнджер, какой подарок за всю твою жизнь запомнился тебе больше всего?       Она моргнула, не ожидая такого вопроса. В голове пронеслись десятки вариантов — разные безделушки, украшения, сувениры... Но память услужливо подкинула совсем другой предмет.       Редкое издание старой книги с пометками на полях — аккуратными, тщательно выверенными, где-то серьёзными, а где-то с долей изрядного сарказма.       — Это было Рождество на третьем курсе, — медленно произнесла она, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. — Кто-то анонимно прислал мне «Теорию трансфигурации» Эмелин Вэнс. Это было редкое издание, его невозможно было купить в обычном магазине, более того, тираж был очень маленьким.       Она сделала паузу, и на её губах появилась едва заметная улыбка.       — Но дело было не просто в книге. Все знали, что я книжный червь, да. Но этот человек не просто подарил мне редкую книгу — он знал, чем я увлекаюсь. Он знал, что меня интересуют сложные разделы трансфигурации, которые не проходят в программе, и он оставил свои пометки на полях — целые рассуждения, комментарии, даже шутки. Некоторые из них были настолько едкими и остроумными, что я перечитывала их снова и снова. Я тогда ещё подумала: кто бы это ни был, он меня понимает. По-настоящему. Это был не просто подарок, это был... разговор. Словно кто-то протянул мне руку и сказал: «Я вижу тебя. Ты не одна в своей любви к знаниям».       Она перевела дыхание.       — Это было очень продуманно. И очень лично.       — Это был анонимный подарок? — переспросил Драко, и в его голосе послышалось странное напряжение.       — Да, я так и не узнала, кто это был, — она пожала плечами. — Но я храню эту книгу до сих пор.       Драко молчал. Всего секунду, но Гермиона успела заметить, как в уголках его губ мелькнула какая-то тень — не улыбка, а лишь намёк на неё, лёгкое движение, которое могло бы стать улыбкой, если бы он позволил себе расслабиться. И как он опустил глаза, будто пряча что-то.       — Спасибо за честность, — тихо сказал он.       — Теперь моя очередь, — голос Гермионы зазвенел от азарта. Она повернулась к нему, прищурившись. — Малфой, у тебя репутация самого завидного холостяка Европы. Ты меняешь женщин как перчатки, пресса пишет о твоих романах каждый месяц…       — К вопросу, Грейнджер, — усмехнулся он, закатывая глаза.       — Я подхожу к вопросу, — она выдержала паузу. — Скажи честно, ты хоть раз был по-настоящему влюблён? Так, чтобы мир вокруг переставал существовать и чтобы ты был готов на всё ради неё.       Драко замер.       В студии повисла тишина, тягучая, плотная, как патока, даже гул магических частот, казалось, стих. Малфой смотрел на неё, и в его серых глазах на миг мелькнула тень боли — едва уловимая вспышка, которую Гермиона успела заметить прежде, чем он снова возвел привычную стену равнодушия.       — Да, — сказал он наконец ровно. — Был.       — И? — она подалась вперёд. — Кто она?       — Я сказал: один вопрос, — улыбнулся Драко, и эта улыбка была странно мягкой. — На сегодня хватит, пусть слушатели гадают.       Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но он уже повернулся к микрофону.       — С вами были Гермиона Грейнджер и Драко Малфой. Это была «Голая правда». Доброй ночи, Британия.       Красная лампа погасла.       Гермиона сорвала наушники и уставилась на него в упор.       — Ты не закончил.       — Я рассказал ровно столько, сколько посчитал нужным, Грейнджер — он встал, поправляя пиджак.       — Это нечестно! Ты задал мне вопрос, я ответила нормально, а ты отделался одним «да»!       — Правила рубрики были просты: каждый задаёт один вопрос. Я задал. Ты ответила. Ты задала. Я ответил. — он развёл руками. — Всё честно.       — Ты... — она задохнулась от возмущения. — Невыносимый человек!       — Слышал уже, — он уже направлялся к выходу, когда у самой двери его остановил голос Гермионы.       — Что на тебя сегодня нашло? — Грейнджер аккуратно заправила выбившуюся прядь волос за ухо и, наконец, подняла взгляд на своего соведущего. — Решил поиграть в романтика? С чего вдруг?       Он обернулся — медленно, словно давая себе время подобрать слова. Взгляд серых глаз был спокоен, без обычного вызова.       — Грейнджер, ты меня совсем не знаешь, если думаешь, что я говорю это просто так, для красного словца или чтобы произвести на слушателей какое-то особое впечатление. Я сказал это, потому что так думаю.       Она моргнула, не находя ответа. Он не улыбался, не насмехался — он просто смотрел на неё, и от этого становилось не по себе.       — И что, — она нервно усмехнулась, — хочешь сказать, что школьная любовь может вырасти во что-то серьёзное? Типа…навсегда?       Он задержал на ней взгляд. На секунду — всего на секунду — его глаза утратили обычный блеск, обнажив усталость и отголоски тоски, которые он так тщательно старался скрыть.       — Я на это очень надеюсь, — тихо сказал он.       Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов. Он не стал ждать, просто развернулся и шагнул к выходу.       — Приятного вечера, Грейнджер, — бросил он напоследок, мягко прикрыв за собой дверь.       Гермиона осталась стоять посреди опустевшей студии, глядя на тёмное дерево двери, за которой он только что скрылся. В помещении воцарилась глубокая тишина, в которой был слышен лишь звук её собственного частого и прерывистого дыхания.       Она медленно выдохнула и опустилась на край стола.       — Что это было? — прошептала она в пустоту.       «Я на это очень надеюсь».       Гермиона провела рукой по лицу, пытаясь успокоить путаницу мыслей. О ком он говорил? О ком он вообще мог говорить?       Она перебрала всё, что знала о нём после войны. А знала она, как ни странно, достаточно много — потому что о нём писали. Много. Он был медийной фигурой, одной из тех, кто приковывал внимание читателей Ежедневного пророка и Ведьмополитена и прочей бульварной прессы. Журналисты обожали его, папарацци охотились за ним, и, как следствие, его имя мелькало в светских хрониках с завидной регулярностью.       Практически на всех снимках рядом с ним были женщины. Блондинки, брюнетки, рыжие. Актрисы, певицы, наследницы древних родов. Француженки, итальянки, немки, даже была одна бразильская ведьма, с которой его сняли на яхте где-то у берегов Испании. Ни одна не задерживалась надолго, в лучшем случае - на пару недель. У него была репутация — и она была громкой. Ловелас. Завидный холостяк. Мужчина, который не привязывается.       Гермиона всегда читала эти статьи с лёгкой брезгливостью. Ей казалось, что это просто подтверждение того, кем он был всегда: избалованный, самовлюблённый аристократ, который берёт от жизни всё и ничего не даёт взамен.       Но сейчас, прокручивая в голове все его слова на эфире и в особенности его последнюю фразу — горькую, почти беззащитную, — она вдруг усомнилась в этом.       Что, если за всеми этими бесконечными романами скрывалось не легкомыслие, не похоть и не тщеславие, а что-то другое? Что, если это была попытка? Отчаянная, бесконечная попытка заполнить пустоту, забыть кого-то и найти ту, кто сможет стереть прошлое?       Гермиона замерла, пораженная собственной мыслью. Она казалась ей недопустимо смелой и слишком интимной. Девушка чувствовала, что переходит границы, позволяя себе так думать о человеке, которого, по сути, совсем не знала. Но Гермиона уже не могла остановиться.       Она не знала Драко, они практически не общались вне студии, но каждый эфир, каждый маленький разговор за пределами здания радиостанции открывал в нём что-то новое — то, чего она раньше не замечала или не хотела замечать. Он оставался тем же невыносимым снобом, с той же аристократической надменностью и ядовитым языком, который мог разрезать любую иллюзию в пух и прах одной фразой, но иногда — в паузах, в случайных взглядах, в том, как его голос менялся, когда он говорил о чём-то важном, — она видела кого-то другого. Кого-то ранимого. Кого-то, кто нёс в себе тайну, тяжёлую, как старая рана, которую он никому не показывал.       И это пугало её больше всего.       Потому что Гермиона Грейнджер, которая всю жизнь раскладывала всё по полочкам, находила ответы в книгах и не успокаивалась, пока не добиралась до истины, она вдруг поняла, что в нём есть слои, которых она не видит. И ей отчаянно хотелось заглянуть под каждый.       Она всегда любила разгадывать загадки. А Драко Малфой был самой большой головоломкой из всех, что ей когда-либо встречались.       Гермиона вздохнула, выпрямилась и посмотрела на своё отражение в тёмном стекле студии.       Чёрт бы тебя побрал, Малфой. Что ты со мной делаешь?       Она взяла сумку и направилась к выходу, зная, что сегодня точно не уснёт.