Зеркала и пепел

Глава 5. Зеркала и пепел Дни после полнолуния потекли медленно, как река, скованная первыми ноябрьскими льдами, — каждый час тянулся за предыдущим, цепляясь за него невидимыми крючьями, и время в башне приобрело то особое, тягучее качество, которое бывает только в заточении, когда утро плавно перетекает в вечер, а вечер — в ночь, и единственной мерой движения остаётся смена света за окном да размеренный стук сердца, отсчитывающего секунды до неизбежного. Вэлиан приходил каждое утро, и каждое утро Корделия встречала его у двери, скрестив руки на груди и выгнув бровь с таким выражением, будто он был не человеком, а неприятным, но уже привычным атмосферным явлением — вроде сквозняка или плесени в углу. Он, в свою очередь, не разочаровывал: то являлся с букетом сухих репейников, которые, по его словам, символизировали её колючий нрав; то принимался жонглировать кинжалами, напевая непристойную балладу о рыжем демоне, соблазнившем святого отшельника; то усаживался в кресло напротив и начинал зачитывать вслух её собственные книги, коверкая сюжеты и добавляя в трактат по истории королевства пикантные подробности, которых там отродясь не водилось. Корделия огрызалась в ответ — с той же отточенной, ледяной интонацией, с какой она делала всё в этой башне, — и их словесные дуэли растягивались на часы, превращаясь в изощрённый ритуал, в котором каждое слово было одновременно и ударом, и лаской, и вызовом, и обещанием. Он называл её «моя рыжая катастрофа», «моя зеленоглазая гроза», «моя ведьма с книжной полки», и каждое обращение было чуть более наглым, чем предыдущее, но произнесённым с такой обезоруживающей улыбкой, что злиться по-настоящему не получалось. Она в ответ называла его «мой персональный кошмар», «мой недопёс», «моя головная боль», и в её устах это звучало почти как признание в любви — если бы Корделия вообще была способна на подобные признания. Но за этой игрой, за блестящей, как отполированное серебро, поверхностью их ежедневных перепалок таилось нечто более глубокое и опасное — невысказанное знание о том, что они увидели друг в друге в ночь полнолуния. Оно висело между ними, как тонкая паутина, которую оба старательно обходили, но которая никуда не исчезала, — и иногда, когда смех затихал и наступала та особенная тишина, какая бывает только между двумя людьми, которые знают друг о друге слишком много и одновременно слишком мало, их глаза встречались, и в этом взгляде проскальзывало нечто, не имевшее названия. На пятый день после полнолуния — или на десятый до новолуния, смотря как считать — Корделия нарушила заведённый порядок. Она не встретила его у двери. Она сидела за столом, заваленным книгами, свитками и старыми звёздными картами, и когда Вэлиан вошёл, даже не подняла головы. Её рыжие кудри были собраны в небрежный пучок, из которого то тут, то там выбивались непослушные пряди, обрамлявшие лицо огненным ореолом; платье на ней было тёмно-серым, почти чёрным, без единого украшения, и этот цвет придавал её облику траурную строгость, смягчаемую лишь зеленью глаз, которые сегодня смотрели не на него, а в раскрытую книгу с выражением напряжённой, почти лихорадочной сосредоточенности. — Ты сегодня без приветствия, — заметил он, ставя поднос с чаем на свободный угол стола, ибо остальные углы были оккупированы пергаментами. — Я чувствую себя обделённым. Где моё «доброе утро, несносный шут»? Где ритуальное обещание выкинуть меня в окно? — Окно подождёт, — ответила она рассеянно, переворачивая страницу, испещрённую мелкими, выцветшими от времени рунами. — Сейчас у меня более важное дело. — Более важное, чем я? — он прижал ладонь к груди, изображая смертельное оскорбление. — Моя принцесса, ты разбиваешь мне сердце. А я-то думал, что я — центр твоей вселенной. — Ты — центр раздражения, — она наконец подняла глаза, и в их зелёной глубине он увидел тот самый блеск, который появлялся у неё, когда она была на пороге какого-то открытия. — Но сейчас я пытаюсь понять кое-что поважнее твоего самолюбия. — И что же это? — Ты, — она захлопнула книгу и отодвинула её в сторону, чтобы взять следующую — тяжёлый фолиант в кожаном переплёте с металлическими застёжками. — Точнее, то, кем ты являешься. Или чем. Вэлиан перестал улыбаться. Он опустился на стул напротив неё — не развалившись, как обычно, а собранно, внимательно, как человек, который внезапно услышал шаги за спиной в тёмном переулке. — И что ты нашла? — Пока ничего определённого, — она провела пальцем по оглавлению, пробегая глазами названия глав. — Но кое-какие намёки. В ночь полнолуния, когда моя магия ударила в тебя, из тебя вышла тьма. Не просто тень — а нечто живое, структурированное, обладающее формой. Я никогда не видела ничего подобного. И я никогда не слышала о людях, которые носят в себе такое. — Может, я просто особенный, — предположил он, но шутка вышла бледной, неубедительной. — Ты особенный, — согласилась она без тени иронии. — Но «особенный» — это не диагноз. Я хочу понять, с чем мы имеем дело. Потому что если то, что сидит в тебе, однажды вырвется наружу, я должна знать, убьёт ли оно меня, тебя, или всех в радиусе мили. — Логично, — он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — И что говорят твои книги? Корделия перевернула несколько страниц, и её палец замер на одной из иллюстраций. — Есть легенда, — начала она медленно, словно пробуя слова на вкус, прежде чем выпустить их в воздух. — Очень старая. Древнее, чем это королевство, древнее, чем династия моего рода. Легенда о людях, которые заключали договоры с сущностями из-за грани. Не с демонами — с чем-то иным. С тем, что существовало до сотворения мира, до первого света, до первой искры жизни. Эти сущности называются по-разному в разных текстах: Бездной, Тенью Предвечной, Первым Мраком. Суть одна: они — чистый хаос, облечённый в форму отсутствия. И они могут вселяться в людей. Или люди могут вселяться в них — тексты противоречивы. — Звучит обнадёживающе, — пробормотал Вэлиан. — Я не закончила, — она перевернула страницу. — Люди, которые становились носителями этих сущностей, назывались Сосудами Тени. Они обладали способностями, которые невозможно объяснить обычной магией: могли управлять тьмой, становиться невидимыми, проходить сквозь стены, читать чужие страхи и обращать их против врага. В некоторых текстах говорится, что они были непобедимыми воинами. В других — что они были прокляты и умирали молодыми, потому что человеческое тело не могло долго выдерживать соседство с Предвечным Мраком. — Непобедимый воин или проклятый мертвец, — подытожил он задумчиво. — Значит, у меня есть выбор. Это утешает. — Это не всё, — Корделия подняла на него глаза, и в их глубине промелькнуло то, что он не ожидал увидеть: не страх, не отвращение, а мрачное, сосредоточенное сочувствие. — В большинстве текстов говорится, что Сосуды Тени не рождаются такими. Ими становятся. Через ритуал. Через жертвоприношение. Или через то, что с ними сделали другие. Вэлиан молчал. Его лицо, обычно такое подвижное и живое, застыло, как маска, — и под этой маской что-то происходило, что-то, чего Корделия не могла прочитать, но чувствовала кожей, как чувствуют приближение грозы. — Ты что-нибудь помнишь? — спросила она тише, чем обычно. — О своём прошлом? О том, что было до того, как ты стал наёмником? — Я помню не всё, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, как будто шёл не из горла, а из какого-то более глубокого, запрятанного источника. — Помню детство. Смутно. Какие-то обрывки. Запах дыма. Крики. Много криков. Чьи-то руки, которые тащили меня куда-то. Потом — пустота. Долгая, чёрная пустота, которая длилась, казалось, целую вечность. А затем я очнулся в незнакомом месте, один, с этим клеймом на плече и с ощущением, что внутри меня что-то шевелится. Что-то, чему нет названия. — Ты никогда не пытался узнать, что с тобой произошло? — Пытался, — он криво улыбнулся. — Но те, кто мог что-то знать, либо мертвы, либо не хотели говорить. А те, кто пытался копаться в моей голове… — он замолчал, подбирая слово. — Скажем так, они быстро переставали пытаться. — Почему? — Потому что то, что сидит во мне, не любит, когда в него лезут. Корделия медленно кивнула, словно ставя галочку напротив невидимого пункта в мысленном списке. — Это объясняет реакцию на мою магию, — сказала она. — Моя сила — свет. Не в буквальном смысле, но по природе: сила жизни, роста, исцеления. А то, что в тебе, — тьма. Они столкнулись, и тьма проснулась. Как если бы кто-то зажёг факел в пещере, где столетиями спал слепой зверь. — Значит, ты меня разбудила, — он посмотрел на неё долгим взглядом, в котором смешались вызов, любопытство и что-то ещё — что-то, похожее на благодарность, странную и неуместную, как цветок посреди зимы. — Интересно, к чему это приведёт. — К чему-то грандиозному и катастрофическому, — предположила она. — Или к тому, что мы оба умрём. — Звучит как отличный план, — он взял с подноса чашку с чаем, который уже начал остывать, и поднёс к губам. — Давай так и сделаем. Я всегда хотел умереть грандиозно. — Ты неисправим. — Я знаю, — он отсалютовал ей чашкой и сделал глоток. — Но ты всё ещё здесь. Значит, тебе это нравится. Она не ответила — лишь покачала головой и вернулась к книгам, но в уголках её губ пряталась тень улыбки, которую она не собиралась ему показывать. За окном начал накрапывать дождь — мелкий, нудный, ноябрьский, тот самый, что просачивается сквозь любые стены и оседает в душе холодной сыростью. Вэлиан пил чай и смотрел на принцессу, склонившуюся над фолиантами, на её рыжие волосы, в которых запутался тусклый свет свечей, на её тонкие пальцы, перебиравшие пожелтевшие страницы, на сосредоточенную складку между бровей — и думал о том, что ни разу в жизни ему не было так страшно и так хорошо одновременно. Он не знал, кто он такой. Не знал, что за тварь живёт в его грудной клетке, свернувшись клубком где-то между сердцем и позвоночником. Не знал, сколько ему осталось — месяц до условленной казни, или вечность в качестве Сосуда Тени, или несколько коротких мгновений, пока тьма не поглотит его целиком. Но он знал, глядя на эту женщину с глазами цвета лесной чащи и характером, закалённым в трёхлетнем одиночестве, что хочет остаться рядом с ней — любой ценой, на любых условиях, пусть даже в качестве «недопса» и «головной боли». Она подняла голову, словно почувствовав его взгляд. — Ты пялишься, шут. — Я любуюсь, — поправил он. — Пялятся простолюдины. Я — профессионал. Я любуюсь. — И чем же ты любуешься? — Женщиной, которая только что сообщила мне, что во мне живёт Предвечный Мрак, и при этом продолжает сидеть со мной за одним столом. Ты либо очень храбрая, либо очень глупая. — Я ведьма, — она пожала плечами. — Это третий вариант. Дождь за окном усиливался, барабаня по стеклу с настойчивостью, обещавшей перерасти в бурю. В камине догорали поленья, отбрасывая на стены пляшущие тени — обычные, неживые, совсем не похожие на ту тьму, что пряталась в нём. И в этом островке тепла и света, затерянном посреди холодного, враждебного замка, два человека, которых судьба столкнула самым причудливым и жестоким образом, сидели друг напротив друга и молча пили остывший чай. До новолуния оставалось десять дней.