Ночь без луны

Глава 31. Ночь без луны День, предшествовавший новолунию, тянулся для Корделии с той особенной, вязкой медлительностью, какая бывает только перед неизбежным, — когда каждый час ощущается как вечность, а каждый удар сердца отдаётся в висках глухим, размеренным набатом, отсчитывающим последние мгновения тишины перед бурей. Она не выходила из своих покоев, не принимала посетителей, не подписывала указов — все дела были переданы Кайрену и лорду-канцлеру, которые, к их чести, справлялись с управлением королевством не хуже, а может быть, даже лучше, чем если бы Корделия стояла у них над душой. Замок, казалось, затаил дыхание вместе с ней: слуги говорили шёпотом, стражники несли караул с удвоенным усердием, а придворные дамы, ещё недавно щебетавшие о нарядах и балах, теперь ходили с озабоченными лицами, потому что весть о том, что королева готовится к очередному новолунию — и что на этот раз это новолуние может стать полем битвы, — разлетелась по замку с быстротой пожара в сухом лесу. Вэлиан не отходил от неё ни на шаг. Он был рядом с самого утра — сидел в кресле у камина, точил кинжалы (все четыре, плюс ещё один, который он где-то раздобыл и который, по его словам, был «особенным»), заваривал чай, рассказывал дурацкие истории, подслушанные в замке, и вообще вёл себя с той же назойливой, невыносимой, обожаемой манерой, которая когда-то доводила Корделию до бешенства, а теперь была единственным, что удерживало её от того, чтобы не скатиться в липкий, удушливый страх. Она сидела в своём кресле, закутавшись в плед и глядя на огонь, и молча слушала его голос — низкий, насмешливый, тёплый, — который был для неё сейчас якорем, единственной ниточкой, связывавшей её с реальностью, пока её собственная магия медленно, но неумолимо угасала, уступая место тому, что должно было прийти с закатом. — Знаешь, — произнёс он, откладывая кинжал и беря в руки яблоко, которое он начал резать с той же хирургической точностью, с какой делал всё, что касалось острых предметов, — я тут подумал: а что, если Морвейн не придёт? Что, если он просто пугает нас, а сам сидит где-то в своей тёмной норе и ждёт, пока мы сами себя изведём страхом? — Он придёт, — ответила Корделия, не отрывая взгляда от огня. — Я чувствую его. Не здесь, не в замке, но где-то близко. Он ждёт, пока я ослабею. Пока моя магия окончательно угаснет. Тогда он ударит. — Тогда мы встретим его, — Вэлиан отправил дольку яблока в рот и захрустел с тем же невозмутимым видом, с каким когда-то, в первые дни их знакомства, сидел в её башне и доедал её фрукты. — У меня есть план. — У тебя всегда есть план, — она наконец повернула голову и посмотрела на него. — Обычно ужасный. — Обычно эффективный, — поправил он. — На этот раз план простой: я не отхожу от тебя. Если Морвейн хочет добраться до тебя, ему придётся пройти через меня. А через меня пройти непросто — я скользкий. — Ты не скользкий. Ты наглый. — Это одно и то же, — он улыбнулся, и в его улыбке, как всегда, смешалось всё: наглость, нежность, вызов и обещание. — Кроме того, у меня есть кинжалы. И ещё один в сапоге. И, возможно, один в рукаве, но это сюрприз. — Ты невозможен. — Я знаю, — он протянул ей дольку яблока, и она взяла её, не глядя, чувствуя, как холодная, кисловатая мякоть касается её губ. — Но ты всё равно меня любишь. — Люблю, — согласилась она, и это слово, произнесённое в тишине её покоев, прозвучало так же естественно, как дыхание. Сумерки начали сгущаться рано — по-зимнему, стремительно, словно кто-то заливал небо чернилами, разбавленными водой, и с каждым часом, по мере того как свет за окном угасал, Корделия чувствовала, как её собственная сила уходит, вытекает, как вода из разбитого кувшина. Магия, которая в полнолуние горела в ней ярким, неукротимым пламенем, теперь съёживалась, сжималась до крошечной искры, дрожавшей где-то глубоко в груди, и с каждым ударом сердца эта искра становилась всё слабее и слабее. Боль ещё не началась — та самая, разрывающая, сводящая с ума боль, — но её предвестники уже были здесь: глухое нытьё в костях, свинцовая тяжесть в мышцах, холод, который не мог прогнать даже жарко горящий камин, и то особенное, тошнотворное ощущение, будто сама жизнь покидает её тело, медленно, неумолимо, как вода просачивается сквозь пальцы. Вэлиан, заметивший перемену раньше, чем она сама успела осознать её, перестал шутить. Он отложил кинжалы, пододвинул своё кресло ближе — но не вплотную, сохраняя то самое расстояние, которое было их молчаливым договором с самой первой ночи новолуния, — и посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом, в котором не было ни страха, ни жалости, только та особенная, спокойная готовность, с какой воин смотрит на приближающегося врага. — Я здесь, — сказал он тихо, и его голос, лишённый обычной насмешливости, прозвучал как обещание. — Я никуда не уйду. Но я помню правило, Корделия. Я не прикоснусь к тебе, пока ты сама не позволишь. Пока боль не уйдёт. Как в прошлый раз. — Спасибо, — выдохнула она, и в этом единственном слове было больше признательности, чем в иных длинных речах, потому что он помнил — он действительно помнил, — и это значило для неё больше, чем она могла выразить. А потом боль началась. Это было похоже на то, как если бы кто-то медленно, методично вытягивал из неё жилы — не физические, а те, что связывали её с магией, с жизнью, с самим мирозданием. Каждый вдох давался с трудом, каждый выдох обжигал горло, и знакомое зеленоватое свечение — тусклое, болезненное, совсем не похожее на то, что бывало в полнолуние, — начало проступать сквозь кожу, очерчивая вены на запястьях и висках. Она откинулась на спинку кресла, закрыв глаза и сжав зубы, чтобы не закричать, потому что крик отнимал слишком много сил, а силы ей ещё понадобятся. Вэлиан сидел рядом — не касаясь, потому что помнил её предупреждение, помнил, как она кричала «не трогай!» в ту первую ночь, помнил всё, что она рассказывала о проклятии, — и это знание жгло его изнутри сильнее, чем любая Тень, потому что всё, чего он хотел сейчас, — это обнять её, прижать к себе, забрать её боль, — но именно это погубило бы её. Его ладони, лежавшие на подлокотниках кресла, сжимались в кулаки с такой силой, что ногти оставляли следы на коже, но он не двигался. Не прикасался. Только говорил. — Я здесь, Корделия, — его голос, низкий и ровный, пробивался сквозь пелену агонии, как свет маяка сквозь шторм. — Я никуда не уйду. Слышишь? Я здесь. Ты не одна. Ты больше никогда не будешь одна. Она не отвечала — она не могла отвечать, её горло издавало только тот самый утробный, звериный стон, который он уже слышал однажды и который до сих пор преследовал его в кошмарах, — но он знал, что она слышит. Знал по тому, как её пальцы, скребущие по подлокотнику, на мгновение замирали, когда он произносил её имя. Знал по тому, как её дыхание, рваное и хриплое, чуть замедлялось, когда он начинал говорить. И он говорил. О море — о том самом южном море, которое они мечтали увидеть вместе, о волнах, набегающих на песок с тем самым звуком, похожим на дыхание мира, о чайках, кричащих, как сумасшедшие, о рассвете, который, как говорил старый моряк из его камеры смертников, был прекраснее всего на свете. О том, как они поедут туда вдвоём, когда всё закончится, — поедут без проклятий, без новолуний, без Морвейна, без теней, — и будут сидеть на берегу, пить мятный чай и считать волны. О том, как он впервые вошёл в её башню с мокрыми после дождя волосами и наглой улыбкой, думая, что его прислали сломать сломленную куклу, а нашёл женщину, которая смотрела на него так, будто это он был развлечением, а не она. О том, как она назвала его мышью, и о том, как он до сих пор считает это лучшим комплиментом в своей жизни. — Ты помнишь тот день? — спрашивал он, хотя знал, что она не ответит. — Ты сидела в кресле, в своём зелёном платье, и смотрела на меня так, будто я уже был виноват во всём, что ещё не сделал. И ты сказала: «Ты — мышь». Я тогда чуть не поперхнулся. Никто никогда не называл меня мышью. Крысой называли. Змеёй называли. Даже демоном называли — один особо впечатлительный стражник. Но мышью? Это было ново. И я подумал: вот эта женщина — она не боится меня. Она смотрит на меня и видит не шута, не наёмника, не смертника, а просто — мышь. И это было… освежающе. Её тело выгибалось дугой, из груди поднимался зелёный призрачный силуэт Изольды, и Корделия звала сестру по имени — тем самым сломанным, неузнаваемым голосом, который разрывал ему сердце каждый раз, когда он его слышал. Но он не отводил глаз. Не отшатывался. Не уходил. Он сидел рядом, на расстоянии вытянутой руки, и говорил, говорил, говорил, потому что это было единственное, что он мог сделать. — Ты сильнее этого, — произносил он сквозь её стоны. — Ты сильнее проклятия, сильнее боли, сильнее всего, что Морвейн может нам послать. Ты выжила в башне. Ты выжила после смерти сестры. Ты выжила после того, как тебя обвинили в убийстве, заточили, пытались сломать. Ты выдержишь и это. Слышишь меня, моя принцесса? Ты выдержишь. И она выдерживала. Минута за минутой. Час за часом. Призрак Изольды парил над ней, смотрел на неё с той же всепрощающей любовью, что и всегда, и медленно, очень медленно, втягивался обратно в её грудь, оставляя после себя лишь слабое, угасающее свечение. Судороги становились реже. Дыхание — ровнее. И наконец, когда за окном начало сереть, обещая скорый рассвет, боль ушла — так же внезапно, как и появилась, оставив Корделию обессиленной, бледной до синевы, но живой. И только тогда — только когда последняя судорога прошла, когда её пальцы перестали дрожать, когда её глаза, всё ещё подёрнутые дымкой, встретились с его глазами — Вэлиан медленно, очень медленно, словно спрашивая разрешения, протянул руку и коснулся её ладони. Так же, как в прошлый раз. На рассвете. Когда всё уже стихло. — Ты жив, — прошептала она, и в её голосе, слабом и хриплом, прозвучало удивление пополам с облегчением. — Ты здесь. — Я здесь, — подтвердил он, сжимая её пальцы с той же осторожной, почти благоговейной нежностью, что и в прошлое новолуние. — Я же говорил: меня нужно выносить. Она попыталась улыбнуться, но сил на улыбку не хватило. Однако её пальцы, холодные и слабые, чуть сжались в ответ на его прикосновение, и этого было достаточно. Вэлиан уже собирался подняться, чтобы принести ей воды, как вдруг почувствовал это. Холод. Не тот холод, что шёл от окна или от каменных стен, а другой — глубинный, могильный, какой бывает только в присутствии очень древней и очень злой магии. Тени в углах комнаты зашевелились, сгущаясь, приобретая форму, и воздух, ещё недавно тёплый от камина, стал ледяным, как дыхание склепа. Морвейн пришёл. Он возник не из двери, не из окна — он просто появился посреди комнаты, словно соткавшись из самой темноты, которая здесь, в ночь новолуния, была особенно густой и всепроникающей. Его фигура, высокая и зыбкая, состояла из клубящегося мрака, который постоянно менял очертания, не желая принимать окончательную форму, но глаза — два багровых угля, горящих в глубине капюшона, — смотрели на них с тем же холодным, оценивающим любопытством, что и на Алтаре. — Новолуние, — произнёс он, и его голос, низкий и шипящий, наполнил комнату, как дым наполняет горящее здание. — Ты слаба, королева. Твоя магия спит. Твоё тело измучено болью. Твой Хранитель устал. Самое время для разговора. Вэлиан мгновенно оказался на ногах, заслоняя Корделию, и его кинжал, выхваченный из-за пояса в одно движение, блеснул в багровом свете, исходившем от глаз Морвейна. — Мы уже говорили, — сказал он, и его голос прозвучал жёстко, как удар стали о сталь. — На Алтаре. Ты предложил сделку. Мы отказались. Что изменилось? — Изменилось то, что теперь она слаба, — Морвейн указал дымным пальцем на Корделию, которая, всё ещё полулёжа в кресле, смотрела на него из-под полуопущенных век с той же несломленной, упрямой гордостью, которая была её сутью. — Сейчас она не может защитить тебя, Сосуд. А ты не можешь защитить её — потому что ты занят тем, что защищаешь себя от своей собственной Тени, которая, я чувствую, стала сильнее после нашей последней встречи. Ты борешься с ней даже сейчас. Я слышу эту борьбу в твоём сердце. Вэлиан ничего не ответил, но Корделия заметила, как его плечи напряглись, а пальцы, сжимавшие кинжал, чуть дрогнули. Морвейн говорил правду. Тень внутри него действительно стала сильнее после Алтаря — и сейчас, в присутствии своего создателя, она рвалась наружу с удесятерённой силой, как зверь, почуявший запах хозяина. — Я пришёл предложить новую сделку, — продолжал Морвейн, и его голос стал мягче, вкрадчивее, обволакивающим, как дым, который просачивается под дверь и заполняет лёгкие, прежде чем ты успеваешь задержать дыхание. — Не ту, что на Алтаре. Ту я предлагал королеве. Теперь я предлагаю тебе, Сосуд. — Мне? — Вэлиан приподнял бровь, и в его голосе, несмотря на напряжение, промелькнула тень прежней насмешки. — Польщён. И что же ты предлагаешь? — Свободу, — ответил Морвейн. — Ты носишь во мне осколок моей силы — силу, которая делает тебя больше, чем человек. Но ты также носишь бремя. Тень, которая живёт в тебе, — она никогда не будет полностью твоей. Она всегда будет стремиться ко мне, всегда будет бороться с тобой, всегда будет напоминать о том, что ты — всего лишь Сосуд, временное хранилище для того, что тебе не принадлежит. Я могу освободить тебя. — Каким образом? — спросила Корделия, и её голос, хотя и слабый после новолуния, прозвучал с той же ледяной подозрительностью, с какой она когда-то разговаривала с регентом. — Я могу забрать Тень, — сказал Морвейн. — Не убивая его. Он останется жив. Он станет обычным человеком — смертным, без магии, без силы, без тьмы. Но он будет свободен. И ты, королева, тоже будешь свободна — потому что, если я заберу Тень добровольно, без борьбы, договор с твоим родом может быть пересмотрен. Я готов отпустить тебя. Без боли. Без страданий. Без дальнейшей платы. Повисла тишина — та самая, звенящая, которая всегда предшествует либо катастрофе, либо спасению. Корделия смотрела на Морвейна, и её мысли неслись бешеным галопом. Это было именно то, о чём она думала последние дни. Четвёртый путь. Компромисс. Лазейка в договоре. Но что-то в предложении Морвейна было неправильным. Что-то не сходилось. — Почему? — спросила она наконец. — Почему ты предлагаешь это сейчас? Почему не на Алтаре? Морвейн помедлил, и в его багровых глазах промелькнуло что-то похожее на… беспокойство? — Потому что время истекает, — ответил он. — Не только для вас. Для меня тоже. Тень, которая живёт в твоём Хранителе, — она самая сильная из всех осколков. Если я не получу её в этом столетии, она станет настолько независимой, что я уже не смогу её контролировать. А я не могу этого допустить. Лучше получить её добровольно, чем потерять навсегда. — Значит, ты боишься, — медленно произнёс Вэлиан, и в его голосе прозвучало то самое понимание, которое приходит, когда противник неожиданно раскрывает свою слабость. — Ты боишься, что я стану сильнее тебя. Что Тень выберет меня, а не тебя. — Я ничего не боюсь, — отрезал Морвейн, но его голос, до этого такой вкрадчивый, стал резче. — Я предлагаю вам выход. Соглашайтесь — или пеняйте на себя. — Мы не согласны, — сказала Корделия, и её голос, хотя и слабый, прозвучал с той же окончательностью, с какой она когда-то выносила приговор регенту. — Ты предлагаешь сделку от страха. А сделки, заключённые от страха, никогда не выполняются. Ты обманешь нас — так же, как обманул мою прародительницу. Мы найдём другой путь. Морвейн замер, и воздух в комнате стал ледяным. Его багровые глаза вспыхнули ярче, и на мгновение Корделии показалось, что он сейчас атакует — ударит всей своей древней, неизмеримой силой, сметая и её, и Вэлиана, и половину замка. Но вместо этого он медленно, очень медленно начал отступать, растворяясь в тенях, из которых появился. — Вы пожалеете, — произнёс он, и его голос, постепенно затихая, звучал уже как шёпот ветра в трубе. — Я дал вам шанс. Следующей ночью новолуния я не буду так милостив. И он исчез. Вэлиан стоял неподвижно ещё несколько мгновений, глядя на то место, где только что был Морвейн, затем медленно опустил кинжал и выдохнул — долгим, прерывистым выдохом, в котором смешались облегчение и тревога. — Он боится, — сказал он, поворачиваясь к Корделии. — Ты слышала? Он действительно боится. Тень становится сильнее. Она больше не подчиняется ему так, как раньше. — Это хорошо или плохо? — спросила она, всё ещё не в силах подняться с кресла. — Не знаю, — признался он, опускаясь на колени перед ней и беря её руки в свои — теперь, когда рассвет уже полностью вступил в свои права, когда боль ушла, когда прикосновение больше не угрожало ей. — Но это значит, что у нас есть шанс. Если Тень действительно выбирает меня, а не его, — значит, я могу стать сильнее. Достаточно сильным, чтобы защитить тебя. Достаточно сильным, чтобы однажды встретить его на равных. — Ты невозможен, — прошептала она, и её пальцы, всё ещё слабые, сжали его ладонь. — Я знаю, — он улыбнулся, и в его улыбке, несмотря на всё пережитое, была та самая наглость, которая когда-то доводила её до бешенства, а теперь была единственным, что дарило ей надежду. — Но ты сама сказала: я твоя головная боль. От головной боли не избавляются. К ней привыкают. За окнами королевских покоев ночь новолуния уступила место серому, пасмурному рассвету. Боль ушла. Магия начала медленно возвращаться. И где-то глубоко внутри Корделии зарождалась уверенность, что они на правильном пути. Четвёртый путь существовал. И они его найдут. Вместе.