Осенний минор и летний мажор

Прошло двенадцать лет со дня моей смерти. За это время я заключила сделки на души с двухсот тридцатью грешниками, стала самой почитаемой фигурой на районе благодаря своему музыкальному клубу «Margaret Auditorium» и познакомилась с двумя Повелителями: Кармиллой Кармайн и Аластором. Благодаря моему любопытству я смогла лучше узнать природу призраков и приложила свою руку к дополнению информации в книге «Адские сущности». С персоналом у меня хорошие отношения, только одному из них пришлось покинуть клуб из-за страха перед Радио-демоном. Наша музыкальная труппа лишилась тромбониста, поэтому его место занял никто иной, как сам Аластор. Я же стала играть на рояле, на котором раньше музицировал он. За полгода обучения мы уже стали играть вместе с остальными в группе. Нам ещё предстоит достичь мастерства в игре на этих музыкальных инструментах, на что потребуется ещё минимум полгода. Идёт тринадцатый год моего нахождения в Преисподнии. 1967. Годовщина смерти моих родителей. Их нет уже двадцать лет, а в голове предстаёт всё то же 19 ноября 1947 года. Дата, которую я так отчаянно пыталась вырвать из календаря. Каждый день я невольно вспоминаю свою жизнь на Земле, отчего мои мысли возвращаются к мёртвым родителям. Только работа в музыкальном клубе может отвлечь меня от этих навязчивых дум. И вот, настало 19 ноября. Рабочая смена выдалась спокойной, даже Аластор не удостоил клуб своим визитом. Сотрудники работали не покладая рук, так что в полночь все покинули заведение. Я осталась в «Margaret Auditorium» наедине со своими мыслями. Налив в стакан «Sea Breeze», я направилась в свой кабинет. Там я вырвала страницу календаря с девятнадцатым числом и включила радио, по которому крутили джаз. Я устроилась на диване и делала медленные глотки водки с клюквенным и грейпфрутовым соками. Мои уши и хвост наконец расслабились, а размышления долго не задерживались в голове. Вдруг музыка прекратилась. Наступил лишь тихий и низкий гул. Затем — щелчок. По радио стал проноситься голос Аластора. Он был без обычный театральности, скорее усталый, но ни в коем случае не слабый. — Доброго времени суток, Пентаграмм Сити. Не ожидали вместо криков о помощи услышать голос вашего любезного радиоведущего? — он усмехнулся закадровым смехом и продолжил: — Сегодня не будет никаких публичных казней. Я собрался поговорить о... скуке. О да, я представляю ваши удивлённые лица, когда я не начал транслировать вопли беспомощных грешников. «Аластор, тебе ли не скучать? Ты развлекаешься каждую ночь!» — скажете вы. Да, развлекаюсь. Десять тысяч душ за три десятилетия — я веду счёт, не потому что горжусь, а потому что больше ничего не остаётся, — он сделал паузу, а я допила напиток и осталась слушать это необычное радиовещание. Обычно я слушала его эфиры с лёгкой усмешкой, так как его жестокие шоу были частью адского фона, как шум машин на Земле. Но сегодня он звучал иначе. Я поставила стакан на стол и подалась вперёд, вслушиваясь в каждое слово. — Но знаете, в чём проблема с вечностью? В том, что у неё отвратительный повторный просмотр. Я убивал изощрённо, просто и так, что жертвы благодарили меня за изобретательность. А потом я умерщвлял точно так же, потому что новые идеи кончились быстрее, чем новые души, — Радио-демон откинулся в кресле и сделал небольшую паузу. — Я был человеком, знаете ли. Не самым хорошим, но… живым. Я чувствовал дождь. Я злился на соседей за громкую музыку. Я однажды попробовал испечь печенье — получилось хуже, чем у моей тётушки, и я обиделся. Теперь я мог бы испечь печенье из того соседа, и никто бы не сказал ни слова, — он слегка усмехнулся. — Тридцать четыре года. Я прожил в Аду дольше, чем на Земле. Я уже начинаю забывать, как пахнет дождь. Не сам ливень, а тот момент, когда он только начинается, и ты думаешь: «Я успею добежать до дома или промокну до нитки?» — снова небольшая паузу. — Я не жалуюсь. Жалобы — для слабаков. Я просто… отмечаю факты. Сегодня я не убил ни одного грешника не потому, что не хотел, а потому, что не придумал ничего нового. А повторять старое… Увольте, дорогие мои слушатели. Я не какая-нибудь адская механическая кукла, — в его голосе вновь послышалась привычная усмешка. — Итак, если вы услышали этот эфир — считайте себя особенными. «Радио-демон в творческом кризисе...» Страшно? Мне — нет, а вам — возможно, потому что когда мне станет совсем скучно, то я начну вырезать целые кварталы просто чтобы узнать, какие звуки они издают, — раздался тихий смех без радиопомех. Я посмотрела в окно. На улице замерли несколько прохожих. Они тоже слушали. Их лица были не напуганы, а озадачены. — Но это будет не сегодня. Сейчас я выключу микрофон и попробую вспомнить, каково это — ждать дождя, — послышалось шипение, а затем резкий щелчок выключения. Я поднялась со своего места, чтобы выключить радио и пойти протереть стакан. Этот эфир заставил меня вспомнить о прошлом. Не о тех печальных днях, которые я воскрешала в памяти каждодневно, а о тех ярких и добрых моментах в жизни. Я пошла в главный зал, вымыла стакан и посмотрела на сцену. Что-то тянуло меня к роялю. Я не стала сопротивляться, поэтому села за музыкальный инструмент, коснулась пальцами холодных клавиш и стала играть симфонию собственного сочинения. Она была тоскливой и задумчивой, отражающей моё состояние в эту годовщину. В неё я вложила всю свою душу и погрузилась в прошлое с ушами. 19 ноября 1947 года я была на задании по поимке особо опасного преступника. Я работала частным детективом, а эта профессия для женщины в те годы была крайне редкой, но я смогла пробиться на это место. Поначалу меня никто не хотел воспринимать всерьёз, ведь «из женщины детектив никакущий». Только вот, я смогла в первые дни разложить по полочкам преступления, на которые никто из представителей мужского пола не мог найти хотя бы малейшего доказательства. Мой папа, Ошин Кроули, был ирландским иммигрантом с очень милыми рыжими кудряшками. Теперь такой же цвет волос у меня в Аду. Он работал бухгалтером и был до фанатизма честным. Ему удалось обнаружить финансовые махинации в крупной компании, связанной с контрабандой и отмыванием денег через порт Сан-Франциско. Организация называлась «Pacific Sunrise Imports» и являлась крышей для мафиозного синдиката, который ввозит краденое, оружие и наркотические вещества. Их глава, Виктор Лоу, бизнесмен и филантроп, а на деле — психопат. Отец не пошёл в полицию, потому что знал, что там «свои люди» у Лоу, поэтому стал собирать доказательства, чтобы передать их в федеральное бюро. Глава компании узнал об этом через осведомителя. Моя мама, Бриджит Кроули, была тихой и доброй домохозяйкой родом из Мексики. Она изначально не была целью, просто оказалась дома в неподходящее время. Поздний вечер, родители дома одни. Двое наёмников, которые были бывшими полицейскими, работающими на Лоу, ворвались в дом, пытаясь забрать документы. Папа отказался отдавать, из-за чего его застрелили на месте. Маму же убили потому, что она видела лица убийц. Мёртвые тела родителей нашла я, вернувшись утром с задания. В первые секунды я отказывалась воспринимать увиденное. Мозг судорожно искал логическое объяснение: «Это всё сон», «Это не мои мама и папа», «Это просто шутка». Возникло ощущение нереальности происходящего — будто я смотрела на чужую жизнь через мутное стекло. Тело занемело, а в ушах возникла вакуумная тишина. Затем отрицание разбилось о факты, и пришёл первобытный, животный страх. Не боязнь за себя, а боязнь узнавания. Зрачки расширились, дыхание перехватило, сердце начало биться так сильно, что казалось выпрыгнет прямиком из грудной клетки. По спине пробежали мурашки, а внутри всё сжалось в ледяной ком. В третью секунду любовь, которую я испытывала к родителям, превратилась в нож. В груди возникло физическое ощущение, будто внутрь вонзили раскалённый штырь и медленно проворачивали по часовой стрелке. Эта боль была настолько сильна, что организм попытался отключить сознание, чтобы выжить: потемнело в глазах и подкашивались ноги. После этого психика начала защищаться гневом: «Как вы посмели умереть?!», «Почему меня не было рядом?!» — повторяла я про себя. Кулаки сжались до хруста в суставах, отчего хотелось ударить стену, но тело не слушалось. Я начала кричать. Сначала беззвучно, а потом перешла на вой. На пятой секунде адреналин заставил двигаться. Я не думала вызвать полицию, лишь ползла на четвереньках к телу мамы, чтобы потрогать её плечо и сказать: «Мам, вставай, это совсем не смешно». Я трогала лужу крови и не верила своим пальцам. Затем я попыталась приподнять тело отца, думая, что ещё смогу помочь. Внутри была дикая, больная надежда, что сердце обоих родителей ещё бьётся, но это было ошибкой. Через пять-десять минут мои эмоции схлопнулись в чёрную дыру, когда мозг сдался под тяжестью фактов. Я не плакала и не кричала, а просто сидела, обняв колени, в луже крови. Мой взгляд был пустым и таким же мёртвым, как и у мамы с папой. Мир потерял цвета и звуки. В тот день вместе с родителями умерла и частичка меня. Полиция списала всё на «ограбление». Никого не нашли, так что дело закрыли через три месяца. Я знала, что ко всему был причастен Виктор Лоу. У меня были имена убийц, которые я нашла сама через свои детективные связи. Я не могла обратиться в правоохранительные органы, так как доказательства против главы организации были уничтожены, а его люди контролировали половину департамента. Именно поэтому я решила сама вершить правосудие. Системно и долго, чтобы никто не связал убийства со мной. Я планировала каждое убийство как операцию. Использовала свои навыки детектива: слежка, отмычки, яды, инсценировки. Никто из жертв не знал, кто их убивает. Уже через два месяца после гибели родителей я совершила первое убийство. Жертвой был Уильям Хейз — один из наёмников, стрелявший в папу. Работал полицейским, пока не уволили за коррупцию. Я выследила его в баре и подмешала стрихнин в виски. Действие вещества проявилось быстро. У Уильяма начались тяжёлые судороги: возникли резкие и продолжительные сокращения скелетных мышц. Спазмы лицевой мускулатуры характеризовались напряжением мышц лица, изменяющим мимику. У жертвы также появилась гиперчувствительность и критическое нарушение дыхания. Он умер через два часа в переулке, списывая на инфаркт миокарда, так как у него было плохое сердце. Я находилась в баре, но никто не запомнил моё лицо, ведь на мне были тёмные очки и скромная шляпка. После первого убийства я не чувствовала ничего, кроме удовлетворения. В тот момент я впервые улыбнулась после смерти родителей. У меня было лишь одно желание: вершить правосудие. Через год я убила Картера Рида — второго наёмника, стрелявшего в маму. Теперь он работал вышибалой в ночном клубе. Я подошла к нему ночью, пока он курил у чёрного входа, и представилась куртизанкой. Когда жертва отвернулась, я ударила по его голове монтировкой, после чего ухмыльнулась и инсценировала ограбление: забрала кошелёк и дорогие часы. Полиция нашла тело утром и решила, что это была драка между пьяными. В 1950 году я убила Говарда Слоана — адвоката Лоу, который помогал отмывать деньги и «хоронил» улики против него. Мне удалось арендовать квартиру напротив его офиса. Я три недели наблюдала и выяснила, что жертва изменяет своей жене. Именно поэтому я представилась другой женщиной и завлекла Говарда в гостиницу. Сначала напоила снотворным, а затем — угарный газ от камина. Я инсценировала самоубийство, подделав его почерком предсмертную записку. Когда покидала гостиницу Говарда, то тихо засмеялась. Полиция поверила в суицид, потому что у адвоката были долги и проблемы с супругой. Спустя шесть лет после гибели родителей я убила Долорес Вон — секретаршу Виктора Лоу, которая знала всё: имена, счета, даты. Она была осведомителем, слившим информацию своему боссу о расследованиях моего отца. Женщина знала, что Лоу убил невинных людей, но смолчала об этом и получала деньги за свою грязную работёнку. В моих глазах это сделало её соучастницей преступления. Долорес жила одна, боялась темноты и пила снотворное. Я проникла в её дом ночью и подсыпала в стакан с водой, которым она запивала гипнотик, смертельную дозу барбитуратов, а потом выстрелила в сердце жертвы на всякий случай. Инсценировала ограбление, ведь Вон знали как женщину с дорогими вещами. Никто и не удивился. — Будешь знать, как подставлять моего отца, — произнесла я, выходя через окно из дома женщины. Теперь я смеялась громче. В 1955 году я убила самого Виктора Лоу. Он отсидел в тюрьме восемь лет не за убийства, а за мошенничество. Федералы посадили его по другому делу. В 1947 я анонимно подкинула улики, но этого было недостаточно для пожизненного заключения. Лоу вышел на свободу, считая, что «отбыл своё» и теперь начнёт жизнь с чистого листа. У него нет охраны, ведь он полностью уверен, что все улики против него умерли. Я узнала о его выходе из СИЗО через свои связи в полиции. Детектив, который испытывал ко мне чувства, сказал мне дату. Он и не мог подумать, что влюблён в убийцу четверых человек. Перед освобождением Лоу я готовилась год. Я знала, что он вернётся в свой старый дом в пригороде. Также я изучила все его привычки, пути отхода и расписание. За день до возвращения жертвы я проникла в его дом и спряталась в подвале. Когда Виктор приехал, то выпил виски и лёг спать, как я и расчитывала. Я вышла из подвала и связала убийцу, пока он почивал. Рот заткнула кляпом. — Кто ты? — спросила жертва, проснувшись и увидя меня. Перед этим я достала из его ротовой полости тряпку. — Что тебе нужно? Деньги? — Маргарет Кроули. Дочь Ошина и Бриджит. Ты убил их, когда они сидели в гостиной и пили чай, — я хищно взглянула в глаза Лоу. — Ты та самая девчонка-детектив? — усмехнувшись, спросил мужчина. — Мне говорили, что ты опасна. Я не поверил. Дурёха. — Ну, ничего. Сейчас поверишь, — я подошла к Виктору с хищной ухмылкой и начала перерезать его горло. Не быстро, а так, чтобы он истёк кровью, глядя на меня. — Это за папу. Это за маму. А это за семь лет моей жизни, которые я потратила на охоту за твоими верными псами, — нанеся последний удар, я начала истерически и громко смеяться. Я инсценировала нападение грабителей, забрав ценности. Полиция не слишком усердствовала, ведь Виктор Лоу был бывшим преступником, никому не нужным. Я просчиталась только в одном: не знала о том, что Долорес Вон вела дневник. В нём она писала о том, что боится мести со стороны семьи Кроули, а именно — от меня. Моё имя встречалось несколько раз, как «дочь-детектив любопытного Ошина». Заметки обнаружили соседи через неделю после смерти женщины и отдали полиции. Правоохранительные органы сложили два плюс два: Долорес знала Кроули, и все убитые так или иначе были связаны с Лоу и делом этой семьи, а я — дочь, детектив, у меня есть доступ, навыки и мотив. В марте 1955 года меня взяли прямо в моём офисе. Ордер на обыск нашёл в моём сейфе оружие, которым был убит Виктор. Я решила оставить складной нож как трофей, что было эмоциональной ошибкой. Суд был громким. Адвокат пытался строить защиту на «мести за убитых родителей», но присяжные сочли, что пять убийств — это перебор. Особенно убийство Долорес Вон — женщины, которая хоть и была соучастницей преступления, но не убивала лично. Был вынесен приговор — смертная казнь через повешение. Казнь состоялась в июне 1955. Мне было всего тридцать четыре года. Мои последние слова: «Я никогда не хотела убивать. Я хотела только одного — справедливости. Её не было, поэтому пришлось сделать самой. Я знаю, что согрешила, так что пусть Ад примет меня. Надеюсь, там будет играть джаз». Последний аккорд замер в воздухе. Повисла тишина. Через некоторое время я услышала скрип половиц. — С чего такая печальная композиция? — тихо спросил Аластор. Я вздрогнула, ведь была так увлечена игрой на рояле, что не услышала, как он вошёл. Правда, Радио-демон мог не воспользоваться дверью, а просто появиться из тени в углу зала. Он иногда делал так, чтобы напугать персонал и посетителей. — Вижу, ты большой фанат внезапных появлений, — не оборачиваясь, промолвила я. — Это часть моего очарования, — сказал Повелитель и встал за моей спиной. До сих пор я не могла привыкнуть к его любви нарушать личное пространство. Мне не нравилось, когда ко мне приближаются ближе расстояния вытянутой руки. — Ты не ответила на поставленный вопрос. — Не знаю. Просто... полилось, — ответила я, опустив взгляд на клавиши, освещённые адской луной. — Просто так ничего не льётся, — сказал грешник и положил свою холодную руку мне на плечо. Я чуть вздрогнула, но не посмотрела на ночного гостя. — Уж точно не из тебя. Ты контролируешь каждую ноту, каждое слово, каждый бокал на своей барной стойке. А здесь... — свободной рукой он провёл по воздуху, как будто ловил звук, — ты не контролировала. И это самое честное, что я слышал за последние годы, — Аластор положил вторую руку на моё плечо и слегка наклонился. Он практически касался моих ушей, которые я прижала от раздражения. Я почувствовала холод даже через ткань жилетки. Моё тело напряглось — инстинкт кричал отодвинуться. Но я не сделала этого, потому что его руки не сжимали, не давили, а просто лежали. Я молчала, а мои пальцы продолжали лежать на клавишах, но не нажимали на них. — Я узнаю эту музыку. Она не про клуб и не про джаз. Она про потерю. Про то, что нельзя вернуть. Про дождь, но не тот, который освежает, а тот, который топит, — мягче, чем обычно, добавил Аластор. Я закрыла глаза и вспомнила его сегодняшний эфир о ливне. Он говорил о Новом Орлеане, а я вспомнила свой родной Сан-Франциско и родителей. Упомнила о том, как капала вода из разбитой раковины в доме, где нашла их мёртвые тела. — Ты вспоминала что-то, пока играла. Что именно? — спросил Радио-демон после короткой паузы. — Ты когда-нибудь терял кого-то, Аластор? Не убивал, не предавал, а просто... потерял? — тихо произнесла я, открыв глаза. Я не любила отвечать вопросом на вопрос, но с ним я почему-то могла себе это позволить. Грешник замер, а вопрос повис в воздухе. — Да, — коротко ответил он. Я ждала продолжения, но его не было. — Я тоже. Очень давно. Я думала, что за двадцать лет... — я запнулась, но поправила себя, — за двенадцать лет в этом грязном месте я привыкну. Но сегодня по радио ты говорил о дожде и о том, как прекрасно прятаться от него. И я... вспомнила. Всё, не только хорошее, — мой голос как всегда звучал ровно, но хвост нервно дёргался. Аластор сел на банкетку рядом со мной. Он был не слишком близко, ведь всё ещё держал дистанцию. Его тень скользнула вперёд и коснулась моей. — Хочешь рассказать поподробнее? — задал вопрос радиоведущий. — Нет, — резко ответила я. — Хорошо, — не обиженно сказал Ал. — Тогда ответь: эта мелодия — прощение или месть? — Ни то, ни другое, — ответила я, повернувшись и взглянув в лицо грешнику. — Это скорее осознание того, что я сделала то, что должна была. И я ни капельки не жалею, но и не горжусь. Просто... это такая же часть меня, как этот музыкальный клуб. — Я не буду спрашивать, что ты сделала, — произнёс Радио-демон после долгой паузы. — Каждый грешник в Аду имеет свою историю, но не каждый может превратить её в музыку. А ты можешь. И это больше, чем месть. Это... искусство, — сказал Аластор и слегка приобнял меня. Его рука легла на моё плечо, и я почувствовала, как его пальцы на секунду сжались. Я чуть отодвинулась, так как не привыкла к прикосновениям. — Моя мать любила одну колыбельную. О том, как волны несут тело утонувшего моряка к дому. Я совсем забыл её. А сейчас, пока ты играла, я вспомнил первую строчку. Благодарю. Я не знала, что на это ответить, поэтому просто молчала и переваривала услышанное в голове. Я и не думала, что такой грешник, как он, до сих пор помнит свою мать. Тем более способен на благодарность, не приправленную сарказмом. — Ты не говорил о своём прошлом, — после долгой тишины сказала я. — У нас будет для этого время, — ответил он, улыбаясь не своей обычной ледяной улыбкой, а почти человеческой. — Но сейчас сыграй ещё раз. Ту же композицию. Я хочу запомнить её, пока она не растворилась в утреннем шуме, — Аластор убрал с меня руку, дав возможность свободно играть. Я посмотрела на него, а затем на клавиши. — Не растворится, — произнесла я. — Я назову её «Дождь над Сан-Франциско» и буду играть каждый год в эту ночь. — Тогда играй, а я послушаю, — Повелитель покрутил свою трость-микрофон в руке и продолжил: — Можешь не переживать, я никому не скажу и слово о нашей сегодняшней любезной встрече. Я немного приподняла уголки губ и выпрямила уши. В ту же секунду полилась та самая медленная и минорная мелодия. Вторая версия была жёстче и звучала куда болезненней. Аластор слушал, закрыв глаза. Его пальцы, лежащие на трости, слегка постукивали в такт — не по ритму, а по настроению. Его тень замерла, прильнув к моей, и не двигалась. В тусклом свете адской луны я видела, как его лицо, обычно такое напряжённое и искусственное, расслабилось. На секунду он перестал быть Радио-демоном. Он просто был Аластором, который слушал музыку. Прошёл год. Я полностью освоила рояль, а Повелитель — тромбон. Мы играли вместе с остальными в музыкальной группе и практически не фальшивили. Результаты были отличными, отчего Джейми неоднократно хвалил нас. Работа в заведении шла своим ходом. Правда, некоторые «Войны за территорию», как и всегда, не давали мне покоя. Некоторые жители Круга Гордыни до сих пор не могли понять, что я ни за что не убегу из своего музыкального клуба, поджав хвост. Это было не по моей теме. Под моим контролем находилось более трёхсот душ, которые я использую исключительно для помощи «Margaret Auditorium» и для нахождения различных слухов. Я стала сильнее и проворнее, чем в первые годы нахождения в Преисподнии. В частности благодаря Элису, который обучил меня боевым навыкам, а также благодаря двум безумным учёным, которые в разы улучшили мои физические показатели. Именно при помощи эксперимента Бакстера и Сэра Пентиуса у меня появилась живая тень. Только вот, она умела только запугивать врагов и ничего более. В будущем я планировала обучить её чему-нибудь ещё, но наставников по магии я не находила. Из-за этого я до сих пор не могу пользоваться колдовством и превращаться в демоническую форму. Я бы могла попросить близнецов обучить меня, но не хочется казаться слабой в их глазах. К тому же я не хотела отвлекать их от сдачи экзаменов и учёбы в принципе. К слову, закончили «Адскую академию» Эдвард и Эмма на отлично. На церемонии награждения они будут главными звёздами. В связи с этим я заранее всё подготовила в достойном виде. В день выпуска моих детей я взяла выходной и пригласила первоначальный состав музыкального клуба. Они знали Эдварда и Эмму, тем более проводили с ними время. Я из приличия не могла не пригласить своих подчинённых. Аластора звать не стала, ведь он никогда не взаимодействовал с детьми и для него они были просто дополнением вечеров клуба. За несколько недель до выпускного я ходила с близнецами по магазинам и покупала им выпускные костюмы. Конечно же учитывала их мнения и желания. Эмме я приобрела чёрное готическое кружевное платье с элементами стимпанка и романтического фэнтези. Лиф выполнен в корсетном стиле со шнуровкой спереди. Плечи открыты, а к груди пришиты пышные кружевные рукава-крылышки, спадающие мягкими складками. Талия подчёркнута металлической цепочкой, на которой висят декоративные крестики. Эти же цепочки с крестами используются в качестве подвесок на юбке. Передняя часть выполнена короткими волнами из плотной ткани и кружева. Задняя часть — длинный, многослойный шлейф из чёрного кружева и шифона, спадающего каскадом. Также грешнице я надела ожерелье-чокер с подвеской в виде чёрного сердца с узором. На волосы прикрепила чёрный бант в виде креста, который отлично смотрелся с её маленькими крылышками на голове и на спине. Эдварду я купила чёрный готический костюм с выразительными красными акцентами. Главная особенность пиджака — удлинённый крой с фалдами. Передняя часть укорочена до талии и застёгивается на пуговицы, а сзади спускается длинными полами. Лацканы имеют характерную острую форму. По их краям, на рукавах в области манжет и в нижней части по бокам проходит изысканная красная вышивка в виде вьющихся узоров. Это придаёт наряду аристократичный и немного мрачный шарм. Рукава оформлены широкими манжетами с декоративными пуговицами, которые также обрамлены красной вышивкой. Под пиджаком надет классический жилет. Он имеет контрастную фактуру, отличается от гладкой ткани верха и застёгивается на аккуратные тёмные пуговицы. Широкий чёрный галстук-платок, завязанный объёмным узлом, подчёркивает исторический стиль. Классические чёрные брюки прямого кроя отлично сочетаются с общим строгим силуэтом. Я аккуратно уложила Эду волосы назад. Я и сама решила вырядиться на выпускной. Впервые за тринадцать полных лет в Аду я решила надеть платье. Оно было роскошным и выполненным в готическом стиле, сочетающим в себе элегантность, строгость и исторический шарм. Блуза выполнена из белого кружева и имеет высокий воротник-стойку, украшенный чёрной брошью в виде ликориса. На груди — ряд мелких пуговиц. Рукава пышные и с расширенными манжетами. Поверх блузы надет длинный чёрный корсет со шнуровкой спереди, который плотно охватывает талию и бёдра. Юбка пышная, со сборками, имеет многослойную структуру. Передняя часть оформлена драпировкой из чёрной матовой ткани, края которой украшены широкими оборками с вшитой серебряной цепочкой. На поясе и на драпировке подвешены крупные серебряные орнаментальные подвески, которые добавляют костюму блеска. Основной объём и шик придаёт подол нижней юбки. Он выполнен из чёрного бархата, поверх которого идёт крупный серебряный растительный орнамент в виде акантовых листьев. Все мои подчинённые оделись довольно-таки изысканно. Мы выглядели, как одна большая семья. Мэрри с самого начала торжества пускала слезу, вспоминая своих детей, которые не успели окончить школу до её кончины. Донна, глядя на коллегу, невольно всхлипывала. Лиам и Ролан были возле меня и продолжали вести наблюдение за объектами угрозы. Видимо, работа охранников им очень понравилась. Дан и Лука тоже удостоили академию своим визитом. Как и Леонтий с Майклом, они пришли чисто ради алкогольных напитков. На выпускном в Аду это было позволительно. Музыканты и уборщицы пришли ради компании. Во время вручения дипломов со статусом «Лучший ученик/ученица академии» из зала раздавались бурные аплодисменты. Также директор повесил на каждого близнеца медаль с символикой учреждения образования. Я сделала памятные фото, ведь близнецы меня об этом попросили. Радует, что цветные фотоаппараты стали распространяться в этом десятилетии, отчего и снимки получаются в разы качественнее. Затем начали вручать дипломы и остальным ученикам, после чего последовала прощальная речь от администрации. Спустя некоторое время демоны начали танцевать вальс. Моих детей пригласили какие-то ученики, так что я следила, чтобы ничего не произошло. Мало ли, демоническая сущность от зависти наброситься на грешника. После этого я сделала с близнецами совместное «семейное» фото, которое позже повесила в рамочку на стену в своём рабочем кабинете. Таких снимков у меня было немного, но каждый из них хранил ценное воспоминание. Я и свой персонал засняла, фотографии отдала им же. В середине праздника группы учеников стали гулять по памятным местам. Я отдала фотоаппарат Эдварду, а сама вместе с подчинёнными направилась в музыкальный клуб. Мы решили закрыть его немного раньше, чтобы организовать банкет в честь выпускного. Эдвард и Эмма пришли к вечеру, когда всё уже было готово. Они были очень тронуты. Эдвард чуть ли не плакал от счастья. — Эд, ты такой плакса, — сказала грешница, толкнув брата. — Ты на прощании с одногруппниками тоже чуть не разревелся, как девка. — Эммочка, ну не надо же с ним так грубо, — промолвила Мэрри, сама сдерживая слёзы. Все сели за стол. Перед началом трапезы я решила произнести речь. — Я не умею красиво говорить, и вы об этом прекрасно знаете. Но я скажу так: вы — единственное, что у меня было по-настоящему хорошего в этой жизни. И в той, первой, и в этой. Я не идеальная мать, так как не всегда была с вами рядом, но всë время гордилась вашими успехами и достижениями. И продолжу гордиться, что бы вы не выбрали. «Margaret Auditorium» — ваша крепость. Всегда. Даже если вы уйдёте — ваши книги на полках будут ждать. И сок для Эдварда, и чай для Эммы, — я сделала паузу и подняла бокал, искренне улыбаясь. — Я вас люблю! Все грешницы начали реветь, даже холодная на вид Теона. Эмма первой меня обняла. Эдвард — следом, молча, уткнувшись в плечо. Лиам отвернулся к стене, а Ролан похлопал его по спине. Я подарила выпускнице деловой кожаный блокнот с застёжкой с её инициалами и дубликат ключа от моего кабинета. В будущем я планировала расширить клуб и соорудить новый рабочий уголок. — Будешь учиться управлять, если захочешь, — сказала я Эмме, погладив по голове. Эдварду я вручила старый граммофон и пластинки с джазом 30-40-х годов. — Ты любишь старый звук. Теперь он твой, — произнесла я выпускнику. Я также подарила ему новый фотоаппарат, которым он будет запечатлевать мрачные пейзажи Пентаграмм Сити. Возможно, он сможет найти в них красоту. Лиам и Ролан презентовали два охотничьих ножа ручной работы из хорошей стали. Донна подарила несколько кассет с фильмами любимых жанров каждого близнеца. Теона поступила также, но с книгами. Эйприл преподнесла обоим по горшку с красивым цветком из её сада. Мэрри — набор пазлов и кроссвордов каждому, чтобы продолжали осваивать новый материал. Дан и Лука подарили несколько настольных игр, чтобы «учились познавать азарт». Леонтий — несколько бутылок слабоалкогольного напитка. Музыканты презентовали пластинку с композицией, посвящённой детям. В середине банкета они сыграли эту мелодию в живую. Майкл решил не заморачиваться, поэтому просто вручил обоим по конверту с деньгами. После вручения отдельных подарков весь рабочий персонал вручил Эдварду и Эмме самодельный альбом с фото клуба и сотрудников. На этих фото были и дети. Было очень мило наблюдать за реакциями каждого. В общем, мероприятие в честь выпускного прошло лучше некуда. Было весело и приятно провести время с доверенными лицами и детьми, которые стали для меня семьёй. До конца года Эмма и Эдвард старались найти свой путь в дальнейшей жизни в Аду. Грешница, как я и думала, захотела управлять клубом. Я дала ей вести учёт поставок напитков и посуды. Эмма быстро поняла, что бумажная работа скучная, но важная. Через полгода она начала помогать с графиком концертов музыкантов. Спорила с Фридой, которая старше и опытнее, но привыкла больше к сплетням и конфликтам, нежели к дисциплине. Я наблюдала за всем со стороны. Не хотела мешать учёбе дочери. Эдвард не хочет управлять клубом. У него есть желание играть и читать. Возможно, он даже уйдёт из «Margaret Auditorium», чтобы найти себя. Он начал брать уроки у Джейми и Рамиля. По ночам играл в маленьких клубах Пентаграмм Сити — не для денег, а для души. Я не запрещала, но волновалась. — Ты можешь ввязаться в плохую компанию, — предостерегла я. — Мам, мы в Аду. Любая компания здесь — плохая, — ответил мне Эд. Таким образом проходил их первый год самостоятельной жизни. Им ещё многое придётся повидать, заключить порядочно сделок с грешниками, научиться прятаться во время истреблений и тому подобное.