Глава 4: Первый друг

Тишина, установившаяся после последнего обрывка памяти, была недолгой. Резко, словно кто-то включил второй канал связи, в пространстве появился ещё один голос. Более тяжёлый, чуть протяжный, с хрипотцой, но по-своему привлекательный. Голос, в котором чувствовалась привычка командовать и одновременно — заботиться. – Эй, ты чего там бормочешь? Знакомый нам уже голос ответил не сразу. Будто оторвался от чего-то важного, нехотя возвращаясь в реальность. – Да всё нормально. Так… немного в своих воспоминаниях копаюсь. Прошлое описываю. – Опять? – второй голос стал ближе, почти над ухом. – Ты серьёзно? Опять за это взялся? В нём послышалось нечто среднее между раздражением и беспокойством. – Хорош ворошить прошлое, Фолли. Живи завтрашним днём, а не вчерашним. Себя же изводишь. Настала тишина. Короткая, колючая. Потом наш рассказчик ответил — спокойно, даже чуть отстранённо: – Я и живу. Подумаешь, немного прошлого вспомнил. Тут нет ничего плохого. – Ну, как знаешь, – второй голос чуть смягчился, но всё ещё звучал настороженно. – Но учти: если тебя опять накроет, получишь в этот раз по уху. Я не шучу. – Ладно, ладно, – рассказчик усмехнулся. – Понял я. Дай мне немного поработать. – Ладно. Буду нужен – зови. Шаги. Удаляющиеся. Потом щелчок закрывшейся двери. И снова тишина. Но теперь — рабочая, деловая, будто после короткого перерыва наладчик вернулся к станку. – Так, – голос Фолли стал сосредоточенным, чуть отстранённым. – На чём мы там остановились? Пауза. – А да, вот кого именно нужно точно описать, раз уж сам о себе напомнил. – Кадр появился резко, без плавного наплыва. Словно кто-то щёлкнул тумблером, и тьма расступилась. Свалка. Та же самая, что и в прошлом воспоминании. Горы мусора, запах ржавчины и старого масла. Тени длинные – солнце клонилось к закату. А посреди этого хаоса, на корточках, сосредоточенно сопя, сидел молодой сергал. Тот самый. Тощий, ушастый, с вечно взлохмаченной шерстью. Но сейчас его лицо не выражало ни одиночества, ни горечи. Оно было… счастливым. Фолли – а это был он – что-то мастерил. Перед ним, на обрывке брезента, были разложены детали: шестерёнки разного калибра, обрывки проводов, маленький электромотор из какого-то списанного дрона, несколько пластмассовых корпусов. Его пальцы, перепачканные мазутом, ловко соединяли контакты, припаивали, подгибали, примеряли. Глаза горели тем самым огоньком, о котором Фолли говорил раньше – одержимостью, азартом, предвкушением чуда. – Первый механизм, – тихо прокомментировал рассказчик. – Простейший. Робот-уборщик из того, что другие выбросили. Он хмыкнул. – Сейчас бы я на него даже не взглянул. А тогда… тогда это было событие. На кадре сергал закончил пайку, подсоединил маленькую батарейку и замер. Потом, затаив дыхание, нажал кнопку. Моторчик ожил. Загудел тоненько, вибрируя. Колеса, собранные из пластиковых крышек, дёрнулись – и конструкция медленно, неуклюже поехала по брезенту, подталкивая пылинки. Фолли на кадре рассмеялся – звонко, по-детски. В его глазах блестели слёзы восторга. Он подхватил своё творение, поднёс к лицу, всматриваясь в каждый винтик. А потом тень упала на него. Несколько теней. – О, смотрите! – раздался над ухом насмешливый, противный голос. – Наш «изгой» тут в мусоре ковыряется! Фолли поднял голову. Вокруг него уже стояли трое – подростки постарше, покрупнее. Их шерсть лоснилась от сытости, а глаза светились той особой, жестокой веселостью, которая бывает только у тех, кто привык быть в стае. – Игрушки мастерит? – хмыкнул второй. – Слабак. Игрушки для малышей. – А ну покажи, – третий протянул лапу, но Фолли прижал механизм к груди, отшатнулся. – Не трогайте. Это моё. – О-о-о, какие мы гордые! – первый осклабился, показывая клыки. – Изгой, а туда же. Выживает сильнейший, слышал? А ты – слабак. Он шагнул вперёд, и его ботинок – тяжёлый, грязный – уже занёсся над механизмом. Ещё секунда – и он раздавил бы его в лепёшку. – Эй! Голос прозвучал резко, зло, отрывисто. И незнакомо. Тени обернулись. На фоне заходящего солнца стоял подросток. Высокий. Белая шерсть, почти ослепительная в лучах заката. Широкие плечи, прямой взгляд. Не такой, как здешние – уверенный, спокойный, с хитринкой в глазах. Снежный барс. – Чего тебе? – буркнул один из обидчиков. – А того, – барс шагнул вперёд, и почему-то они все инстинктивно отступили. – Что не люблю, когда слабых обижают. Особенно когда их втроём на одного. – Это не твоё дело. – Моё, – просто ответил барс. – Я здесь это дело. И если вы сейчас же не уберётесь, я покажу вам, что значит «слабак». Секунда. Другая. Тишина, в которой слышно было только стрекотание сверчков и гудение мотора ожившего механизма. Потом всё сорвалось. Обидчики бросились на барса – тот встретил их ударом, сбив первого с ног. Второй схватил его за плечо, третий замахнулся. Всё смешалось – рычание, пыхтение, глухие удары, топот. Молодой Фолли сидел в стороне, прижимая к груди механизм, и смотрел широко раскрытыми глазами. Он не знал этого барса. Не понимал, зачем он вступился. Но в груди вдруг стало тепло. Драка перерастала в потасовку. Барс был силён, но их было трое. Они уже повалили его на землю, и один занёс кулак… – А ну, разошлись! Громовой голос прокатился над свалкой, заставив всех замереть. Даже сверчки замолчали. Из-за горы мусора вышел большой белый медведь. Огромный, матёрый, с серой от времени шерстью и тяжёлым, ничего не выражающим взглядом. Он не бежал, не спешил – просто шёл, и от каждого его шага земля, казалось, вздрагивала. --- – А ну, разошлись! Громовой голос прокатился над свалкой, заставив всех замереть. Даже сверчки замолкли. Из-за горы мусора вышел большой белый медведь. Огромный, матёрый, с серой от времени шерстью и тяжёлым, ничего не выражающим взглядом. Он не бежал, не спешил – просто шёл, и от каждого его шага земля, казалось, вздрагивала. – Что здесь происходит?! Вопрос прозвучал как приговор. Медведь не стал разбираться, кто прав, кто виноват. Он просто шагнул в гущу событий, и его тяжёлые лапы замелькали в воздухе – подзатыльники, шлепки, толчки. Обидчики взвыли, бросились врассыпную. Один из них, получив особенно сильный удар, кубарем покатился вниз по мусорной куче. – Ещё раз увижу – всем добавлю! – рявкнул медведь, разворачиваясь. Досталось и снежному барсу – оплеуха, от которой он отлетел в сторону. Досталось и молодому сергалу. Юнец даже не понял, что произошло. Просто в какой-то момент его голова дёрнулась, в ушах зазвенело, и он опрокинулся на спину, больно ударившись копчиком о чей-то железный обломок. – А это ещё за что? – попытался возмутиться барс, потирая щёку. Но медведь уже развернулся и, не удостоив их ответом, тяжело зашагал прочь, ворча себе под нос что-то о «молокососах, которые только и умеют, что мутить воду». Снежный барс поднялся, отряхнулся, сплюнул кровь на землю – разбитая губа саднила. Огляделся. Обидчики разбежались, исчезли за горами мусора, будто их и не было. – Ну и медведь, – пробормотал он. – Даже не спросил, кто прав… Он повернулся к сергалу. Тот всё ещё сидел на земле, прижимая к груди свой механизм. В глазах его застыла обида – не столько от удара, сколько от несправедливости. Он не дрался. Он просто сидел и собирал свою игрушку. А получил всё равно. – Ты как? – спросил барс, протягивая лапу. – Нормально, – буркнул сергал, отворачиваясь. – Уходи. Я сам. Но белый барс не ушёл. Он подождал, пока юнец поднимется, и молча пошёл рядом. Дальше они шли в тишине. Прочь от свалки, прочь от вечерних теней, туда, где вдалеке блеснула вода. – Кадр сменился. Тьма на мгновение сомкнулась, а затем разверзлась снова – и перед внутренним взором предстал берег реки. Вода была спокойной, почти неподвижной. Она отражала закатное небо – оранжевое, розовое, с редкими перламутровыми облаками. Где-то на другой стороне кричала птица. Пахло тиной, сыростью и свободой. На берегу, положив перед собой на траву своё творение, сидел молодой сергал. Сгорбившись, обхватив колени лапами. Лицо его было обиженным, почти по-детски надутым. Он смотрел в воду, но не видел её – видел только себя, растерянного, униженного, слабого. Рядом, на соседнем камне, устроился снежный барс. Он плеснул водой на лицо, смывая кровь, приложил лапу к разбитой губе. Потом повернулся к сергалу. – Ну и вид у тебя, – сказал он без насмешки, скорее с усталым сочувствием. – Размазня. Извини, но это правда. Юнец дёрнулся, собираясь что-то возразить, но барс его перебил: – Ты хоть понимаешь, что если так и дальше пойдёшь, тебя сожрут? Ты сейчас обижаешься на весь мир, а надо было просто ответить. Ну, дать сдачи. Да хотя бы попытаться! – Не учи меня, – огрызнулся сергал, но голос его дрогнул. – А кто, если не я? – барс вздохнул. – Они тебя не трогали, пока ты один был. Ты просто выживал. А как только у тебя что-то появилось – то, что тебе дорого, – сразу налетели. Ты понимаешь, о чём я? Молодой сергал молчал. Белый барс был прав. Он всегда прав. – Нужно учиться отстаивать себя самому. А не сидеть в сторонке и не надеяться, что кто-то придёт и спасёт. Не будь размазнёй. Юнец опустил голову ещё ниже. Внутри клокотала обида – на них, на медведя, на себя. Слова незнакомца били больнее, чем удары. – Слышишь? – барс подался вперёд. – Я с тобой говорю. Сергал не ответил. Он смотрел в воду и думал о том, какой он жалкий. О том, что, может быть, они правы – и он и правда слабак. Который не способен защитить даже то, что сам создал. Барс вздохнул, откинулся назад, почесал затылок. – Эх… Потом нагнулся, зачерпнул пригоршню ледяной речной воды – и плеснул сергалу прямо в лицо. Юнец ахнул, закашлялся, замотал головой. Вода потекла по шерсти, холодная, бодрящая. Она стекала по щекам, смешиваясь со слезами обиды. – Ты… ты чего?! – А того, – белый барс усмехнулся, и в его глазах впервые за вечер появилось что-то тёплое, почти игривое. – Чтобы ты очнулся. Перестал себя жалеть и наконец посмотрел на мир вокруг. Сергал открыл рот, собираясь выдать что-то гневное, но не смог. Слова застряли в горле. Он смотрел на этого странного незнакомца, который только что вступился за него, получил по шее, а теперь ещё и поливает водой. И вдруг почувствовал, как уголки губ сами собой начинают ползти вверх. – Ты… ты ненормальный, – выдохнул он. – Возможно, – барс хмыкнул. – Но ты теперь тоже. Он протянул лапу – на этот раз не для того, чтобы помочь встать, а для того, чтобы пожать. Просто. По-дружески. – Я Корн. – Фолли, – ответил сергал, и в его голосе не было обиды – только что-то новое, робкое, но тёплое. Их лапы встретились. Кадр замер. Вода застыла. Птица на другом берегу замерла на полуслове. Голос Фолли прозвучал тихо, почти шёпотом: – Так мы познакомились. Не героически, не красиво. Со ссадинами, синяками и обидой. Но именно этот день стал началом чего-то большего. Чего-то, что потом будет тянуть меня из темноты много лет. Тишина. – И знаете что? Я до сих пор помню вкус той воды. Ледяной, чуть солоноватой. И его смех. Его чёртов смех. Тьма сомкнулась, мягко, бережно, укутывая воспоминание.