Шрамы и тени

Глава 4. Шрамы и тени Утро после полнолуния выдалось серым и тихим, как чердак заброшенного дома. Свинцовые тучи затянули небо от горизонта до горизонта, и в башне царил тот особенный полумрак, который бывает только поздней осенью, — не тёмный и не светлый, а какой-то выцветший, словно мир за окном состарился за одну ночь и теперь не мог вспомнить, каким он был вчера. Корделия проснулась поздно. Магия, бушевавшая в ней накануне, отступила, оставив после себя знакомую пустоту — не слабость, нет, до новолуния было ещё далеко, — а скорее затишье, какое наступает в доме после того, как уходят шумные гости. Голова была ясной, тело лёгким, и только где-то под сердцем саднило странное, непривычное чувство, похожее на занозу, которую она не могла вытащить. Она села в постели и первым делом посмотрела на дверь. Он сказал, что останется за дверью. Сказал, что будет ждать. Но полнолуние давно миновало, луна закатилась за горизонт ещё до рассвета, и теперь в коридоре должно было быть пусто. Она прислушалась. Тишина. Ни шагов, ни свиста, ни наглого голоса, напрашивающегося на пощёчину. Корделия откинула одеяло, накинула шаль и подошла к двери. Помедлила, положив ладонь на холодное дерево. С той стороны не доносилось ни звука. Она открыла дверь. Вэлиан спал на полу, привалившись спиной к стене, вытянув длинные ноги в сапогах с бубенцами поперёк коридора. Голова свесилась на грудь, чёрные кудри упали на лицо, закрывая глаза. Одна рука лежала на рукояти кинжала — даже во сне он не расставался с оружием, как зверь, который никогда не забывает о клыках. В сером утреннем свете, сочившемся сквозь узкое окно в конце коридора, он выглядел моложе, чем обычно, — и беззащитнее, хотя Корделия понимала, что это иллюзия, оптический обман, порождённый сном и тишиной. Камзол его сбился, и она увидела то, что он прятал. На спине, чуть ниже левой лопатки, ткань потемнела от крови. Не старая рана — свежая, может быть, вчерашняя, может быть, даже сегодняшняя. Кровь ещё не до конца запеклась, и края пореза — а это был именно порез, длинный, прямой, явно от плети — слабо поблёскивали в тусклом свете. Корделия замерла. В груди что-то сжалось — она не хотела давать этому чувству название, потому что названия делали чувства реальными, а реальность требовала действий. Но она стояла и смотрела на кровь, на спутанные волосы, на тени под его глазами — и понимала, что он не ушёл. Он действительно сидел здесь всю ночь, с израненной спиной и дурацкими бубенцами на сапогах, потому что пообещал. Потому что она не просила его остаться, но он остался. — Ты собираешься стоять надо мной вечно? — произнёс он хриплым со сна голосом, не открывая глаз. — Или всё-таки предложишь завтрак? Она отступила на шаг, пряча лицо под маской привычной холодности. — Ты истекаешь кровью на мой пол. — Пол каменный, ему не впервой, — он наконец разлепил веки и посмотрел на неё снизу вверх. Глаза были всё те же — ярко-голубые, нечеловечески яркие, — но в них поселилась усталость, глубокая, как вода в старом колодце. — Доброе утро, принцесса. Ты сегодня без сияния. Я почти разочарован. — Встань, — сказала она. — Не могу. Я прирос к стене. Это магия. — Вэлиан. — Ладно, — он поднялся — медленно, тяжело, опираясь на стену и явно превозмогая боль в спине. Бубенцы на сапогах звякнули жалобно, как будто им тоже было больно. — Я встал. Теперь завтрак? — Сначала я посмотрю твою спину. — Зачем? — он приподнял бровь. — Решила добить меня после вчерашнего? Учти, я буду сопротивляться. Слабо, но эффектно. — Если ты истечёшь кровью и умрёшь, регент пришлёт нового шута. А я не люблю привыкать к новым людям. — Ты ко мне привыкла? — он улыбнулся, и в этой улыбке промелькнуло что-то почти настоящее — не наглое, не показное, а тёплое, как огонь в камине после долгой дороги. — Я привыкла к тишине, которую ты иногда нарушаешь удачно, — отрезала она. — Заходи. Снимай камзол. — Ого, — он прошёл за ней в комнату, и шаги его были тяжелее обычного. — Я знал, что рано или поздно ты предложишь мне раздеться. Но не ожидал, что это случится в восемь утра. — Сейчас полдень. — Значит, я проспал всё самое интересное. Он стянул камзол — аккуратно, но всё равно поморщился, когда ткань отошла от раны. Под камзолом оказалась простая льняная рубаха, тоже пропитанная кровью на спине. Он снял и её, и Корделия, стоявшая у стола с чистыми тряпками и чашей воды, на мгновение замерла. Его тело было картой пережитого. Шрамы покрывали спину, плечи, рёбра — длинные, рваные, пересекающиеся, как дороги на старом пергаменте. Следы кнута. Следы верёвок. Клеймо на правом плече — выжженная метка смертника, грубая, уродливая. И свежая полоса от плети — длинная, от лопатки до поясницы, всё ещё сочащаяся кровью по краям. — Это регент? — спросила она, и голос её прозвучал тише, чем она хотела. — Регент, — подтвердил он, садясь на стул задом наперёд и кладя подбородок на спинку. — Решил напомнить мне, что месяц — это не так уж много. И что если ты не начнёшь плакать в ближайшее время, плакать придётся мне. Буквально. — Месяц, — повторила она, смачивая тряпку в воде с уксусом. — Уже меньше. Три недели и два дня. — Ты считаешь? — Я всегда считаю. Она подошла к нему сзади и принялась осторожно обтирать края раны. Кожа под её пальцами была горячей, воспалённой, но он не дёргался, не жаловался — только мышцы на спине напряглись в первую секунду, а потом расслабились, словно он сознательно приказал себе доверять. — Ты умеешь обрабатывать раны, — заметил он через плечо. — Три года в башне. Книги по медицине. Скука, — она обмакнула тряпку в уксус и продолжила. — И ещё я когда-то лечила сестру. Она была неуклюжей. Вечно падала с деревьев, с лестниц, с лошадей. У неё колени всегда были разбиты, а локти — в ссадинах. Я была её личным лекарем. Вэлиан молчал. Он слышал, как её голос изменился при упоминании сестры, — стал глубже, тяжелее, словно каждое слово приходилось вытаскивать из колодца, полного памяти и боли. — Изольда, — произнёс он тихо. — Её ведь так звали? — Да. — Ты её любила. — Любила, — она отжала тряпку, и розовая вода закапала в чашу. — И её смерть — не моя вина, что бы ни говорили при дворе. Но вина всё равно лежит на мне. Потому что я была её старшей сестрой и не смогла защитить. Потому что моя магия, моё проклятие, моя ведьминская кровь — всё это сделало её мишенью. Тот, кто убил её, метил в меня. Он просто промахнулся. — Ты знаешь, кто это сделал? — Догадываюсь, — она закончила с раной и начала накладывать повязку — чистую льняную полосу, которую она оторвала от старой простыни. — У меня было три года, чтобы подумать. — Регент? — Регент, — она затянула повязку, завязала узел и отошла к столу, чтобы вымыть руки. — Он был советником моего отца. Амбициозным, хитрым, безжалостным. Изольда ему мешала — она была наследницей, а он хотел посадить на трон марионетку. Я мешала ещё больше, потому что во мне текла магия, которую он не мог контролировать. Он убрал Изольду, обвинил меня и запер здесь, надеясь, что я либо сломаюсь, либо умру сама. Но я не сломалась. И не умерла. И теперь он не знает, что со мной делать. — Поэтому он прислал меня, — Вэлиан натянул рубаху через голову, морщась от боли в спине, но уже бодрее. — Инструмент, который должен тебя доломать. Ирония в том, что инструмент оказался бракованным. — Ты не бракованный, — она села напротив и впервые за утро посмотрела ему в глаза без насмешки. — Ты опасный. Ты умный. Ты носишь внутри нечто, что я не могу объяснить. И ты выбрал меня, хотя мог бы выбрать регента и его обещания. — Регент обещал мне жизнь. Ты обещаешь мне свободу. Жизнь и свобода — это разные вещи. — Ты веришь, что я могу дать тебе свободу? — Я верю, что ты можешь дать мне нечто более ценное, — он наклонился вперёд, и его голубые глаза вспыхнули тем самым неземным светом, который она уже начинала узнавать. — Причину. У меня давно не было причины делать что-либо, кроме как выживать. Ты — причина. Ты и твоя магия, и твоя сестра, и твоё проклятие, и твой острый язык, и твои зелёные глаза, которые смотрят на меня так, будто я уже виноват во всём, что ещё не сделал. — Ты говоришь как плохой поэт, — сказала она, но щёки чуть порозовели. — Я шут. Плохие стихи — моя специализация. — Я думала, твоя специализация — кинжалы. — И кинжалы тоже. Я многогранен. Она позволила себе короткий смешок — сухой, как шелест осенних листьев, но всё же смех. И что-то в комнате изменилось, словно стены чуть раздвинулись, впуская воздух. — Ты спрашивал вчера, что со мной происходит в новолуние, — сказала она, глядя в окно. — Спрашивал. Ты не ответила. — И не отвечу, — она перевела взгляд на него. — Пока. Ты узнаешь, когда придёт время. Или не узнаешь вообще. Всё зависит от того, как ты поведёшь себя в ближайшие дни. — Это проверка? — Это жизнь в башне с ведьмой, — она скрестила руки на груди, и в её позе снова проступила та стальная уверенность, которая была её бронёй. — Ты можешь уйти в любой момент. Дверь не заперта. Я не держу тебя. — Я знаю, — он поднялся и потянулся — осторожно, чтобы не потревожить повязку. — Но я не уйду. Я же говорил: меня нужно выносить. — Я запомнила. — Вот и хорошо. Он пошёл к двери, но на пороге обернулся. — Корделия. — Да? — Спасибо за спину, — он кивнул на повязку. — И за то, что не добила. Я ценю. — Я ещё могу передумать. — Знаю. Именно это мне и нравится. Он вышел, оставив после себя запах мяты, уксуса и чего-то ещё — неуловимого, чужого, но уже почти привычного. Корделия смотрела на закрытую дверь и думала о том, что три года одиночества не подготовили её к человеку, который смотрит на неё без страха и без жажды наживы — с чем-то третьим, чему она пока не находила названия. За окном серые тучи начали расходиться, и первый бледный луч солнца упал на каменный пол башни. До новолуния оставалось одиннадцать дней, и где-то в глубине души, в том месте, которое она старалась не тревожить, Корделия знала: эта ночь изменит всё. И он узнает. Без её рассказа. Без предупреждения. Без подготовки. И тогда игра, в которую они играли последние две недели, закончится — и начнётся что-то другое. Что-то, к чему ни один из них не был готов.