Глава 6. Ситуация опьяняющая

      Утро, которое начиналось с обещания спокойного выходного, превратилось в форменный ад.         Гермиона сидела на полу посреди гостиной, окружённая разбросанными газетами и журналами, и смотрела в одну точку на стене. Перед ней стояла наполовину опустошённая бутылка белого вина — вторая за день. Она никогда столько не пила, но сегодня где-то между «Холодный расчёт вместо чувств» и «Одиночество Золотой Девочки» она открыла второй Шардоне.         Она читала их снова и снова. Каждую строчку. Каждое слово. Каждый намёк на то, что она — чёрствая, сухая, неспособная на любовь неудачница, которая пытается оправдать своё одиночество псевдоинтеллектуальными теориями.         Гермиона взяла одну из газет, поднесла к глазам и прочитала вслух заголовок с притворной торжественностью:         — «Самая яркая ведьма нашего времени — и никого рядом». Звучит как название трагикомедии…Или как эпитафия.          Она отбросила газету в сторону и откинулась на спину, глядя в потолок.         — Вот так вот, Гермиона. Ты настолько яркая, что все ослепли и разбежались.          Девушка всхлипнула и сделала очередной глоток прямо из горла. Вино уже было тёплым и отдавало горечью, но она не чувствовала вкуса.         Она думала о Роне. О том, как они пытались — как она пыталась заставить себя чувствовать то, что должна была чувствовать. Как она лежала рядом с ним ночами и слушала его ровное дыхание, гадая, почему её сердце не бьётся чаще. Почему она не скучает по нему, когда его нет рядом. Почему, когда они расстались, она почувствовала не только боль, но и  облегчение.         Она думала о Викторе. О его настойчивых письмах, на которые она отвечала вежливо и коротко. О том, как она пыталась убедить себя, что расстояние — это реальная проблема, а не просто удобное оправдание.         Она думала обо всех тех безликих мужчинах, с которыми ходила на свидания. Все они были хороши в теории: умные, успешные, воспитанные. И все они оставляли её абсолютно равнодушной.         Может, они правы? Может, со мной действительно что-то не так?         Гермиона закрыла глаза и почувствовала, как по щеке скользнула слеза. Она даже не пыталась её вытереть.         Время шло, а девушка так и сидела на полу, обхватив колени руками, и смотрела, как за окном медленно темнеет. Она плакала — то тихо, то всхлипывая, то замирая и глядя в стену пустым взглядом.         Она чувствовала себя разбитой. Опустошённой. И абсолютно, непроглядно одинокой.         В какой-то момент девушка задремала — или просто провалилась в забытье, где не было ни заголовков, ни гадких статей, ни мерзкого привкуса вина на языке, но настойчивый стук в дверь вырвал её из этого состояния.         Гермиона вздрогнула и подняла голову. В комнате было темно — только уличные фонари пробивались сквозь шторы. Она не заметила, как наступил вечер.         Стук повторился. Громче. Требовательнее.         — Да твою ж… — прошептала она, с трудом поднимаясь с пола.         Ноги затекли, голова кружилась. Гермиона опёрлась о стену, чтобы не упасть, и, пошатываясь, побрела к двери.         Кого могло принести в такое время? Она никого не ждала и меньше всего хотела кого-то видеть в таком состоянии: с опухшими глазами и в растянутой футболке.          Никто из её друзей не стал бы стучать в дверь, камин был открыт для них круглые сутки. Будь она трезвее, она бы обязательно посмотрела в глазок, но вино уже сделало своё дело, поэтому мозг работал ровно настолько, чтобы донести тело до двери.         — Уходите! — крикнула она, вытирая щёки тыльной стороной ладони.         Незваный гость явно был настроен серьёзно, потому что стук повторился. Громче. Ритмичнее. Гермиона схватилась за ручку двери и рывком открыла её, готовая обрушить на любого, кто посмел нарушить её маленький нервный срыв, весь свой гнев.         На пороге стоял Драко Малфой.         Он был в чёрном поло, обтягивающем широкие плечи и тёмных джинсах. В одной руке он держал бутылку огневиски. Волосы его были слегка растрёпаны, будто он собирался в спешке, а серые глаза смотрели на неё с выражением, которое она не могла прочитать.         Её первая мысль была: он пришёл злорадствовать. Конечно. Он же предупреждал её в эфире. И оказался прав, а теперь пришёл сказать: «Я же говорил, Грейнджер».         Она почувствовала, как внутри закипает злость — единственное чувство, которое сейчас было ей привычно и понятно.         — Пришёл злорадствовать? — спросила она, и её голос прозвучал хрипло и глухо. — Явился сказать: «Я же тебя предупреждал»? Ну давай, Малфой. Не стесняйся. Ни в чём себе не отказывай, добей меня.         Гермиона говорила и чувствовала, как её губы дрожат. Она была пьяна. Она была разбита. И она ненавидела его за то, что он видит её в таком состоянии.         Но Драко не усмехнулся, не сощурился с привычной насмешкой. Он просто стоял и смотрел на неё — и в его взгляде не было ни капли торжества.         — Нет, Грейнджер, — сказал он тихо. — Я пришёл не за этим.         Он выдержал паузу, и в его серых глазах отразилась странная смесь тоски и горького сожаления. Гермиона была слишком пьяна, чтобы анализировать эмоции Драко Малфоя. Она решила, что подумает об этом позже. Если вспомнит, конечно.         — Пропустишь?         Гермиона смотрела на него, и в голове бились обрывки мыслей:    Он не должен здесь быть Я не должна его пускать Это неправильно Это странно Я пьяна Я выгляжу ужасно Зачем он пришёл…         Но вместо того чтобы захлопнуть дверь, она молча отошла в сторону и отступила на шаг.         Драко шагнул через порог, закрыл за собой дверь и на мгновение задержался, оценивая обстановку: одна пустая бутылка вина на полу, еще одна недопитая бутылка рядом, разбросанные газеты, скомканные салфетки, её опухшие глаза и растрёпанные волосы.         Он ничего не сказал. Просто прошёл в гостиную, поставил бутылку виски на столик и сел на край дивана.         — Садись, — сказал он, и это прозвучало не как приказ, а как просьба.         Гермиона не двинулась с места. Она стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на него с подозрением.         — Зачем ты пришёл, Малфой?         — Не злорадствовать.         — Тогда зачем?         Он вздохнул, провёл рукой по волосам и посмотрел на неё — прямо и открыто. В его серебристых глазах не было ни тени издёвки.         — Я прочитал статьи, — сказал он. — Все семь. И подумал, что тебе сейчас, наверное, хреново.         Гермиона горько усмехнулась. Хреново — это очень мягко сказано.         — Ты подумал? С чего бы тебе вообще обо мне думать?         — Грейнджер, — он произнёс её фамилию с терпением, которого она от него никогда не слышала и никак не ожидала. — Просто сядь. Пожалуйста.         Она колебалась. Каждая клеточка её тела кричала, что это ловушка. Что он пришёл добить её.          Но Гермиона была слишком пьяна, слишком устала и слишком разбита, чтобы спорить.         Она опустилась на другой конец дивана, подобрав под себя ноги, и уставилась в пол.         Несколько секунд они сидели в тишине. Потом Драко открыл бутылку виски, плеснул немного в стакан, который нашёлся на столике, и протянул ей.         — На. Это лучше, чем то пойло, которое ты пила.         Она взяла стакан машинально и сделала глоток — обжигающе тёплая жидкость прокатилась по горлу, оставляя приятное тепло.         — Спасибо, — прошептала она, не поднимая глаз.         Он кивнул и откинулся на спинку дивана, глядя перед собой.         — Сколько раз ты перечитала всё это? — он головой кивнул в сторону валяющихся газет и журналов.         — Пять? Десять? Я не знаю, Малфой, я сбилась со счёта.         — Надо было сразу сжечь их все. Это бред для тех, у кого мозгов меньше, чем у флоббер-червя.         Она подняла голову и посмотрела на него с удивлением, а потом горько усмехнулась:         — Это не бред.         — Грейнджер, какого хрена? Это чушь! Эти идиоты ничего о тебе не знают, они пишут все эти омерзительные вещи, потому что им скучно, потому что им хочется кого-то обсуждать, потому что их собственная жизнь настолько серая, что они лезут в чужую. — Он повернулся к ней. — Но это не делает их правду — правдой.         Гермиона молчала, сжимая стакан в руках.         — Они называют тебя «сухой» и «чёрствой», — продолжил он, и его голос стал мягче. — Я, конечно, не претендую на звание человека, который хорошо тебя знает. Но, в конце концов, мы работаем вместе, я вижу тебя в эфире. Я вижу, как ты переживаешь за каждую историю, как твои глаза загораются, когда ты споришь, как ты волнуешься, когда говоришь о том, что тебе важно. Ты — одна из самых живых и страстных женщин, которых я встречал.         Она подняла на него глаза — красные, опухшие, полные слёз, которые она отчаянно пыталась сдержать.         — Ты просто это говоришь, чтобы я почувствовала себя лучше, — прошептала она, —  Хотя и неясно, зачем тебе всё это. Ты такой странный, Малфой.         — Я говорю это, потому что это правда. И потому что меня бесит, когда люди, которые тебя не знают, позволяют себе судить о тебе.         Она всхлипнула и отвернулась, пытаясь спрятать лицо.         — Грейнджер, — он наклонился ближе, и его голос стал почти шёпотом. — Посмотри на меня.         Гермиона нехотя повернулась. Его серые глаза были серьёзными.         — С тобой всё в порядке, — голос Драко звучал низко и удивительно мягко. — Ты — самая восхитительная женщина, которую я когда-либо знал. И если рядом с тобой сейчас нет мужчины — это не потому, что с тобой что-то не так. Это потому, что никто из них до тебя не дотягивает. Поняла?         Гермиона смотрела на него, и её губы дрожали. Она хотела что-то сказать, но слова застревали в горле.         — Ну вот, — он усмехнулся уголками губ. — Ты снова плачешь. Я что, плохо постарался?         Она невольно фыркнула сквозь слёзы и ударила его по плечу. А потом улыбнулась.         — Правильно, лучше улыбайся, — Он протянул руку и аккуратно стёр большим пальцем скатившуюся слезу.          Гермиона подняла глаза на Малфоя и не узнавала в нём того мерзавца. Он пришёл к ней с этой нелепо дорогой бутылкой выдержанного огденского и говорит все эти милые вещи.         — Всё-таки со мной что-то не так, — сказала она вдруг тихо, глядя в стакан. — Я всё время пытаюсь всё контролировать. Раскладывать по полочкам. Я боюсь ошибиться, боюсь довериться, боюсь, что если я позволю себе чувствовать — я потеряю контроль.         Драко молчал, слушая.         — А сегодня, когда я прочитала эти статьи… я подумала: а вдруг они правы? Вдруг я действительно сухая и бесчувственная? Вдруг я просто не способна на то, что чувствуют другие?         — Грейнджер, — перебил он мягко. — Ты способна. Ты просто не встретила ещё своего человека.         Она подняла на него взгляд, и в её глазах блестели слёзы.         — Малфой?         — М?         — Спасибо, что пришёл.         Он ничего не ответил, но его рука легла на спинку дивана — почти рядом с её плечом.         Они сидели в тишине, и это молчание было уютным, не гнетущим. За окном шумел вечерний Лондон, а в маленькой гостиной пахло виски и чем-то новым — тем, что начало зарождаться между ними.         — Знаешь, — сказала она вдруг тихо, не поднимая глаз, — я тут думала… о том, что рассказала в эфире. Ну, о том поцелуе.         Драко напрягся, но постарался, чтобы это не отразилось на лице.         — И что же?         — Кажется, я поняла, почему я всю сознательную жизнь так себя веду, — её голос дрогнул. — Наверное, это прозвучит глупо, но… тот случай оставил какой-то отпечаток.  Я, конечно, не влюбилась в того парня, я даже не знала его. Но сам факт — это был такой волшебный момент, как сцена из какой-нибудь девчачьей сказки. Таинственный незнакомец, укравший первый поцелуй главной героини. А потом он просто исчез. Чёрт возьми, ну, кто так делает, верно? В общем, я думаю, что это могло заложить во мне какое-то зерно неуверенности.         Она замолчала, собираясь с мыслями.         — Думаю, что с тех пор я на подсознательном уровне боялась броситься в омут с головой. Я искала безопасные варианты. Все мои бывшие — я ни к кому из них ничего не чувствовала. Ни бабочек, ни трепета. Я просто пыталась разложить чувства по полочкам, мыслить рационально, чтобы построить «прочный союз». А в итоге… — она горько усмехнулась, — я одна. Все мои друзья счастливы: кто-то строит семью, кто-то помолвлен, кто-то влюблён до одурения, а я одна барахтаюсь в этом болоте.         Она подняла на него глаза — красные, уставшие, но в них плескалась отчаянная честность.         Драко слушал её, и с каждой фразой чувствовал, как внутри затягивается тугой узел.         — Чёрт возьми, Грейнджер. Ты не должна так думать. Тот случай на балу, он не должен был так сильно повлиять на твою личную жизнь — это немыслимо. Думаю, если бы тот парень знал, что спустя десять лет ты будешь плакать из-за него, он бы никогда к тебе не подошёл.         — Что ты имеешь в виду? — Гермиона нахмурилась.         — Ты говоришь «он меня оставил» как будто он специально тебя поцеловал и оставил ради потехи, чтобы ты мучилась догадками, кто это, зачем и почему. Думаю, что всё было совсем не так.         — Просвети меня, Малфой. Что-то я не очень понимаю.          — Что, если у него была серьёзная причина скрыть от тебя свою личность? Ты не думала об этом? — Гермиона медленно покачала головой,  а Драко, закатив глаза, продолжил, — Скажем так, в отличие от тех идиотов, которые имели наглость приглашать тебя на свидания, тот парень прекрасно осознавал, что он тебе не ровня, что он и мизинца твоего не стоит, Грейнджер. Думаю, он был влюблён, но понимал, что у него нет ни единого шанса завладеть твоим сердцем. Он хотел только одного — поцеловать девушку, которая ему нравится. Он не думал, что это станет для тебя болезненным воспоминанием и что ты будешь возвращаться к этому снова и снова, сомневаясь в себе.         — Если это так, тогда он чёртов трус, —  в сердцах бросила Гермиона.         — В точку, Грейнджер. Он жалкий трус, глупый влюбленный мальчишка, а ты прекрати себя недооценивать.           Она слабо улыбнулась и вдруг, подавшись вперёд, уткнулась лицом в его плечо. Он замер на секунду — а потом медленно, осторожно обнял её за спину, притягивая ближе.         — Всё равно, это всё так ужасно. Я чувствую себя совершенно разбитой и до ужаса одинокой.         Драко чувствовал, как её плечи вздрагивают от беззвучных рыданий, и гладил её по спине.         Она всхлипнула в очередной раз, и он на мгновение прикрыл глаза, собираясь с мыслями.         — Знаешь, Грейнджер… Я прожил достаточно лет, чтобы научиться отличать свободу от одиночества. Ты не одинокая. Одинокие — это те, кто мечутся, хватаются и держатся за кого попало, заполняя тишину чужими голосами. А ты — нет. Слава Мерлину за твою разборчивость. Ты просто знаешь, чего хочешь, и у тебя хватило смелости не предавать себя.         Он замолкает, проводит большим пальцем по её скуле — едва касаясь.         — И хорошо, что ты скорее будешь одна, чем с тем, кто не способен оценить, какое сокровище ему досталось.         Он усмехается уголками губ — грустно и светло.         — Я помню, как ты смеялась над прорицаниями в школе, но послушай меня, я знаю, у тебя всё будет замечательно. — его голос стал тише, но твёрже. — Ты встретишь мужчину, перед которым тебе не придётся притворяться. Который не скажет: «Гермиона, будь помягче», «Гермиона, улыбнись», «Гермиона, вылези из своих книг». Он примет тебя целиком. Он будет считать твой ум — самой сексуальной твоей частью, а твоё тело — храмом, к которому он будет прикасаться так, будто не достоин. Он будет целовать твои руки и думать: «Как мне так повезло?»         Она подняла голову, и их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Её глаза — заплаканные, блестящие — смотрели на него с такой смесью благодарности, растерянности и чего-то ещё, что у него перехватило дыхание.         — Ты будешь счастлива, Грейнджер. Я обещаю тебе. Ты просто должна перестать бояться, что счастье — не для тебя. Оно для тебя. Оно уже идёт к тебе. Может быть… уже стоит на пороге.         Последние слова он произнёс едва слышно, и тишина в гостиной стала почти осязаемой, заглушая даже шум вечернего Лондона за окном. Гермиона почувствовала, как бешено забилось сердце и как перехватило дыхание. Миллион рациональных мыслей пытались удержать её, но она внезапно отмахнулась от них: «будь что будет, черт возьми». Она взглянула в эти серые глаза, чувствуя, как невидимая стена между ними рушится с оглушительным треском, и сделала шаг к своей свободе.         — Малфой… — прошептала Гермиона, и её рука легла ему на щёку.         Драко замер, чувствуя тепло её ладони на своей коже, и понял, что пропал.         Она еще подалась вперед — медленно, неуверенно, словно боясь, что он исчезнет, как тот незнакомец в маске много лет назад. Её губы коснулись его — робко, пробуя на вкус. А потом она поцеловала его по-настоящему.         Это был не нежный и не трепетный поцелуй. Он был отчаянным, жадным, полным всей той скрытой даже от себя боли, которую она носила в себе годы. Она целовала его так, будто он был единственным якорем в штормящем море, будто боялась, что он исчезнет, как мираж.         Драко ответил — сначала осторожно, а потом, когда она приоткрыла губы, углубляя поцелуй, он потерял контроль. Его руки скользнули ей на талию, притягивая ближе, и он целовал её с такой страстью, что у неё перехватило дыхание.         Она всхлипнула ему в губы — и вдруг, сама не понимая, что делает, перекинула ногу и оказалась у него на коленях, лицом к лицу, прижимаясь к нему всем телом.         Драко замер на мгновение, чувствуя, как её пальцы зарываются в его волосы, как её дыхание сбивается, как она дрожит в его руках. Ещё немного — и он бы потерял голову окончательно, позволив этому зайти слишком далеко.         Но он остановился. Мягко, но настойчиво он взял её за плечи и чуть отстранил.         — Грейнджер, — выдохнул он, и его голос был хриплым. — Подожди.         Она смотрела на него затуманенным взглядом, не понимая, почему он остановился. Её щёки горели, губы были припухшими от поцелуев, и она выглядела такой растерянной и красивой, что ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не передумать.         — Почему? Что-то не так?         — Ты пьяна, — сказал он мягко. — И ты сейчас не в том состоянии.         — Я в порядке, — запротестовала она, пытаясь придвинуться ближе, хотя ближе уже было некуда.         — Нет, — он покачал головой, и в его глазах была нежность, смешанная с твёрдостью. — Ты не в порядке. Ты расстроена, ты выпила, и ты сейчас не совсем понимаешь, что делаешь.         — Я понимаю, — возразила она, но голос предательски дрогнул.         — Грейнджер, — он взял её лицо в ладони, заставляя посмотреть ему в глаза. — Послушай меня. Этот поцелуй… он был прекрасен. Он был всем, о чём я только мог мечтать.          — Тогда почему ты остановился?         Драко  коснулся лбом её лба, закрыв глаза.         — Я так не могу. Я не хочу, чтобы это выглядело как пьяный утешительный секс. И я не хочу, чтобы завтра ты жалела и мучилась утром от стыда и похмелья одновременно.         Она смотрела на него, и в её глазах медленно проступало понимание, смешанное с разочарованием и благодарностью.         — Что ж, я всё равно буду мучиться от стыда утром. Я не должна была набрасываться на тебя, прости.         — Ты не так меня поняла, Грейнджер. Для меня это не просто поцелуй под виски, — сказал он тихо.          Гермиона недоуменно моргнула. Голова кружилась.         — Тебе нужно выспаться, — сказал он мягко, помогая ей пересесть с его колен на диван, — Протрезветь. А завтра — осмыслить всё, что сегодня произошло: наш разговор и этот поцелуй. А потом мы поговорим.         Он задержал взгляд на её губах еще на секунду, а затем встал.          — Ложись спать, не засиживайся и даже не думай снова читать эту чепуху, — он глазами указал на всё еще разбросанные журналу и газеты, — Хотя, знаешь, я лучше заберу их с собой.         Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах читалась буря эмоций.         — Пожалуй, ты прав…         — Спи, Грейнджер, — он коснулся её щеки кончиками пальцев, задержался на мгновение — и убрал руку.          Драко развернулся и направился к двери, на ходу подбирая с пола эти грязные статьи.          — Малфой! — окликнула она, когда он уже взялся за ручку.         Он обернулся.         — Спасибо, — сказала она тихо. — За то, что пришёл. И за всё остальное, — ее щеки покрылись румянцем.         Он улыбнулся — той самой редкой, тёплой улыбкой, которую она видела всего пару раз.         — Всегда пожалуйста, Грейнджер.         Дверь закрылась, и Гермиона осталась одна в тишине своей квартиры. Она коснулась пальцами губ, всё ещё хранящих след его поцелуя, и почувствовала, как внутри разливается что-то тёплое — то, чего она не чувствовала очень давно.   ***         Утро встретило Гермиону тупой болью в висках и сухостью во рту. Она с трудом разлепила глаза и уставилась в потолок, пытаясь собрать воедино обрывки вчерашнего вечера.         Вино. Статьи. Слёзы.         Стук в дверь.         Малфой.         Она резко села в кровати, и почувствовала, как кружится голова. Воспоминания нахлынули волной — его голос, его руки, его губы. Она сидела у него на коленях. Она целовала его. Она сама к нему полезла.         — О, Мерлин, — простонала она и закрыла лицо руками.         А потом он остановил её. Сказал, что она пьяна. Сказал, что не хочет, чтобы это было утешительной акцией и что для него это не просто пьяный поцелуй.         Она отняла руки от лица и уставилась в стену.         Он меня поцеловал. И остановился. Потому что я была пьяна.         Это было одновременно самым благородным и самым унизительным, что с ней случалось.         А еще его слова. Сколько замечательных слов он ей сказал. Несмотря на немалое количество выпитого алкоголя, она помнила каждое.         Ты встретишь мужчину, перед которым тебе не придётся притворяться.          Он примет тебя целиком.          Он будет считать твой ум — самой сексуальной твоей частью. А твоё тело — храмом, к которому он будет прикасаться так, будто не достоин.         Он будет целовать твои руки и думать: «Как мне так повезло?»         Слёзы снова навернулись на карие глаза, но в их блеске больше не было ни едкой злости, ни горечи вчерашнего дня. Теперь в них теплилось нечто иное — робкая, почти пугающая надежда. Гермиона всей душой, до боли в ребрах, хотела поверить в каждое его слово.          Она потёрла виски и в этот момент в окно постучали.         Гермиона подняла голову и увидела на подоконнике белоснежную сову — красивую, пушистую, с яркими янтарными глазами. Сова держала в лапах небольшой свёрток.         Гермиона накинула халат и, пошатываясь, подошла к окну, впуская птицу.          Сова деловито устроилась на спинке стула и протянула лапу с привязанным свёртком.         Гермиона развязала узел дрожащими пальцами. Внутри оказался небольшой флакончик с зелёной жидкостью, явно зелье, и сложенный листок пергамента.         Она развернула записку.         «Грейнджер,         Думаю, тебе это понадобится. Новая разработка, моя личная, ещё не вышла на рынок, но прошла все тесты. Это улучшенная формула антипохмельного зелья. Представляешь, она действует в два раза быстрее стандартного зелья и на вкус намного приятнее. Выпей — тебе сразу полегчает, и к вечеру будешь в форме. Сегодня мы внепланово должны выйти в эфир, и я хочу, чтобы ты чувствовала себя хорошо.   Д.М.»         Гермиона перечитала записку три раза. Её сердце колотилось где-то в горле.         Он прислал ей зелье. С запиской, в которой не было ни капли язвительности и никаких упрёков по поводу её вчерашнего неуместного поведения.          Гермиона поднесла записку к свету, рассматривая аккуратный, чёткий почерк. Ровные строчки, острые буквы с лёгким наклоном — уверенные, твёрдые, аристократичные.         Где-то я уже видела этот почерк. И эта завитушка на букве «Г» кажется очень знакомой.         Мысль мелькнула и исчезла, но оставила после себя смутное беспокойство.         Она медленно выдохнула, будто пытаясь стряхнуть наваждение, и, пожав плечами, откупорила флакон.         Зелье оказалось на удивление приятным — прохладным и с мятным послевкусием. Почти сразу головная боль начала отступать, мысли прояснились, и туман в голове рассеялся.         Она поставила пустой флакон на стол и снова посмотрела на записку.          Где я видела этот почерк?          С Малфоем они никогда не были близки настолько, чтобы обмениваться письмами или хотя бы записками. В Хогвартсе ей и в голову не пришло бы запоминать, как он выводит буквы на пергаменте. Да, во время разбирательств над Пожирателями Смерти некоторые показания обвиняемые писали от руки, но у неё не было — и не могло быть — доступа к делу Малфоя.         И всё же это чувство не исчезало. Оно было слишком настойчивым, чтобы от него просто отмахнуться.         После душа Гермиона сварила себе крепкий кофе — почти чёрный, с горьким, бодрящим запахом. Сделала глоток и тут же поморщилась: слишком горячо. Чашка обожгла пальцы, но она почти не заметила.         Её внимание снова и снова возвращалось к записке. Она взяла её в руки, перечитала, провела взглядом по строчкам ещё раз. Потом ещё.         Нет, ей не показалось.         Она точно уже видела эти буквы раньше. Этот уверенный росчерк, эти безукоризненно ровные линии строк — и особенно эту «Г», слишком изящную, слишком характерную, чтобы её забыть. Такой почерк не терялся в памяти. А Гермиона никогда не упускала деталей.         И вдруг её осенило.         Сердце пропустило удар.         Это, конечно, безумие, но вдруг…         Она сорвалась с места, едва не споткнувшись о край ковра, и влетела в свой кабинет. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось, а пальцы дрожали так сильно, что, когда она потянулась к верхнему ящику письменного стола, на миг ей показалось — она просто не сможет его открыть.          Но смогла.         Там, на самом верху, поверх других бумаг и старых пергаментов, лежала книга. Та самая. Старая, тяжёлая, с чуть потёртым корешком — «Теория трансфигурации» Эмелин Вэнс. Подарок, полученный когда-то на Рождество от человека без имени, от анонима, оставившего ей не просто книгу, а след своего присутствия — в заметках на полях, в коротких комментариях, в этих неожиданных репликах, умных, язвительных, точных.       Гермиона выхватила книгу из ящика, прижала к груди на краткое мгновение, а затем судорожно раскрыла наугад.       Те же строгие линии. Те же острые, изящные буквы. Тот же лёгкий наклон, в котором было что-то сдержанное, гордое, почти высокомерное. И эта завитушка на «Г» — тонкая, изысканная, слишком характерная, чтобы быть случайностью. У Гермионы перехватило дыхание.       — О, Мерлин, — выдохнула Гермиона, и собственный голос показался ей чужим. — Нет… не может быть…       Она медленно опустилась на пол, словно тело больше не желало её держать. Книга и записка всё ещё были зажаты в её руках, как улики, как признание, как внезапно обнажившаяся правда, от которой уже невозможно было отвернуться. Гермиона смотрела в одну точку, но ничего не видела.       Мысль вспыхнула в сознании резко, ослепительно, как молния, и на миг Гермионе показалось, что она просто перестала дышать.       Всё сходилось.       Она не знала, кто тогда оставил ей книгу. Не знала, кто скрывался за маской на том балу. Но сомнений в том, что это был один и тот же человек, у неё не было.       И этим человеком оказался Драко, чёрт его подери, Малфой.       Она сидела на полу, оглушённая собственным открытием, и чувствовала, как внутри медленно переворачивается весь её выстроенный, понятный мир.        Все те колкости и вызывающее поведение Малфоя, которые она раньше списывала на его скверный характер, вдруг выстроились в безупречную линию. Она вспомнила вечеринку у Тео и Луны — его прямой отказ от дружбы и загадочные «другие планы», которые она тогда предпочла интерпретировать как угрозу, лишь бы не признавать очевидного.  А вчерашние слова Драко о том, что для него значил их поцелуй, стали последней вспышкой, осветившей всё вокруг. Пазл сложился, и в этом новом свете его поведение перестало быть загадкой. Стало очевидным: он никогда не играл в игры, не провоцировал её ради забавы. Драко всё это время просто шаг за шагом приближался к ней, терпеливо разрушая стены, которые сам и возвёл между ними.       Удивительно, но эта мысль не оттолкнула её. Не вызвала ужаса, не заставила всё внутри похолодеть.       Наоборот.       По телу разлилось странное, тёплое волнение, от которого сердце забилось чаще. Будто что-то, так долго мучившее её своей недосказанностью, наконец обрело форму.       Если быть честной, хотя бы сейчас, наедине с собой, Драко Малфой занимал её мысли уже некоторое время. С самого момента, как вернулся в Британию. С того самого дня, как снова появился в её жизни не тенью школьного прошлого, а другим человеком — сдержанным, колким, непредсказуемым. Слишком внимательным. Слишком интересным. Слишком… Гермиона резко оборвала эту мысль, прежде чем та успела оформиться до конца.       Она закрыла глаза и глубоко вдохнула, пытаясь унять предательскую дрожь в пальцах и это внезапное, почти девичье смятение.       Спокойно, Гермиона. Не сейчас.       Впереди эфир. Она проведёт его, как всегда — собранно, с ясной головой и ровным голосом.       А потом она поговорит с ним.       И от одной этой мысли по коже пробежала дрожь. Не тяжёлая, не тревожная — предвкушающая.       Внутри всё было натянуто, как струна. Но не от паники, а от ожидания, от острого, почти сладкого чувства, что вечером между ними наконец прозвучит нечто важное. Нечто, после чего уже вряд ли получится притворяться, будто ничего не изменилось.       Гермиона открыла глаза и уставилась в пространство, чувствуя, как на губах сама собой появляется едва заметная, растерянная улыбка.       Что ж, вечер обещал быть по-настоящему волнующим.