Трещина

Глава 32. Трещина Несколько дней, последовавших за ночью новолуния, прошли для Корделии под знаком медленного, трудного восстановления — того самого, какое бывает после каждой встречи с проклятием, когда тело, измученное судорогами и болью, постепенно возвращается к жизни, а магия, дремавшая в новолуние, начинает пробуждаться, разливаясь по жилам теплом и светом. Она снова принимала послов, подписывала указы, председательствовала на заседаниях совета, и со стороны могло показаться, что всё вернулось на круги своя, что королева снова сильна и непоколебима, что ни Морвейн, ни проклятие, ни тени прошлого не властны над ней. Но те, кто знал её ближе — а таких было всего двое, и один из них никогда не отходил от неё дальше чем на несколько шагов, — замечали трещины. Их не было видно на поверхности, но они были там: в том, как она иногда замирала на полуслове, уставившись в одну точку; в том, как её пальцы, лежавшие на подлокотнике трона, вдруг сжимались в кулак; в том, как она вздрагивала от резких звуков, хотя раньше ни грохот падающего чайника, ни звон бубенцов, ни даже свист кинжалов не могли заставить её пошевелиться. Вэлиан видел всё это. Видел — и молчал, потому что понимал: ей нужно время. Время, чтобы переварить случившееся на Алтаре. Время, чтобы осмыслить слова Морвейна. Время, чтобы решить, что делать дальше. Он старался быть рядом, но не навязываться; поддерживать, но не душить заботой; шутить, но не переходить границу, за которой шутка становится раздражающей, а не успокаивающей. И первые несколько дней это работало. А потом перестало. Началось всё с мелочи — как всегда и начинаются самые серьёзные ссоры. Служанка, убиравшая покои Корделии, неосторожно смахнула со стола книгу — ту самую, украденную, с птицей на обложке, — и несколько страниц, и без того ветхих, надорвались. Когда Вэлиан вечером зашёл к ней, она сидела у камина, держа книгу в руках и глядя на неё с выражением, которое он не мог расшифровать, — не гнев, не печаль, а что-то гораздо более глубокое и опасное. — Я поговорю со служанкой, — сказал он, присаживаясь в кресло напротив. — Если хочешь, могу сам её выпороть. У меня, знаешь ли, большой опыт в получении порки — пора применить его с другой стороны. — Не нужно, — ответила она, не поднимая глаз. — Это просто книга. — Это не просто книга, — возразил он мягко. — Это та книга, которую я украл для тебя. Та, с которой всё началось. Или почти всё. Я помню, как ты смотрела на неё, когда развернула холстину, — так, будто я подарил тебе не сборник легенд, а по меньшей мере луну с неба. — Луну с неба, — повторила она, и в её голосе промелькнула странная, горькая интонация, какой он никогда не слышал прежде. — Луну. Ту самую, которая каждое новолуние убивает меня. Ту самую, в полнолуние которой я теряю контроль. Ту самую, из-за которой Морвейн имеет власть над моим родом. Да, Вэлиан, луна — это прекрасный подарок. Он нахмурился. Что-то в её тоне было неправильным. Не просто усталость после новолуния — та усталость проходила через несколько дней, сменяясь обычной, сухой иронией. Сейчас в её голосе звучало что-то другое — тёмное, почти враждебное. — Я не хотел тебя расстроить, — сказал он осторожно, как человек, ступающий по тонкому льду. — Я просто хотел напомнить, что эта книга важна для нас. Для меня. Для того, что между нами. — Для того, что между нами, — она наконец подняла глаза, и он увидел в них то, от чего у него перехватило дыхание. Не боль. Не гнев. А пустоту — ту самую, какая бывает у людей, которые слишком долго сдерживали то, что должно было выплеснуться наружу, и теперь уже не могут сдерживать. — А что между нами, Вэлиан? Что именно? Он замер. Вопрос был задан так, словно она действительно не знала ответа, — и это пугало больше, чем любые угрозы Морвейна. — Я думал, мы уже выяснили это, — произнёс он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. — Ты и я. Мы вместе. Мы любим друг друга. Мы прошли через ад, и мы всё ещё здесь. — Мы вместе, — повторила она, и на её губах появилась улыбка — не та, что он любил, а другая, кривая и горькая. — Мы вместе, и ты каждое полнолуние рискуешь жизнью, чтобы успокоить мою магию. Мы вместе, и ты каждое новолуние сидишь рядом и смотришь, как я корчусь от боли, не в силах помочь. Мы вместе, и ты готов отдать свою жизнь, чтобы уничтожить Тень, — и даже не спрашиваешь меня, хочу ли я этого. — Потому что это мой выбор, — ответил он, и в его голосе прорезалась та самая сталь, которая всегда появлялась, когда речь заходила о действительно важных вещах. — Я не спрашиваю тебя, потому что ответ очевиден. Ты бы запретила мне. Ты бы сказала, что не примешь такую жертву. — Разумеется, я бы запретила! — она встала с кресла так резко, что книга, лежавшая у неё на коленях, упала на пол с глухим стуком. — Ты думаешь, я хочу жить, зная, что ты умер ради меня? Ты думаешь, я смогу просыпаться каждое утро, смотреть на свою корону и помнить, что она куплена ценой твоей крови? — А ты думаешь, я смогу жить, зная, что ты умираешь каждое новолуние, хотя я мог бы остановить это? — он тоже встал, и теперь они стояли друг напротив друга, разделённые не расстоянием — расстояния между ними почти не было, — а чем-то гораздо более серьёзным: стеной, которая росла между ними с каждой секундой, с каждым словом, с каждым ударом сердца. — Это другое! — её голос, обычно такой сдержанный, сорвался на крик. — Это моё проклятие. Моя боль. Моя ноша. Ты не имеешь права решать за меня! — А ты имеешь право решать за меня? — он шагнул вперёд, и его глаза, голубые и нечеловечески яркие, вспыхнули тем самым светом, который всегда предвещал пробуждение Тени. — Ты хочешь, чтобы я стоял в стороне и смотрел, как ты страдаешь? Чтобы я ничего не делал, пока ты медленно угасаешь, как твоя мать? Ты правда думаешь, что я на это способен? — Я думаю, что ты не понимаешь! — она вскинула руки, и магия — та самая, что ещё не до конца восстановилась после новолуния, — выплеснулась из её пальцев зелёной волной, ударив в стену рядом с ним и оставив на камнях обугленный след. — Ты говоришь о жертве так, будто это что-то благородное! Но это не благородство, Вэлиан! Это бегство! Ты хочешь умереть, потому что боишься жить! Боишься, что Тень поглотит тебя! Боишься, что однажды ты проснёшься и перестанешь быть собой! И ты ищешь повод, чтобы уйти красиво, — а я не дам тебе этого повода! Тишина, которая последовала за её словами, была такой тяжёлой, что, казалось, её можно резать ножом. Вэлиан стоял неподвижно, и его лицо, освещённое неровным светом камина, застыло в выражении, которое она не могла прочитать, — и это пугало её больше, чем его гнев, больше, чем его Тень, больше, чем всё, что она видела прежде. — Ты правда так думаешь? — произнёс он наконец, и его голос прозвучал глухо, как будто шёл из-под земли. — Что я хочу умереть? — Я не знаю, что ты хочешь! — она прижала ладони к вискам, и её плечи дрожали. — Я не знаю, кто ты! Ты говоришь, что любишь меня, но ты готов бросить меня одну — здесь, с этим проклятием, с этой короной, с этим чёртовым королевством, которое душит меня каждый день! Ты думаешь, мне нужна твоя жертва? Мне нужен ты! Живой! Рядом! А не мёртвый герой, которого я буду оплакивать до конца своих дней! — Я не хочу умирать, — сказал он, и в его голосе впервые за весь разговор промелькнула уязвимость — та самая, которую он так редко показывал и которую она видела всего несколько раз за всё время их знакомства. — Я хочу жить. С тобой. Но я также хочу, чтобы ты жила. И если для этого нужно уничтожить Тень — я сделаю это. Не потому, что я герой. Не потому, что я ищу красивую смерть. А потому, что ты — единственное, что имеет для меня значение. И если я потеряю тебя, моя жизнь не будет стоить ничего, независимо от того, жив я или мёртв. — Тогда почему ты не спрашиваешь меня? — она шагнула к нему, и её глаза, зелёные и горящие, были полны слёз, которые она не позволяла себе пролить. — Почему ты не говоришь со мной, вместо того чтобы решать всё в одиночку? Почему ты думаешь, что твоя жертва — это то, что мне нужно? — Потому что я не знаю, что ещё могу тебе дать! — его голос сорвался, и эхо разнесло его слова по покоям, как удар грома. — Я не лорд. Не принц. Не маг. Я — бывший шут, бывший смертник, Сосуд Тени, у которого нет ничего, кроме кинжалов и любви к тебе! И эта любовь — единственное, что я могу тебе предложить! Единственное, чем я могу тебя защитить! Если я отниму у себя это — что останется? Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша, и между ними, в пространстве, которое ещё недавно было наполнено теплом и пониманием, теперь лежала пропасть — глубокая, тёмная и, казалось, непреодолимая. Корделия смотрела на него и видела не того наглого шута, что когда-то ворвался в её башню с мокрыми кудрями и дерзкой улыбкой, а измученного, отчаявшегося человека, который нёс на своих плечах ношу, сравнимую по тяжести с её собственной, и который не знал иного способа любить, кроме как жертвовать собой. И она понимала его. Понимала — и от этого было только больнее. — Ты невозможен, — прошептала она, и в этих словах, ставших их личным кодом, сейчас не было ни нежности, ни тепла. Только горечь и бесконечная, разрывающая сердце усталость. — Ты невозможен, Вэлиан. — Я знаю, — ответил он, и в его голосе тоже не было тепла. — Ты повторяешь это каждый день. Может быть, тебе стоит найти кого-то более возможного. Кого-то, кто не будет принимать решения за твоей спиной. Кого-то, кто не носит в себе тьму. Кого-то, кто… — Замолчи, — перебила она, и её голос дрожал. — Просто замолчи. — Как прикажешь, Ваше Величество, — он отвесил поклон — тот самый, издевательский, с которого началось их знакомство, — и, не говоря больше ни слова, развернулся и вышел из комнаты. Дверь закрылась за ним с глухим, окончательным стуком, и Корделия осталась одна. Она стояла посреди покоев, глядя на дверь, за которой только что скрылся человек, которого она любила больше всего на свете, — и чувствовала, как внутри неё что-то трескается. Не проклятие. Не магия. Что-то другое. Что-то, что она считала нерушимым. И впервые с тех пор, как они встретились, она не знала, сможет ли это склеить. Корделия не спала в ту ночь — она сидела в кресле у догорающего камина, закутавшись в плед, который всё ещё хранил его запах, и прокручивала в голове их разговор снова и снова, как заезженную пластинку, пытаясь понять, в какой момент всё пошло не так. Её слова. Его слова. Её гнев. Его гнев. Её страх. Его страх. Они оба были правы — и оба неправы. Они оба любили друг друга — и оба не знали, как эту любовь сохранить, не разрушив себя. Она думала о том, что он сказал: «Я не знаю, что ещё могу тебе дать». И от этих слов у неё разрывалось сердце, потому что она никогда не требовала от него даров, никогда не ждала жертв, никогда не хотела, чтобы он доказывал свою любовь ценой собственной жизни. Но он не знал этого. Он не верил в это. Он, прошедший через соляные копи, камеру смертников, плети регента, — он привык платить за всё самую высокую цену, и теперь, когда речь зашла о её спасении, он просто не мог представить иного способа. А она не могла принять его жертву. И в этом было их главное противоречие — то, которое рано или поздно должно было выйти наружу. Вэлиан тоже не спал. Он сидел в своей комнате — той самой, что находилась в двух шагах от её покоев, — и смотрел на кинжал, который лежал у него на коленях. Тот самый кинжал, которым он когда-то очертил её силуэт на стене башни. Ему казалось, что это было в другой жизни — когда он был просто шутом, а она просто узницей, и их игра была всего лишь игрой. Теперь игра стала реальностью, а реальность оказалась гораздо сложнее, чем он предполагал. Он думал о том, что она сказала: «Ты хочешь умереть, потому что боишься жить». И от этих слов у него до сих пор что-то ныло в груди, потому что она попала в точку. Он действительно боялся. Боялся, что Тень однажды поглотит его. Боялся, что Морвейн окажется сильнее. Боялся, что однажды он проснётся и не узнает себя в зеркале. И где-то в самой тёмной глубине его души пряталась мысль, которую он никогда не осмеливался озвучить даже себе: может быть, лучше умереть собой, чем жить чудовищем. Но он не хотел умирать. Он хотел жить — с ней, ради неё, для неё. И именно поэтому он был готов умереть. Парадокс, который она не могла принять. Он смотрел на кинжал и думал о том, что будет дальше. Они поссорились — серьёзно, как никогда прежде. Она выгнала его — или он ушёл сам, что, по сути, одно и то же. И теперь он не знал, сможет ли вернуться. Не знал, захочет ли она его видеть. Не знал, есть ли у них будущее — или всё, что между ними было, рассыпалось в прах за один вечер. Но одно он знал точно: он не отступится. Даже если она будет гнать его. Даже если она будет кричать. Даже если она скажет, что больше не любит его. Он всё равно будет рядом — потому что он обещал. Потому что он любил её. Потому что он был её тенью, а тени не уходят, даже когда свет гаснет. Утро наступило серое и тихое — такое, каким оно бывает после сильной ссоры, когда воздух всё ещё звенит от недосказанных слов, а каждый звук кажется громче обычного. Корделия вышла к завтраку с лицом, на котором не было ни следа вчерашних слёз, — она снова была королевой, собранной и неприступной, как ледяная статуя. Но те, кто знал её, видели: лёд стал тоньше. И трещина, пробежавшая по нему, ещё не затянулась. Вэлиан не пришёл на завтрак. Впервые за всё время, что они были вместе, его место за столом пустовало. Корделия старалась не смотреть на пустой стул, но её взгляд то и дело возвращался к нему, и каждый раз она чувствовала, как внутри что-то сжимается. — Ваше Величество, — обратился к ней лорд-канцлер, когда завтрак подходил к концу, — лорд Эйрик просит аудиенции. У него есть предложение, которое, по его словам, не терпит отлагательств. — Пусть войдёт, — ответила она, радуясь возможности отвлечься. Лорд Эйрик вошёл в зал с тем же суровым, непроницаемым видом, что и всегда, но в его глазах Корделия заметила странный блеск — не то тревогу, не то предвкушение. — Ваше Величество, — начал он, отвешивая поклон, — я пришёл к вам с предложением, которое, надеюсь, поможет укрепить ваше положение. Моя племянница, леди Алисия, достигла брачного возраста. Она красива, образованна и, что немаловажно, обладает магическими способностями, которые могут быть полезны короне. Я предлагаю заключить союз между вашим родом и моим — через брак. Корделия нахмурилась. — Вы же знаете, лорд Эйрик, что я не намерена выходить замуж. Ни за вашего племянника, ни за кого-либо ещё. — Я говорю не о вас, Ваше Величество, — Эйрик чуть заметно улыбнулся. — Я говорю о вашем Хранителе Тени. Если он женится на моей племяннице, это укрепит его положение при дворе, даст ему земли, титул и союзников. И, разумеется, это развеет слухи о его… неподобающей близости к короне. Тишина, повисшая после его слов, была такой тяжёлой, что, казалось, её можно резать ножом. Корделия смотрела на лорда Эйрика, и её пальцы, лежавшие на подлокотнике трона, сжимались всё сильнее и сильнее. Она понимала, что это разумное предложение — с политической точки зрения. Понимала, что Эйрик не хотел её оскорбить. Но что-то внутри неё — то самое, что вчера выплеснулось магией в стену, — закипало с новой силой. — Хранитель Тени, — произнесла она ледяным тоном, — не является моей собственностью. Он волен принимать решения сам. Но я передам ему ваше предложение, лорд Эйрик. — Благодарю, Ваше Величество, — он поклонился и вышел. А Корделия осталась сидеть на троне, глядя в одну точку и чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле. Мысль о том, что Вэлиан может жениться на другой — пусть даже по политическим причинам, пусть даже без любви, — обожгла её сильнее, чем любое проклятие. И она поняла, что их вчерашняя ссора — это только начало. Что настоящий разговор ещё впереди. И что он будет самым трудным в её жизни.