Глава 3: Обрывки памяти

Темнота. Снова она. Но теперь — другая. Не та давящая, вязкая мгла, что была в самом начале, а спокойная, почти уютная. Будто кто-то прикрыл глаза ладонью, давая передышку перед следующим кадром. Голос Сергала зазвучал тише, задумчивее. В нём не было прежней самоиронии — только лёгкая, щемящая грусть. – Да… уже наверное, стало понятно. Я был изгоем в своё время. И да… был из тех, кого просто оставили. Пауза. Голос будто перешагивал через что-то липкое, мешающее дышать. – М-да… тяжёлое было время. Где-то далеко, на границе сознания, послышался ветер. Или это был просто вздох. – Но всё же я теперь тут. Назло всем. Я выжил. Он произнёс это почти с вызовом, но тут же сбавил тон. – Спустя столько времени, вспоминая это… уже и нет той тяжести внутри. Знаете, бывает такая боль, которая со временем перестаёт быть болью. Превращается в шрам. Шрам — он ведь не болит. Только напоминает, что когда-то было по-другому. Тишина. Ни картинки, ни звука — только голос. – О своей семье раскрывать не буду. Не оттого, что не хочу… – он запнулся, подбирая слова. – А оттого, что в этой главе памяти зияет дыра. Просто ничего нет. Ни лиц, ни имён, ни голосов. Только пустота. Как будто их и не было. Голос стал жёстче. – «Выживает сильнейший», говорили они. И бросили. Короткий, горький смешок. – Бр-р… да фиг с ними. Словно отмахнулся от невидимого собеседника. – Ладно. Дальше буду вести свой рассказ через обрывки памяти. Отрывисто. Чувствительно. Как само вспоминается. Тьма дрогнула. – Картинка вернулась. Не плавно, не постепенно — а резко, будто щелчок кинопроектора. И взору открылась свалка. Горы механического мусора: искорёженные корпуса, спутанные кабели, проржавевшие шестерни, обломки неизвестных агрегатов. Запах металла, масла, озона — всё это ударило в нос, почти физически ощутимое. А посреди этого хаоса, присев на корточки, возился молодой сергал. Совсем молодой. Подросток. Он был тощим, нескладным, с огромными ушами и цепкими, быстрыми пальцами. Шерсть его свалялась, на форме — если это можно было назвать формой — виднелись заплатки и прорехи. Но глаза горели. Он копался в куче, перебирая детали, отбрасывая одни, цепко хватая другие. Что-то клал в мешок, что-то — обратно. Движения его были сосредоточенными, почти одержимыми. – Пхах, – раздался голос рассказчика, и в нём проступило тёплое, почти ностальгическое удивление. – Смотрите-ка. Вот где зарождалось то самое влечение к механизмам. Камера приблизилась. Молодой сергал нашёл какой-то привод, повертел его в лапах, поднёс к уху — не гудит ли, не трещит ли. Потом аккуратно спрятал в мешок. – Ещё ни одной лекции, ни одного учебника, ни одного наставника. А руки уже тянулись к железу. Чутьё подсказывало: это — ценное, а это — мусор. И ведь не ошибалось, – рассказчик усмехнулся. – Может, в этом и было моё спасение? В том, что я мог чинить, собирать, понимать машины там, где живые… где другие меня не понимали. Кадр замер, застыв на несколько секунд. Молодой сергал, с горящими глазами, среди гор мусора. На заднем плане — уходящее солнце, длинные тени. – Кто бы знал, что из этого увлечения вырастет всё остальное? – тихо сказал голос. – Что именно эти обрывки кабеля и шестерёнки приведут меня сначала в Академию, а потом… потом в ту самую рубку, на тот самый мостик, из которого я никак не мог выбраться. Тьма начала наползать с краёв, сжимая картинку. – Но об этом — в следующих обрывках. Мгла сомкнулась, поглотив и свалку, и молодого сергала, и уходящее солнце. Тишина. – А пока… дайте перевести дыхание. Щелчок. И ничего.