Визит

Глава 6. Визит Прошло ещё три дня — три бесконечно долгих, наполненных дождём и тишиной дня, в течение которых башня, казалось, съёжилась до размеров ореховой скорлупы, а мир за её стенами превратился в размытый акварельный набросок, на который кто-то пролил слишком много серой воды. Ноябрь вступил в свои права с той неумолимой, сырой окончательностью, какая свойственна только поздней осени в северных королевствах, — и каждое утро Корделия просыпалась под стук капель о подоконник, а каждую ночь засыпала под завывание ветра в печной трубе, напоминавшее голоса тех, кого она однажды не смогла защитить. Вэлиан продолжал приходить — с упорством, граничившим с одержимостью, и с наглостью, которая нисколько не уменьшилась после того, как она изучила его шрамы, перевязала его спину и невольно прикоснулась к тёмной тайне, дремавшей в нём, словно зверь в берлоге. Если что и изменилось за эти дни, так это оттенок их перепалок: они стали чуть менее ядовитыми и чуть более интимными, как будто невидимая стена между ними истончилась до толщины папиросной бумаги, но ни один из них пока не решался проткнуть её пальцем. Он всё так же называл её «моя принцесса» с интонацией, которая балансировала где-то на грани между фамильярностью ласкового любовника и дерзостью уличного мальчишки, а она всё так же отвечала ему колкостями, острыми, как осколки зеркала, в которое когда-то смотрелась её погибшая сестра, — но теперь в этих колкостях проскальзывало что-то похожее на нежность, если только Корделия вообще была способна на нежность после трёх лет одиночества и обвинений в убийстве. На восьмой день до новолуния размеренный ритм их заточения был нарушен самым бесцеремонным образом. Корделия стояла у книжного шкафа, перебирая фолианты в поисках упоминаний о Предвечном Мраке, когда тяжёлая дубовая дверь распахнулась без стука — но вошёл не Вэлиан. Вошёл стражник, которого она не видела прежде: высокий, широкоплечий, с гербом регента на нагруднике и с тем особенным выражением лица, какое бывает у людей, получивших приказ, который им не нравится, но который они обязаны выполнить. — Её высочество ожидают в тронном зале, — произнёс он деревянным голосом, глядя куда-то в стену над её плечом. — Регент желает видеть принцессу. Немедленно. Корделия медленно закрыла книгу, которую держала в руках, и положила её на стол — так, словно от этого движения зависело чьё-то спасение. — Регент не желал видеть меня три года, — сказала она, и её голос прозвучал ровно, как гладь замёрзшего озера, под которой, однако, угадывалось стремительное и опасное течение. — Что изменилось? — Мне не докладывали, Ваше Высочество, — стражник по-прежнему избегал смотреть ей в глаза, и это было красноречивее любых слов: он боялся. Не её — но того, что могло случиться, если он ослушается приказа. Или того, что могло случиться, если он его выполнит. — Я не пойду, — сказала она. — Простите, Ваше Высочество, но мне велено привести вас. Силой, если потребуется. В дверном проёме за спиной стражника возникла ещё одна фигура — знакомая, высокая, облачённая в неизменный лоскутный камзол, который сидел на широких плечах с той небрежной элегантностью, какая даётся только людям, никогда не знавшим портных, но знавшим цену хорошей ткани. — Проблемы, господа? — Вэлиан прислонился к дверному косяку и скрестил руки на груди, сверкая своей фирменной улыбкой, в которой наглость была смешана с угрозой в равных пропорциях. — Я пропустил вечеринку? Меня не пригласили? Обидно. Я так хорошо танцую. — Шут, — стражник обернулся к нему, и в его голосе прозвучало облегчение пополам с презрением, — тебя это не касается. Регент хочет видеть принцессу. — Регент хочет многого, — Вэлиан оттолкнулся от косяка и шагнул в комнату, небрежно, лениво, как кот, который только что заметил мышь и ещё не решил, стоит ли тратить на неё энергию. — Например, он хочет, чтобы северные лорды перестали бунтовать, чтобы налоги собирались вовремя и чтобы его новая любовница не находила седых волос в его бороде. Но, как видишь, не все желания сбываются. — У меня приказ. — У меня тоже, — Вэлиан остановился между стражником и Корделией, и хотя он не сделал ни одного угрожающего движения, что-то в его позе неуловимо изменилось: он больше не был шутом, развлекающим публику, — он был человеком, который провёл годы в кандалах и научился убивать раньше, чем научился читать. — Мой приказ — охранять принцессу. Развлекать. Заваривать ей чай. И, знаешь, я очень серьёзно отношусь к своим обязанностям. — Твой приказ — сломать её, — фыркнул стражник. — Детали, — отмахнулся Вэлиан. — Сломать, развлечь, заварить чай — всё это грани одного изысканного процесса. И процесс этот не предусматривает, чтобы какие-то грубые люди в железных доспехах хватали принцессу за руки и тащили её через весь замок, как мешок с репой. Стражник заколебался. Он переводил взгляд с шута на принцессу и обратно, и в его глазах читалась напряжённая работа мысли — той мысли, которая у людей его склада двигается медленно, но верно, как телега, запряжённая волами. — Я могу позвать подкрепление, — сказал он наконец. — Можешь, — согласился Вэлиан. — Но тогда регент узнает, что ты не справился с простейшим поручением — привести одну хрупкую девушку, которая к тому же три года не держала в руках ничего тяжелее чайной чашки. Как думаешь, он тебя похвалит? Тишина, повисшая в комнате, была плотной и осязаемой, как зимнее одеяло, под которым трудно дышать. Затем Корделия, всё это время молча наблюдавшая за происходящим, сделала шаг вперёд и положила ладонь на плечо Вэлиана — легчайшим, почти невесомым прикосновением, которое, однако, заставило его замереть, словно она прикоснулась не к ткани камзола, а к обнажённому нерву. — Я пойду, — сказала она тихо, но твёрдо. — Если регент хочет меня видеть, пусть смотрит. Я не доставлю ему удовольствия прятаться. — Принцесса… — начал было Вэлиан, но она перебила его: — Ты идёшь со мной. Ты мой шут. Моя тень. Моя, — она запнулась на долю секунды, подбирая слово, которое одновременно ужалило бы его и согрело, — головная боль. Ты не оставляешь меня. Помнишь? Он посмотрел на неё — долгим, оценивающим взглядом, в котором промелькнуло что-то, чего Корделия не ожидала увидеть. Не тревога. Не страх. А гордость — та особая, собственническая гордость, какую испытывает коллекционер, глядя на редкий экспонат, который он только что приобрёл и который оказался ещё более ценным, чем он предполагал. — Помню, — сказал он. — Тогда идём вместе, моя принцесса. Покажем регенту, что мы — лучший дуэт этого королевства. — Мы не дуэт, — возразила она, поправляя волосы перед тем, как выйти в коридор, где её уже ждали двое стражников и промозглый сквозняк, просачивавшийся сквозь щели в каменной кладке. — Мы — катастрофа. — Катастрофа — это тоже дуэт, — он подмигнул ей и шагнул следом, держась на положенном расстоянии в два шага, но каким-то образом умудряясь заполнять собой всё пространство вокруг неё. — Просто с плохими рецензиями. Они шли по коридорам замка, которые Корделия не видела три года, — и каждый поворот, каждая лестница, каждый гобелен на стене были одновременно и знакомыми до боли, и чужими, как будто она вернулась в дом своего детства и обнаружила, что кто-то переставил всю мебель и закрасил старые фрески. Замок изменился. Или изменилась она. Или и то, и другое, сплетённое воедино неумолимым временем, которое не щадит ни камней, ни людей. Стражники вели их через анфиладу холодных залов, где придворные, попадавшиеся навстречу, шарахались к стенам и провожали принцессу взглядами, полными страха, любопытства и того особого, брезгливого сочувствия, какое испытывают благополучные люди к тем, кто однажды оступился. Корделия не опускала глаз. Она держала спину прямой, подбородок — приподнятым, а руки — сложенными перед собой, и каждый её шаг звучал как хлопок закрываемой книги: окончательно, бесповоротно, с достоинством, которого не могли отнять ни заточение, ни клевета, ни три года одиночества. Вэлиан шёл позади неё, и его бубенцы позвякивали в тишине коридоров с какой-то вызывающей, почти кощунственной весёлостью, словно он шёл не на аудиенцию к тирану, а на праздничную ярмарку, где его ждали эль, танцы и восхищённые зрители. — Знаешь, — произнёс он вполголоса, наклонившись чуть ближе, чем позволяли правила приличия и её собственное третье правило, — я начинаю понимать, почему регент тебя боится. Ты идёшь по коридору как королева, которая временно потеряла свою корону, но совершенно уверена, что найдёт её в ближайшее время. Это пугает. И заводит. Одновременно. — Ты невыносим, — сказала она, не поворачивая головы, но в её голосе, к собственному удивлению, не было той льдистой резкости, на которую она рассчитывала. — Я знаю, — он улыбнулся, и стражник, шедший справа, покосился на него с откровенной неприязнью. — Но признайся: без меня этот поход был бы в тысячу раз скучнее. Ты бы шла, гордая и одинокая, а теперь идёшь гордая и с шутом. Это улучшение. — Сомнительное. — Все улучшения сомнительны, пока к ним не привыкнешь. Тронный зал встретил их холодом и полумраком — тем особенным, величественным полумраком, какой бывает только в помещениях, построенных для того, чтобы внушать трепет, а не для того, чтобы в них жить. Высокие стрельчатые окна пропускали скупой ноябрьский свет, который падал на каменный пол длинными косыми полосами, похожими на лезвия гигантских мечей. Вдоль стен стояли придворные — разряженные в бархат и шёлк, унизанные драгоценностями, как новогодние ёлки, — и их лица, обращённые к вошедшей принцессе, выражали сложную смесь эмоций, в которой преобладали страх и жадное, почти неприличное любопытство. Три года назад многие из этих людей кланялись ей, улыбались ей, целовали край её платья и желали долгих лет жизни. Теперь они смотрели на неё как на диковинного зверя, которого показывают за деньги: интересно, опасно, но подходить близко не хочется. На троне — её троне, троне её отца, троне, который по праву должен был принадлежать ей, — восседал регент. Он был именно таким, каким Корделия его запомнила: грузный, массивный, с лицом, напоминавшим перезрелую тыкву, и глазами-маслинами, в которых поблёскивал ум, холодный и цепкий, как стальной капкан. Годы у власти не сделали его ни стройнее, ни привлекательнее, но добавили ему той специфической самоуверенности, какую приобретают люди, слишком долго не слышавшие слова «нет». — Племянница, — произнёс он, и его голос, густой и маслянистый, прокатился по залу, как шар для боулинга. — Ты почтила нас своим присутствием. Три года — долгий срок. Я уж думал, ты забыла, как выглядит тронный зал. — Тронный зал трудно забыть, дядюшка, — Корделия остановилась ровно посередине зала, на том самом месте, где просители обычно преклоняли колени. Она не преклонила. — Здесь слишком много крыс. Они напоминают о себе. По рядам придворных пробежал шелест — не то смех, не то возмущение, не то и то, и другое, смешанное в коктейль, который никто не решался выпить до дна. Регент улыбнулся — одними губами, не глазами, — и откинулся на спинку трона, положив руки на подлокотники с видом человека, который слишком долго ждал этого момента и теперь намерен насладиться им в полной мере. — Остроумие, — сказал он. — Я вижу, заточение не лишило тебя языка. Жаль. Я надеялся, что ты станешь более… покладистой. — Вы надеялись, что я сломаюсь, — поправила она. — Но вы всегда были плохим стратегом, дядюшка. Вам говорил это ещё мой отец. Улыбка регента дрогнула — едва заметно, но Корделия увидела. И Вэлиан, стоявший за её спиной, тоже увидел, и где-то в глубине его голубых, нечеловечески ярких глаз промелькнуло хищное удовлетворение. — Твой отец был слабым королём, — сказал регент, и голос его стал жёстче. — Он не смог защитить собственную дочь. Не смог наказать убийцу другой. Он оставил после себя хаос, который я разгребал три года. Так что давай оставим воспоминания о твоём отце там, где им место, — в прошлом. Корделия ничего не ответила. Она стояла, прямая как свеча, и её молчание было более красноречивым, чем любые слова, — оно обвиняло, презирало и не прощало, и каждый человек в этом зале чувствовал это, как чувствуют приближение грозы по покалыванию в кончиках пальцев. — Я пригласил тебя сюда, — продолжил регент, явно раздражённый отсутствием реакции, — чтобы сообщить новость. Северные лорды, которые последние полгода доставляли мне определённые неудобства, наконец согласились на переговоры. Они прибудут в замок через две недели. — Поздравляю, — произнесла Корделия тоном, в котором поздравления было примерно столько же, сколько воды в пустыне. — Но я не понимаю, какое отношение это имеет ко мне. — Самое прямое, дорогая племянница. — Регент подался вперёд, и его глаза-маслины блеснули в полумраке зала. — Северные лорды всегда были лояльны твоему роду. Некоторые из них до сих пор считают тебя законной наследницей, несмотря на… досадный инцидент с твоей сестрой. Их предводитель, лорд Кайрен, выразил желание видеть тебя на переговорах. — Зачем? — Он хочет убедиться, что ты жива и с тобой хорошо обращаются. — Регент развёл руками с видом оскорблённой невинности. — Я, разумеется, заверил его, что с тобой всё в порядке. Но он настаивает. — И вы боитесь, что я расскажу ему правду, — сказала Корделия, и в её голосе прозвучала та особая, звенящая сталь, от которой у придворных, стоявших ближе всего, заметно побледнели лица. — Я не боюсь ничего, — отрезал регент. — Но я предпочитаю, чтобы переговоры прошли гладко. Поэтому ты будешь присутствовать на приёме. Ты будешь выглядеть соответственно своему статусу — платье, драгоценности, всё, что полагается принцессе. Ты будешь улыбаться и говорить, что с тобой обращаются хорошо. И ты не будешь упоминать ни о каких своих… ведьмовских делах. — А если я откажусь? — Тогда твой шут умрёт, — регент произнёс это буднично, так, словно речь шла о замене гардин в гостевой спальне. — Прямо здесь. Прямо сейчас. Я прикажу страже перерезать ему горло у твоих ног. Вэлиан, до этого момента молчаливо стоявший за спиной Корделии с видом человека, которого происходящее искренне забавляет, перестал улыбаться. Это не было резкой переменой — скорее его улыбка медленно угасла, как гаснет свеча, когда масло в ней заканчивается, оставляя после себя тлеющий фитиль и запах дыма. — Это низко даже для вас, — сказала Корделия, и её голос впервые за весь разговор дрогнул — едва заметно, на самой грани слышимости, но дрогнул. — Это политика, — регент пожал плечами. — А политика — грязное дело. Ты играешь по моим правилам, племянница, или твой ручной шут становится кормом для ворон. Выбирай. В зале повисла та особенная, звенящая тишина, какая наступает перед ударом грома, когда воздух уже сгустился до предела, но молния ещё не сорвалась с небес. Корделия чувствовала на себе взгляды — десятки, сотни взглядов, жадных, испуганных, любопытных, — и затылком ощущала присутствие Вэлиана, его молчание, которое было хуже любых слов. Она знала, что он сейчас думает. Он думал, что стал разменной монетой, инструментом, которым угрожают, и это было правдой — самой отвратительной, самой унизительной правдой, — но ещё он, возможно, думал о том, что она выберет. И она не знала, что ей делать с этим знанием. — Хорошо, — произнесла она наконец, и её голос прозвучал ровно, хотя внутри у неё всё кипело и пенилось, как море в шторм. — Я буду присутствовать на вашем приёме. Я буду улыбаться и носить платье. Но если с шутом что-нибудь случится — хоть один волосок упадёт с его головы, хоть одна царапина появится на его коже, — я обещаю вам, дядюшка, что переговоры закончатся так, как вы даже представить не можете. И лорд Кайрен узнает всё. Абсолютно всё. Регент несколько мгновений смотрел на неё — оценивающе, холодно, как мясник, прикидывающий, сколько мяса выйдет из туши, — затем кивнул. — Договорились. Стража, проводите принцессу обратно. И шута тоже. Пусть развлекает её. У него осталось не так много времени. Они шли обратно по тем же коридорам, но теперь всё было иначе: воздух между ними сгустился, наполнился невысказанными словами, которые жалили языки и царапали горло, но не хотели выходить наружу. Вэлиан молчал, и это молчание было таким непривычным, таким чуждым его натуре, что Корделия в конце концов не выдержала первой. — Ты злишься, — сказала она, когда дверь башни захлопнулась за ними и стражники остались снаружи. — Я не злюсь, — ответил он, и его голос был лёгким, почти беззаботным, но она уже научилась различать оттенки его лжи: эта была тонкой, как паутина, и такой же непрочной. — Я в восторге. Меня только что использовали как пешку в политической игре. Это новая ступень моей карьеры. Раньше я был просто смертником, а теперь я — разменная монета. — Ты не монета, — она смотрела на него, и её зелёные глаза потемнели до цвета хвои в сумерках. — А кто я, принцесса? — он повернулся к ней лицом, и в его голубых, неземных глазах больше не было ни веселья, ни наглости, ни той дурацкой улыбки, которая доводила её до бешенства и одновременно почему-то успокаивала. — Кто я такой? Шут, которого регент может убить в любой момент, просто чтобы досадить тебе? Сосуд Тени, который сам не знает, что за хрень в нём живёт? Или просто дурак, который слишком долго просидел в камере и забыл, что такое реальный мир? — Ты — человек, который остался за дверью в полнолуние, — сказала она тихо, но отчётливо, и каждое слово упало между ними, как камень в стоячую воду, расходясь кругами смысла. — Ты — человек, который не сдал меня регенту, хотя мог бы. Ты — человек, который сидел в коридоре с израненной спиной, потому что обещал. Этого достаточно. Этого более чем достаточно. Он долго смотрел на неё — и постепенно, очень медленно, как солнце, выглядывающее из-за туч после затяжного дождя, на его лицо возвращалась улыбка. Не та — не наглая, не показная, — а другая, более редкая, более ценная, которую она видела всего несколько раз и которую ещё не научилась расшифровывать. — Ты только что защищала меня перед регентом, — сказал он. — Ты рисковала своей позицией, своими планами, своей местью — всем, что у тебя есть, — ради меня. — Я защищала свой актив, — она отвернулась, но щёки предательски порозовели, и она знала, что он это видит. — Ты полезен. Ты завариваешь чай. Было бы глупо терять такого ценного шута. — Конечно, — он кивнул с серьёзным лицом, но глаза его смеялись. — Чай. Только чай. Никаких других причин. — Никаких, — подтвердила она. — Тогда я спокоен. Он снял камзол — тот самый, лоскутный, с бубенцами, — и бросил его на спинку кресла с небрежностью, которая граничила с фамильярностью. Затем, не спрашивая разрешения, он подошёл к окну, где дождь всё ещё барабанил по стеклу с монотонностью метронома, и опёрся ладонями о подоконник, глядя на серый, размытый мир внизу. — Неделя, — произнёс он задумчиво. — Через неделю — новолуние. А ещё через неделю после этого – приём. Что будет в новолуние? — Новолуние, — сказала Корделия, и это слово повисло в воздухе, как запах гари перед пожаром. — Новолуние, — повторил он, пробуя это слово на вкус. — Ты всё ещё не хочешь рассказывать мне, что это значит? — Нет. — Но ты расскажешь. Когда придёт время. — Когда придёт время, — она опустилась в кресло и взяла книгу, которую оставила на столе, — ты сам всё увидишь. Он кивнул — не удовлетворённо, но принимая. И когда дождь за окном наконец начал стихать, уступая место робким сумеркам, которые в ноябре наступают слишком рано и длятся слишком долго, в башне снова воцарилась тишина — но теперь в ней не было ни вражды, ни напряжения. Было что-то другое — хрупкое, новорождённое, не имеющее названия, — что-то, что росло между ними, как мох между камней, медленно, но неумолимо, не замечая ни времени, ни обстоятельств, ни того факта, что до новолуния оставалась всего неделя.