Полнолуние

Глава 3. Полнолуние За три дня до полнолуния Корделия начала меняться. Вэлиан замечал это по мелочам — по тому, как она двигалась, по тому, как молчала, по тому, как её зелёные глаза задерживались на нём на мгновение дольше обычного, прежде чем отпустить очередную колкость. Она стала резче, но не враждебнее; её флирт приобрёл опасный оттенок, словно она играла не с ним, а с собственной тенью, и ставки в этой игре были выше, чем он мог себе представить. Она всё так же отвечала на его шпильки, всё так же держала дистанцию, но в глубине её зрачков поселился новый блеск — не ведьминский, не магический, а почти лихорадочный. Так смотрят на приближающуюся грозу: с восторгом, страхом и уверенностью, что эта гроза — твоя собственная. Он не спрашивал. Он ждал. И каждый день считал про себя, хотя ещё не понимал, что именно отсчитывает. Та ночь наступила на исходе второй недели.

***

Вэлиан пришёл позже обычного. Регент вызвал его для очередного допроса — и на этот раз не ограничился вопросами. Под камзолом теперь горела свежая полоса от плети, и каждое движение отдавалось в лопатках тупой, ноющей болью, которая пульсировала в такт сердцебиению. Он не показывал боли — не из гордости, а из привычки. За годы, проведённые в местах, где страдание считалось валютой, он научился прятать его глубже, чем прячут украденные монеты. Он открыл дверь с улыбкой, потому что улыбка была его оружием, а разоружаться он не любил даже перед самим собой. — Ты опоздал, — сказала Корделия, не оборачиваясь. Она стояла у окна, и лунный свет, лившийся сквозь свинцовые переплёты витража, превращал её в существо из другого мира — серебряного, холодного, сотканного из теней и бликов. Сегодня луна была полной, огромной, выпуклой, как глаз ночного зверя, который припал к небосводу и разглядывал землю с голодным любопытством. — Прошу прощения, моя принцесса, — он отвесил поклон и тут же пожалел об этом: спина взорвалась болью, острой и горячей, как будто плеть всё ещё лежала на коже. Он не показал. — Задержался. Пытался убедить регента, что ты уже на грани истерики, а я — гений манипуляции, достойный премии. — И как твои успехи? — она по-прежнему не оборачивалась, но в голосе скользнула тень любопытства. — Он сказал, что я слишком хорошо выгляжу для человека, который довёл ведьму до истерики. Кажется, моя репутация безупречного негодяя под угрозой. — Твоя репутация — это единственное, что у тебя есть, шут. Не стоило ею рисковать. — Риск — моя вторая натура, — он шагнул в комнату. — Первая — назойливость. Ты же знаешь. Она наконец обернулась, и Вэлиан замер на полпути к креслу. Она светилась. Не в переносном смысле, не в том поэтическом значении, которое придают этому слову влюблённые глупцы, — а буквально, физически, неоспоримо. Её кожа излучала мягкое зеленоватое сияние, напоминавшее гнилушки в летнем лесу или светлячков, которые роятся над болотом в безлунные ночи. Глаза горели ярче обычного — не просто зелёные, а изумрудные, пронзительные, с золотыми прожилками вокруг зрачков. Рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам огненными кудрями, казались живыми — они шевелились, хотя в комнате не было сквозняка, и воздух вокруг неё дрожал, как над раскалёнными камнями в полдень. Она была прекрасна той опасной, хищной красотой, которая заставляет забыть о страхе и помнить только о желании. И она была смертоносна — Вэлиан чувствовал это кожей, тем самым древним чутьём, которое просыпается у человека, забредшего в логово дикого зверя и ещё не знающего, убьют его или позволят уйти. Он прислонился плечом к дверному косяку и скрестил руки на груди, позволяя себе самую наглую из своих улыбок. — Ты светишься, принцесса. Это мне комплимент или предупреждение? — Выбирай сам, — она улыбнулась уголком губ, и в этом изгибе было больше обещания, чем в иных клятвах. — Ты же любишь выбирать. Каждый раз, когда я даю тебе возможность уйти, ты выбираешь остаться. Может быть, сегодня ты наконец поумнеешь. — Это вряд ли, — он не двинулся с места. — Я не умнею. Это мой недостаток. И моё достоинство. — Тогда комплимент. Определённо комплимент. — Она подняла руку, повернула ладонь к лунному свету, и серебряные лучи начали стекаться к её пальцам, сгущаясь в мерцающий шар размером с яблоко. — Ты доволен? Ты хотел внимания — ты его получил. — Я всегда хочу внимания, — он смотрел на шар в её ладони, и его собственные глаза — ярко-голубые, слишком яркие для человеческих — невольно сузились. — Но ещё я хочу знать, что бывает, когда ты перестаёшь его давать. — А ты боишься, что я перестану? — Боюсь, что нет. Шар в её ладони погас, рассыпавшись горстью холодных искр, которые растаяли, не долетев до пола. Корделия склонила голову набок, разглядывая его с тем же выражением, с каким кошка разглядывает мышь, — не голодным, а оценивающим. Стоит ли играть? Будет ли интересно? — Сегодня полнолуние, — сказала она, и голос её прозвучал ниже обычного, глубже, словно под её обычной речью проступил второй слой — древний, гортанный, нечеловеческий. — Ты спрашивал, что со мной происходит. Ты задавал вопросы, на которые не получал ответов. Вот он — ответ. — Полнолуние, — повторил он, пробуя это слово на вкус. — Я слышал легенды. Ведьмы, оборотни, проклятия рода. Но ты не похожа на легенду. Ты похожа на женщину, которая слишком долго держала себя в руках и теперь позволяет этим рукам разжаться. — Ты всегда говоришь так, будто знаешь меня, — она отошла от окна и направилась к нему — медленно, плавно, как вода, которая обтекает камни, не встречая сопротивления. — Но ты не знаешь. Ты видишь только то, что я позволяю видеть. А позволяю я видеть ровно столько, сколько нужно, чтобы ты не заскучал и не ушёл. — Это манипуляция, — констатировал он, чувствуя, как воздух в комнате сгущается в нечто плотное, осязаемое, почти живое. — Мне нравится. — Мне тоже. Она остановилась в шаге от него. Всего один шаг — её правило требовало двух, но сегодня, в ночь полной луны, правила гнулись, как перегретое стекло. Вэлиан чувствовал жар, исходивший от неё, хотя она не прикасалась к нему, — жар, который проникал под кожу, пробирался в кости, будил что-то глубоко внутри, в том тёмном и неизведанном месте, о существовании которого он раньше не подозревал. — Ты боишься? — спросила она, и это был вызов. Не вопрос. — Я забыл, что это такое. — Тогда давай напомним. Она протянула руку — не для прикосновения, нет, для демонстрации, для угрозы, для обещания — и на кончиках её пальцев заплясали зелёные искры, острые, как осколки бутылочного стекла. — Хочешь узнать, каково это — стоять на грани, шут? Хочешь почувствовать, что бывает с теми, кто подходит слишком близко к ведьме в ночь её силы? — С тобой? — он улыбнулся, хотя спина всё ещё горела, а сердце билось быстрее, чем ему хотелось бы признавать. — Всегда. Искры сорвались с её пальцев и ударили в него. Вэлиан ожидал боли. Боль была его старым знакомым, его постоянным спутником, его единственной верной подругой на соляных копях, в кандалах, под плетью. Но то, что прошло сквозь него сейчас, было не болью. Это было похоже на разряд молнии — мгновенный, ослепительный, пронизывающий каждую клетку тела, — но без ожога, без разрушения. Что-то горячее, требовательное, невероятно чужое ворвалось в него, разлилось по венам, ударило в сердце — и разбудило то, что спало. Его глаза вспыхнули. Холодный голубой свет — его собственный, но не совсем — вырвался из радужек, разрезая полумрак комнаты, как лезвие. Тени в углах дрогнули, заколебались, поползли к нему, собираясь за спиной в нечто зыбкое, живое, пульсирующее. Контуры этого нечто напоминали крылья — огромные, рваные, сотканные не из материи, а из самого отсутствия света. Или щупальца. Или то и другое одновременно — химера, порождённая тьмой и забытьем. Корделия отдёрнула руку. Искры погасли, шар луны в окне на мгновение померк, словно само небо зажмурилось от увиденного. — Что… — начала она, но не закончила. Даже она, привыкшая к собственной магии, к собственному проклятию, к собственным демонам, — даже она не ожидала увидеть это. Тени за спиной Вэлиана растаяли так же внезапно, как появились, свернувшись в невидимый кокон и спрятавшись где-то в позвоночнике. Свечение глаз медленно угасло, возвращаясь к привычному ярко-голубому оттенку — слишком яркому для человека, но теперь она знала, что он и не был до конца человеком. Никогда не был. Он поднял руку и потрогал собственную грудь — осторожно, словно ожидал найти там дыру или ожог. — Это было… необычно, — произнёс он наконец, и в его голосе, обычно таком уверенном, прорезалась трещина. — Я полагаю, это означает, что я тебе небезразличен? Или ты так приветствуешь всех своих гостей? — Только тех, кто мне интересен, — она отступила на шаг, возвращая дистанцию к положенным двум. Сияние её кожи поблекло, магия успокаивалась, насытившись их короткой стычкой. — И только тех, кого я хочу проверить. — И каков результат проверки? — он всё ещё стоял, прижав ладонь к груди, и что-то в его позе напоминало человека, который внезапно обнаружил, что его сердце бьётся не в одиночестве, а в унисон с чем-то иным. — Результат… неоднозначный, — она прищурилась, разглядывая его с новым выражением — уже не кошка с мышью, а учёный с редким экземпляром. — Ты не просто человек, Вэлиан. И я начинаю думать, что регент прислал тебя ко мне не случайно. Возможно, он знал, что ты такое. Возможно, знал даже лучше, чем ты сам. — И что же я такое? — Этого я пока не знаю, — она отвернулась к окну, пряча лицо, на котором мелькнуло что-то слишком похожее на растерянность. — Но я узнаю. А пока — уходи. — Уходи? После такого? — он рассмеялся, и смех получился почти искренним. — Принцесса, ты только что выстрелила в меня молнией, а я в ответ отрастил тени. По-моему, это лучший вечер за последние несколько лет. Давай продолжим. — Нет, — её голос прозвучал твёрже. — Я не знаю, что ещё может проснуться во мне этой ночью. И что может проснуться в тебе. А я не люблю неизвестность, когда она может меня убить. — Или поцеловать, — подсказал он. — Или поцеловать, — неожиданно согласилась она, и в её тоне проскользнула тень улыбки. — Но я предпочитаю выбирать время для поцелуев сама. Не в полнолуние. Не под давлением магии. Не тогда, когда мои искры могут прожечь в тебе дыру. — А когда? — Узнаешь. Если доживёшь. Он помедлил, всё ещё стоя на границе дозволенного, всё ещё чувствуя отголоски её магии в своей крови. Потом кивнул — неохотно, но с уважением. — Договорились. Я ухожу в коридор. Но я буду за дверью. Что бы ни случилось. — Зачем? — она впервые за вечер посмотрела на него не как на объект для проверки, а как на нечто иное — возможно, как на человека, достойного вопроса. — Потому что ты мой союзник, — он повторил формулу, которую они установили несколько дней назад. — А союзники не бросают друг друга в ночь полной луны. Даже если один из них — бестолковый шут с подозрительной тенью за спиной и полным отсутствием инстинкта самосохранения. — Инстинкт самосохранения у тебя есть. Просто он повреждённый. — Как и всё во мне. Он вышел, плотно закрыв за собой дверь, и прислонился спиной к холодной каменной стене. Спина болела — плеть регента постаралась на совесть. Грудь всё ещё покалывало в том месте, куда ударили её искры. И где-то глубоко внутри — там, где у нормальных людей, по идее, должна была бы помещаться душа, а у него, судя по всему, ютились тени и вопросы без ответов, — что-то ворочалось. Пробуждённое. Голодное. Древнее. И очень, очень заинтересованное в рыжей принцессе, которая только что заглянула ему в глаза и не отшатнулась. За дверью Корделия стояла у окна, обхватив себя руками за плечи, и смотрела на полную луну. Она только что увидела нечто, чего не могла объяснить, — и это пугало её больше, чем собственное проклятие. Она не рассказала ему о новолунии. Она не рассказала ему о боли, которая придёт с безлунной ночью, о голосах мёртвых, о судорогах и криках, о том, что в эту ночь она будет беспомощна, как сломанная кукла. Она не сказала ни слова — потому что доверие всё ещё было роскошью, которую она не могла себе позволить, а он всё ещё оставался шутом, присланным врагом, носителем чужих приказов. И её слабость — её единственная, смертельная, непростительная слабость — осталась её тайной. Но где-то в глубине зелёных глаз, глядевших на луну, уже зарождался вопрос, который она пока не решалась озвучить даже себе: что будет, когда он всё-таки узнает? За дверью Вэлиан закрыл глаза и улыбнулся в темноту. Он не знал, что такое новолуние. Не знал, что оно несёт ей боль и беспомощность. Но он уже чувствовал — что-то приближается. Что-то важное. Что-то, ради чего стоит считать дни. До новолуния оставалось двенадцать суток, и ни один из них пока не знал, чем эти сутки закончатся.