Невеста

Глава 35. Невеста Леди Алисия прибыла в замок через три дня — и прибыла с той скромной, почти незаметной грацией, какая бывает только у людей, которые не нуждаются в том, чтобы их прибытие сопровождалось фанфарами, потому что они и так знают себе цену. Она была именно такой, какой её описывали придворные дамы: невысокая, стройная, с пепельными волосами, уложенными в простую, но изящную причёску, и серыми глазами, которые смотрели на мир с тем особенным, спокойным любопытством, какое бывает у человека, привыкшего читать чужие сны и не удивляться тому, что он там видит. Она была магом — не ведьмой в том смысле, в каком ведьмой была Корделия, а скорее прорицательницей, сновидицей, одной из тех редких женщин, чей дар заключался не в исцелении и не в разрушении, а в проникновении в тайны человеческого подсознания. И, глядя на неё, Корделия с болезненной, ревнивой ясностью поняла, что эта женщина идеально подходит для той роли, которую ей уготовил лорд Эйрик: она была красива, но не вызывающе; умна, но не высокомерна; магически одарена, но не опасна. Идеальная невеста для человека, которому нужно положение, а не любовь. Вэлиан встретил её во дворе — по долгу службы, как Хранитель Тени, — и Корделия, наблюдавшая за этой встречей из окна своих покоев, видела, как леди Алисия улыбнулась ему той особенной, мягкой улыбкой, с какой женщина улыбается мужчине, которого находит привлекательным. И она видела, как Вэлиан ответил ей вежливым, но холодным поклоном, в котором не было ни капли того тепла, что он когда-то дарил ей. Это должно было бы утешить Корделию. Но вместо этого она почувствовала, как внутри всё сжимается от тоски. Последующие дни превратились для неё в пытку — ту самую, медленную, изощрённую пытку, когда ты вынужден наблюдать за тем, как другой человек занимает твоё место, и не иметь возможности ничего изменить. Леди Алисия была везде. Она сопровождала лорда Эйрика на заседания совета; она гуляла по оранжерее, где когда-то Корделия и Вэлиан пили мятный чай; она сидела в библиотеке, листая те самые книги, которые они вместе изучали в поисках ответов. И каждый раз, когда Корделия видела её — а видела она её часто, потому что леди Алисия, казалось, искренне стремилась быть полезной, — она чувствовала, как внутри неё что-то сжимается в тугой, болезненный комок. Но хуже всего было то, что Алисия действительно понравилась Вэлиану — не как женщина, нет, тут Корделия была уверена, что его сердце остаётся холодным, — а как человек. Она была умна. Она была ненавязчива. Она не пыталась флиртовать с ним открыто, но её внимание проявлялось в мелочах: в том, как она ставила перед ним чашку чая, прежде чем он успевал попросить; в том, как она находила в библиотеке именно ту книгу, которую он искал; в том, как она задавала ему вопросы о Тени — не из страха, а из искреннего, научного интереса, — и слушала его ответы, не перебивая. — Она тебе нравится, — сказала Корделия однажды вечером, встретив его в коридоре после очередного заседания. Это был не вопрос — это была констатация, произнесённая с той же холодной, безразличной интонацией, с какой она теперь разговаривала с ним всегда. — Она неглупа, — ответил он, не глядя на неё. — И не пытается меня соблазнить. Это приятное разнообразие после леди Сильвен. — Ты мог бы быть счастлив с ней, — продолжала Корделия, и каждое слово давалось ей так, словно она глотала осколки стекла. — У вас могла бы быть нормальная жизнь. Без проклятий, без Морвейна, без теней. — Ты опять это делаешь, — он наконец посмотрел на неё, и в его глазах она увидела ту же боль, что испытывала сама, но также и что-то ещё — раздражение, усталость, обиду. — Ты опять решаешь за меня. Сначала ты сказала, что я должен жениться на ней ради политики. Теперь ты говоришь, что я мог бы быть счастлив с ней. Что дальше? Ты выберешь имя для нашего первенца? — Я просто констатирую факт, — она вскинула голову, и её голос зазвенел льдом. — Нет, — он шагнул ближе, и в его голосе, низком и яростном, прозвучала та же сталь, что и во время их ссоры, — ты пытаешься облегчить себе чувство вины. Ты разорвала то, что было между нами, потому что тебе было страшно. А теперь ты хочешь, чтобы я был счастлив с другой, чтобы ты могла сказать себе: «Вот видишь, я была права. Так лучше для всех». Но это не так, Корделия. Это не лучше. Это просто больно. Нам обоим. — Ты думаешь, мне не больно? — она сорвалась на крик, и её голос эхом разнёсся по пустому коридору. — Ты думаешь, я не умираю каждый раз, когда вижу её рядом с тобой? Когда вижу, как она подаёт тебе чай, как она смеётся над твоими шутками, как она смотрит на тебя своими серыми глазами, в которых нет ни страха, ни проклятия, ничего, что могло бы тебя погубить? Ты думаешь, я не хочу быть на её месте? Но я не могу! Я — королева! Я — проклятая! Я — всё то, что ты должен оставить позади, чтобы выжить! — Я не хочу оставлять тебя позади! — он схватил её за плечи, и это прикосновение, первое за много дней, обожгло их обоих. — Я никогда не хотел! Но ты сама вытолкнула меня. Ты сама сказала: «Нас нет». Ты сама отдала меня ей. Они стояли так — он держал её за плечи, она смотрела на него снизу вверх заплаканными глазами, — и между ними, в пространстве нескольких дюймов, пульсировало всё, что они не могли высказать словами. Любовь. Боль. Страх. Гнев. И что-то ещё — что-то, что не умирало, несмотря ни на что. — Я не хотела этого, — прошептала она. — Я не хотела, чтобы так вышло. — Я знаю, — ответил он, и его голос, всё ещё твёрдый, стал чуть мягче. — Но уже поздно. Помолвка объявлена. Свадьба через две недели. Я не могу разорвать её — это будет оскорблением для Эйрика, для всего северного союза. Ты сама загнала нас в эту ловушку. — Я знаю, — она закрыла глаза, и по её щекам потекли слёзы. — Я знаю. Он отпустил её плечи — медленно, неохотно, словно каждое движение давалось ему с трудом, — и отступил на шаг. — Я женюсь на ней, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, как будто из-под земли. — Потому что это нужно королевству. Потому что это нужно тебе. Но я никогда не буду любить её. Я никогда не буду смотреть на неё так, как смотрю на тебя. И я никогда не перестану любить тебя, даже если ты сама этого хочешь. — Я не хочу, — прошептала она. — Тогда зачем ты это сделала? Она не ответила. Она не знала ответа. Вернее, знала, но не могла произнести его вслух — потому что ответ был в том, что она боялась. Боялась потерять его. Боялась, что он умрёт из-за неё. И этот страх заставил её совершить самую большую ошибку в своей жизни. Он постоял ещё мгновение, глядя на неё, — затем развернулся и ушёл, оставив её одну в тёмном коридоре. Следующие дни тянулись для Корделии как в тумане. Она выполняла свои обязанности — подписывала указы, принимала послов, заседала в совете, — но всё это происходило словно не с ней, а с какой-то другой женщиной, которая носила её лицо и говорила её голосом. Настоящая Корделия была где-то глубоко внутри, свернувшись в клубок, и не хотела выходить наружу. Леди Алисия между тем всё больше осваивалась в замке. Она была неизменно вежлива с Корделией — с той особенной, чуть отстранённой вежливостью, какая бывает у людей, которые чувствуют чужую боль, но не знают, как на неё реагировать. Однажды она даже попыталась заговорить с Корделией наедине — догнала её в библиотеке, где королева просматривала старые фолианты в поисках хоть какого-то упоминания о четвёртом пути, и, поколебавшись, произнесла: — Ваше Величество, я знаю, что вы, должно быть, думаете обо мне. Я знаю о вас и о Хранителе. Вернее, я знаю, что между вами было что-то… важное. Корделия подняла голову и посмотрела на неё. Алисия не выглядела злорадной. Она выглядела скорее смущённой — как человек, который оказался втянутым в чужую драму и не знает, как из неё выбраться. — Это не ваша забота, леди Алисия, — ответила Корделия ледяным тоном. — Простите, — Алисия прикусила губу. — Я не хотела лезть не в своё дело. Просто… он очень страдает. Я вижу это. Он старается быть вежливым со мной, но я чувствую, что его мысли где-то далеко. И я знаю, что он никогда не полюбит меня так, как любит вас. — Он вам это сказал? — Нет, — Алисия покачала головой. — Но я вижу сны. Иногда — чужие. И в его снах всегда вы. Корделия ничего не ответила, но её сердце пропустило удар. Она отвернулась к книге, давая понять, что разговор окончен, и Алисия, ещё раз извинившись, вышла. Но её слова остались — и теперь, когда Корделия смотрела на Вэлиана через зал совета или встречала его в коридоре, она знала: он всё ещё любит её. И от этого было только больнее. Подготовка к свадьбе шла полным ходом. Замок украшали гирляндами из еловых лап и белыми лентами — цвета дома Эшфордов, — и всюду царила та особенная, праздничная суета, какая бывает только перед большими событиями. Но для Корделии эта суета была лишь напоминанием о том, что она своими руками разрушила единственное хорошее, что было в её жизни. И когда настал день, когда Вэлиан и леди Алисия должны были обменяться клятвами в тронном зале перед лицом всего двора, Корделия стояла у окна в своих покоях, одетая в траурное чёрное платье, и смотрела на снег за окном. Она не пошла на церемонию. Не могла. А в тронном зале Вэлиан, стоя перед алтарём и глядя на приближающуюся к нему невесту, чувствовал, как Тень внутри него воет от тоски — так громко, что заглушает все молитвы и все клятвы. Он произносил слова, которые от него требовали, — «я, Вэлиан, беру тебя, Алисия, в законные жёны», — но его глаза, голубые и яркие, смотрели не на невесту. Они смотрели на пустое место в первом ряду, где должна была стоять Корделия. И когда священник объявил их мужем и женой, он не почувствовал ничего. Только пустоту. И холод. И бесконечную, разрывающую сердце тоску. Поздним вечером, когда пир ещё продолжался, а гости танцевали и поднимали кубки за здоровье молодожёнов, Вэлиан стоял на балконе, глядя на снег, который снова начинал падать. Он думал о Корделии. О том, как она назвала его мышью в их первую встречу. О том, как она впервые поцеловала его в тронном зале. О том, как она кричала на него три дня назад — и как в её глазах, полных слёз, он видел не ненависть, а любовь, которую она пыталась похоронить. — Ты скучаешь по ней, — раздался голос за его спиной. Он обернулся. Алисия стояла в дверях балкона, закутанная в меховую накидку, и смотрела на него с тем же спокойным, понимающим выражением, что и всегда. — Это так очевидно? — спросил он. — Только для того, кто умеет читать сны, — она подошла ближе и встала рядом. — Я знаю, что ты не любишь меня. Я знаю, что ты согласился на этот брак только ради неё. И я не виню тебя. — Ты заслуживаешь большего, — сказал он, глядя в снежную даль. — Возможно, — она чуть улыбнулась. — Но пока что у меня есть муж, который не будет мне докучать. И положение, которое позволит мне заниматься моими исследованиями. И возможность помочь королеве — потому что, в конце концов, я тоже маг, и мне небезразлично, что Морвейн угрожает всем нам. Может быть, этого достаточно. — Ты удивительная женщина, — произнёс он, и в его голосе прозвучало искреннее уважение. — Я знаю, — она улыбнулась шире. — Но ты всё равно любишь другую. И я не буду стоять у вас на пути. — Ты не можешь ничего изменить, — он покачал головой. — Она сама сделала этот выбор. — Ты в этом уверен? — спросила Алисия и, не дожидаясь ответа, ушла обратно в зал. Вэлиан остался на балконе один, глядя на снег и думая о том, что где-то там, в своих покоях, Корделия, возможно, тоже стоит у окна. И думает о нём. И ненавидит себя за то, что сделала. И любит его — всё ещё любит, несмотря ни на что. И он понял, что должен поговорить с ней. Не сейчас — сейчас слишком рано, рана ещё слишком свежа. Но когда-нибудь. Когда боль утихнет. Когда они оба будут готовы. Если они когда-нибудь будут готовы.

***

Она не пошла на церемонию. Не могла. И теперь, часы спустя, она всё ещё стояла у того же окна, хотя ноги затекли, а чай, который она даже не попробовала, давно остыл. За окном ничего не изменилось — всё тот же снег, всё те же звёзды, всё то же равнодушное, вечное небо, которому не было дела до того, что у неё разрывается сердце. Где-то там, в тронном зале, который она покинула много часов назад, всё ещё гремел пир. Она слышала отголоски музыки, доносившиеся сквозь каменные стены, — весёлые, пьяные, совершенно неуместные звуки, от которых хотелось зажать уши и закричать. Она представляла себе, как это происходит. Как Вэлиан стоит перед алтарём в том самом тёмно-зелёном дублете, который она подарила ему перед коронацией, — потому что других у него не было, и она с болезненной ясностью понимала, что он, скорее всего, так и не переоделся, — и произносит слова клятвы, глядя на женщину с пепельными волосами и серыми глазами. Как священник объявляет их мужем и женой. Как придворные аплодируют и поднимают кубки. Как леди Алисия улыбается ему той самой мягкой, понимающей улыбкой, с какой она делала всё в этой жизни. Она представляла себе всё это — и не могла заплакать. Слёзы кончились ещё вчера, когда она поняла, что обратного пути нет. Теперь внутри была только пустота — глубокая, бездонная, как колодец, в который она сама себя столкнула. В дверь постучали — тихо, почти робко, — и Корделия, не оборачиваясь, произнесла: — Я же сказала: меня не беспокоить. — Простите, Ваше Величество, — раздался голос Изабель, — но я подумала, что вы, возможно, захотите знать. Корделия медленно обернулась. Изабель стояла на пороге, всё ещё в том же сером платье, в котором была на церемонии, и её лицо выражало ту особую, сочувственную тревогу, какую испытывает человек, которому приходится сообщать дурные вести. — Знать что? — спросила Корделия, и её голос прозвучал хрипло, как после долгого крика. — Церемония завершилась, — сказала Изабель. — Они муж и жена. Пир продолжается. Хранитель… лорд Вэлиан, — она запнулась, поправляя себя, потому что теперь у него был титул, — покинул зал почти сразу после того, как объявили танец молодожёнов. Он не танцевал с ней. Он вообще ни с кем не танцевал. Просто ушёл на балкон, поговорил с леди Алисией несколько минут, а затем ушёл в свои покои. Один. Корделия отвернулась к окну, пряча лицо. — Спасибо, Изабель, — произнесла она. — Можете идти. — Ваше Величество… — Изабель помедлила, и в её голосе прозвучала та же неуверенность, что и у леди Алисии несколькими днями ранее. — Я знаю, что это не моё дело. Но он выглядит ужасно. Как человек, который потерял всё. И вы выглядите так же. Может быть, вам стоит поговорить? — Иди, Изабель, — повторила Корделия, и на этот раз в её голосе прозвучала сталь. — Иди. Дверь закрылась, и Корделия снова осталась одна. Она думала о том, что сказала Изабель. Он не танцевал с ней. Он ушёл один. И эти слова, которые должны были бы принести ей утешение, вместо этого принесли только новую боль — потому что она знала: он всё ещё любит её. И она всё ещё любит его. И теперь, когда он женат на другой, эта любовь стала ядом, который будет отравлять их обоих до конца жизни. Вэлиан стоял у окна в своих новых покоях — тех самых, которые лорд Эйрик распорядился выделить ему после помолвки, — и смотрел на снег. Он снял дублет, который она подарила ему, и остался в простой льняной рубахе, несмотря на холод, просачивавшийся сквозь щели в оконной раме. Ему было всё равно. Холод, пронизывавший тело, был ничем по сравнению с тем холодом, что поселился внутри. Он думал о ней. О том, как она выглядела вчера в коридоре — заплаканная, бледная, дрожащая, — когда он схватил её за плечи и сказал, что никогда не перестанет любить её. О том, как она прошептала «я не хотела этого». О том, как он ушёл, оставив её одну в темноте, и как это было самым трудным, что он когда-либо делал. Он думал о том, что теперь всё кончено. Он женат. На другой. И пусть его брак — фикция, пусть он никогда не прикоснётся к Алисии так, как прикасался к Корделии, пусть их отношения останутся лишь политическим союзом, — факт оставался фактом: он связан клятвой. И эта клятва, пусть и лишённая любви, была нерушима. Дверь позади него скрипнула, и он обернулся, ожидая увидеть слугу или, того хуже, кого-нибудь из гостей, забредших не в ту часть замка. Но на пороге стояла Алисия. Она была всё ещё в подвенечном платье — белом, расшитом серебряными нитями, с длинным шлейфом, который она перебросила через руку, — и выглядела уставшей, но спокойной. Её серые глаза, встретившись с его глазами, выражали то же понимание, что и всегда, — то самое, которое одновременно и успокаивало, и раздражало его, потому что напоминало о том, что он не один, даже когда хотел быть один. — Я пришла попрощаться, — сказала она. — Попрощаться? — он нахмурился. — Ты уезжаешь? — Нет, — она прошла в комнату и села в кресло у камина, поправляя складки платья. — Я пришла попрощаться с иллюзией. С мыслью о том, что этот брак может стать чем-то большим. Я не глупа, Вэлиан. Можно мне называть тебя так, без титулов? Я знаю, что ты не любишь меня. Я знаю, что ты согласился на этот брак только потому, что королева тебя попросила. И я знаю, что прямо сейчас ты думаешь не о своей жене, а о другой женщине. Он молчал, не зная, что ответить. — Это нормально, — продолжала она, и в её голосе не было ни горечи, ни обиды. — Я не жду от тебя любви. Я не жду даже привязанности. Но я надеюсь на уважение. И на дружбу — со временем, когда всё уляжется. — Ты заслуживаешь большего, чем дружба, — сказал он наконец. — Возможно, — она чуть улыбнулась. — Но я знала, на что иду. Мой дядя объяснил мне ситуацию. Он сказал, что этот брак нужен королевству. И я согласилась — не потому, что хотела замуж, а потому, что хотела помочь. Морвейн угрожает всем нам. Если мой брак с тобой поможет укрепить союз и даст нам шанс остановить его, — значит, оно того стоило. — Ты говоришь так, будто это военная операция, — заметил он. — Так и есть, — она посмотрела ему в глаза с той же спокойной, оценивающей прямотой, что и всегда. — Брак — это поле битвы, Вэлиан. Просто оружие здесь другое. Я не собираюсь воевать с тобой — или с ней. Я хочу быть союзником. Если ты позволишь. Он долго смотрел на неё — на эту женщину, которая только что стала его женой, но которая держалась с таким достоинством и такой честностью, что он невольно почувствовал уважение. Не любовь — любовь была отдана другой, — но уважение. И благодарность. — Спасибо, — сказал он. — За это. За то, что ты понимаешь. — Я же сновидица, — она встала и направилась к двери. — Я вижу то, что другие прячут. И я вижу, что ты всё ещё любишь её. И что она всё ещё любит тебя. Когда-нибудь, когда всё это закончится, вы найдёте путь обратно друг к другу. А я… я найду свой путь. Она вышла, и дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Вэлиан остался один. Корделия не спала. Она сидела у камина, закутавшись в плед, который всё ещё пах мятой — его запах, их общий запах, — и смотрела на огонь. В руке она держала клочок пергамента — тот самый, что нашли в камере регента, со словом «Прости». Она не знала, почему взяла его с собой. Возможно, потому, что это слово, написанное дрожащей рукой убийцы её сестры, странным образом резонировало с тем, что она чувствовала сейчас. Прости. Она тоже хотела бы попросить прощения. У Вэлиана. У себя самой. У судьбы, которая сделала её такой, какая она есть. Она думала о том, что могла бы всё исправить. Могла бы пойти к нему — сейчас, пока пир ещё гремит в тронном зале, — и сказать: «Я была неправа. Я люблю тебя. Разведись с ней. Будь со мной». Но она знала, что не сделает этого. Не потому, что боялась скандала. Не потому, что не хотела. А потому, что развод означал бы войну с севером. Означал бы разрыв с домом Эйрика, который только-только стал их союзником. Означал бы ослабление позиций перед лицом Морвейна. И она, как королева, не могла себе этого позволить. Она пожертвовала своей любовью ради королевства. Так же, как Вэлиан когда-то был готов пожертвовать жизнью ради неё. Ирония заключалась в том, что они оба страдали — и оба не могли ничего изменить. Где-то в замке, в своих новых покоях, Вэлиан тоже не спал. Он сидел у окна, глядя на снег, и думал о том, что Алисия сказала напоследок: «Когда-нибудь вы найдёте путь обратно друг к другу». Он не знал, верит ли в это. Но он знал, что даже если этот день никогда не наступит, он всё равно будет рядом. Будет защищать её. Будет сражаться за неё. Будет любить её — молча, издалека, без надежды на взаимность. Потому что он обещал. Потому что он был её тенью. А тени не уходят, даже когда свет гаснет. За окнами замка снег продолжал падать, заметая следы, которые они оставили в своих жизнях, и укутывая мир в белое безмолвие. Где-то там, в темноте, Морвейн ждал своего часа. Но этой ночью, в эту самую долгую и самую горькую ночь, два человека, разделённые стенами, клятвами и собственными ошибками, не спали. И думали друг о друге. И любили друг друга — всё ещё, несмотря ни на что.