Часть 4. Тайны и ученики

Корусант тонул в дожде. Небо над планетой-столицей превратилось в сплошную бездонную пропасть из черных, тяжеловесных туч, нависших над верхними уровнями мегаполиса, словно сама галактика решила склониться над этим городом и утопить его в собственной тьме. Дождь шел непрерывно уже несколько дней. Не ливень даже — нечто большее. Гром раскатывался где-то высоко среди облаков, но из-за чудовищной высоты Корусанта казалось, что молнии рождаются прямо между башнями города. Они вспарывали тьму ослепительными белыми трещинами. На мгновения освещали бесконечные шпили, воздушные трассы, мосты, террасы. А затем мир снова проваливался в густой сумрак. Храм джедаев в эти минуты выглядел не святыней. Он походил на древнюю крепость, затерянную среди конца света. Высокие башни исчезали в грозовых облаках. Каменные стены блестели от воды. Ветер гулял по открытым переходам с протяжным, почти человеческим воем. — И что вы тогда почувствовали? — Я почувствовал прилив сил… Открытая тренировочная терраса была залита дождем. Вода стекала по каменным плитам сплошными потоками, скапливаясь в темных дрожащих лужах. Порывы ветра задували дождь даже под навесы тренировочного зала, и от этого казалось, будто сама буря проникла внутрь храма. Дуку стоял напротив своего ученика. Он выглядел плохо. Не просто уставшим — болезненно истощенным. Под глазами лежали тяжелые тени. Кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок. На висках блестела испарина, хотя воздух был холоден. Руки едва заметно дрожали. Но страшнее всего были глаза. В них появилось что-то чужое. Нечто беспокойное. Лихорадочное. — И одновременно я чувствовал всепоглощающее отчуждение… Квай-Гон видел это. Видел — и молчал. Потому что не знал, имеет ли право задавать вопросы. — Покажи ладони. Голос Дуку прозвучал резко. Квай-Гон послушно вытянул руки вперед. Несколько секунд Дуку внимательно рассматривал его ладони, словно оценивал не ребенка, а оружие. Потом губы его искривились в холодной усмешке. — Маленькие и слабые… Где-то далеко раскатился гром. — Словно находился в чужом теле и разуме… не контролируя эмоции и происходящее вокруг… Не прикасаясь к стойке, он движением пальцев отправил Квай-Гону тренировочный световой меч. Облегченный. Безопасный. Созданный для детей. Рукоять мягко ударилась о ладонь ученика. Сам Дуку взял второй меч. Покрутил его в руке. И внезапно выражение его лица изменилось. Презрение. Почти отвращение. Он смотрел на тренировочный клинок так, будто держал в руках не оружие, а насмешку. — В детстве нас учили драться на настоящих световых мечах! — бросил он. — А это что за детская игрушка?.. Молния осветила террасу. — Словно нечто вселилось в мое сознание и рассматривало его как картотеку… Другие мастера, наблюдавшие за тренировкой из-под навеса, переглянулись. Тишина становилась неловкой. Тяжелой. — Но это нечто или этот кто-то… он вовсе не хотел завладеть моим сознанием… В какой-то момент Дуку внезапно выронил меч. Тот с глухим стуком ударился о мокрый камень и скользнул в сторону. На несколько секунд воцарилась полная тишина. Даже Квай-Гон замер. Дуку резко поднял голову. — Что вы уставились? Это все ливень! — Наоборот… Оно хотело мне что-то сказать… Прошептать… Дуку раздраженно махнул рукой. — Марк! Принеси мне меч! Дроид, стоявший неподалеку, мгновенно двинулся выполнять приказ. А сам Дуку застыл под дождем. Квай-Гону показалось, что учитель смотрит вовсе не на тренировочную площадку, а куда-то очень далеко. Туда, где сейчас находился только он один. — Поделиться со мной самым сокровенным… Только для меня… Тренировка началась. Но почти сразу стало ясно — это уже не просто тренировка. Это было что-то другое. Что-то тревожное. И неправильное. Дождь хлестал по лицам. Мокрые волосы липли ко лбу и шее. Тренировочные клинки с шипением рассекали воздух, оставляя в сером полумраке размытые полосы света. Дуку двигался быстро, атаковал резко, агрессивно, без малейшего снисхождения к ученику. — Вы помните, что оно вам тогда сказало? Чей это был голос? — Было сложно сконцентрироваться… Из-за какофонии шума… И говорящих одновременно голосов… Квай-Гон попытался блокировать удар. Не успел. Дуку внезапно подставил ему подножку. Он сделал это совершенно намеренно. Мальчик потерял равновесие и тяжело рухнул в ледяную лужу. Брызги разлетелись по камню. — Еще раз! Вставай! В его голосе прозвучало пугающее веселье. — …И все они сражались за твое внимание… Предлагая ответы на все твои вопросы… Квай-Гон попытался подняться, морщась от боли в подвернутой ноге. Несколько служителей инстинктивно шагнули вперед из-под навеса к нему на помощь. Но Дуку мгновенно это заметил. Он резко повернул голову. И в ту же секунду невидимая волна Силы отбросила людей обратно. — Стоять! Его голос эхом ударился о стены тренировочного зала. — Я не давал разрешения ему помогать! — Мало кто может научиться общаться с голокроном. То, что вы услышите в нем, не будет являться правдой-истиной, а лишь искаженным восприятием его бывших обладателей… Ливень шумел так сильно, что слова почти тонули в воде. Но в наступившей тишине каждый услышал следующую фразу особенно отчетливо: — Пусть мальчик поднимается самостоятельно… Промокший насквозь, с дрожащими от холода пальцами, Квай-Гон медленно встал, хромая. И все равно снова поднял меч. Дуку смотрел на него пристально и внимательно. Будто ждал чего-то. — Иначе у него нет права называться моим падаваном! — …Это ведь голокрон ситхов… Молния осветила лицо Квай-Гона. На нем не было злости. Только растерянность и желание понять, что происходит с человеком, которого он продолжал уважать несмотря ни на что. — Вы знаете это из книг и писаний? — Да. — Тогда вы не знаете, каково это на самом деле. Дуку атаковал первым. Без предупреждения и той привычной сдержанности, которая всегда отличала настоящего мастера от солдата на войне. Его клинок рванулся вперед с такой скоростью, что Квай-Гон едва успел отразить удар. — В тот момент мир вокруг растворяется. Ты находишься не в своем теле, а в другом измерении… Искры брызнули в стороны. Голубоватый свет тренировочных мечей на мгновение осветил их лица. Дождь зашипел, сталкиваясь с раскаленными энергетическими лезвиями. — Я больше не чувствовал холода… Но Дуку уже наносил следующий удар. И еще один. И еще. — Ни боли, ни страданий… Квай-Гон начал отступать. Сначала осторожно. Потом — почти беспорядочно. Он едва успевал защищаться. Каждое столкновение клинков отдавалось болью в руках. Пальцы немели от силы ударов. Ноги скользили по мокрому камню. — Наоборот… Дуку давил. Безжалостно. Словно стремился не научить — сломать. — Я чувствовал Силу в ее чистейшем виде… Молния разорвала небо. На мгновение тренировочная терраса озарилась мертвенно-белым светом. — Вот Это и было Правдой-истиной для меня в тот задержавшийся на бесконечность момент времени. В свете молний все увидели лицо Дуку. Безумно напряженное, с перекошенными от ярости чертами. С глазами человека, который уже почти не различает настоящее. — Великая Сила согревала меня своим бушующим огнем… Квай-Гон снова не успел. Удар в корпус. Подножка. Мальчик рухнул на колени. Ледяная вода плеснула ему в лицо. Он попытался подняться — и в ту же секунду получил тяжелый удар ногой в плечо. — Да что же это такое с вашим поколением?! — выкрикнул Дуку. — Почему ты такой слабый?! Квай-Гон тяжело дышал. Мокрые волосы прилипли ко лбу. По щеке стекала кровь — он даже не понял, в какой момент рассек кожу о камень. — В библиотеке засиделся?! Вставай! Но страшнее всего было даже не это. А то, что в голосе Дуку звучало искреннее разочарование. Словно он действительно ждал от ученика чего-то большего. Чего-то невозможного. — Сила стала кислородом для моих легких: я впервые за долгое время дышал полной грудью... Квай-Гон снова поднялся и пошатнулся. Поднял меч дрожащими руками. Он уже почти ничего не видел из-за дождя. Только размытое сияние клинка учителя. — И не мог насытиться воздухом… Он резко выбил тренировочный меч из рук ученика. Клинок отлетел далеко в сторону. Он с глухим стуком ударился о край террасы и исчез внизу, растворившись где-то в бесконечной бездне нижних уровней Корусанта. Наступила короткая тишина. Потому что в следующее мгновение Дуку сделал то, от чего у нескольких мастеров под навесом буквально замерло дыхание. — Мне было все равно кто он… Он потянулся к поясу. И активировал настоящий световой меч. Воздух прорезал резкий, тяжелый звук. Синий клинок вспыхнул во тьме ослепительным светом. Настоящий. Боевой. Смертельно опасный. — Мне было все равно кто я… Лицо Квай-Гона побледнело. — Учитель?.. Но Дуку уже шагнул к одному из наблюдавших мастеров. Резким движением Силы вырвал оружие прямо у него из рук. И бросил второй меч ученику. Тот упал у ног Квай-Гона, разбрызгивая воду. — Вставай и дерись! В голосе Дуку теперь звучало нечто почти маниакальное. — С этой игрушкой ты никогда не почувствуешь настоящего боя! Квай-Гон медленно поднял рукоять. Она была намного тяжелее тренировочной. Он включил клинок. Рука тут же дрогнула от непривычного веса и мощности оружия. Гул настоящего светового меча оказался совсем другим. Глубже. Страшнее. Дождь шипел, испаряясь в воздухе рядом с лезвием. Пар клубился вокруг них. Сами вспышки клинков начали освещать бурю, словно молнии, рожденные человеческими руками. — Исчезли понятия совести и чести… И он атаковал снова. Теперь уже по-настоящему. Квай-Гон едва успел поставить блок. Удар оказался настолько сильным, что его отбросило назад. Подошвы скользнули по мокрому камню. Он почти упал. — Он был просто человеком, который осмелился отобрать у меня самое великое чувство в мире. Дуку двигался точно и нападал слишком быстро. Его удары были прекрасны в своей жестокости. Именно тогда Квай-Гон впервые понял, почему Дуку считался одним из величайших мастеров Ордена. Он будто не сражался. Он властвовал над пространством вокруг себя. Каждый шаг. Каждый поворот кисти. Каждое движение плаща под дождем. Все выглядело идеально. И от этого — еще страшнее. — Ненависть - естественный отбор из всех возможных вариантов… Квай-Гон защищался отчаянно и инстинктивно на пределе сил. Он понимал, что один неверный шаг — и тренировочная площадка превратится в место настоящего убийства. В какой-то момент ему даже удалось провести контратаку. Резкий диагональный удар. Дуку легко ушел в сторону. Но именно тогда Квай-Гон заметил кровь. Темное пятно медленно расползалось по одежде учителя в районе живота. Сначала мальчик подумал, что ему показалось. Но потом увидел настоящую кровь и быстро понял: Дуку был ранен. Квай-Гон растерялся. Меч опустился чуть ниже. — Учитель… вы ранены?.. И в этот момент время словно остановилось. Дуку замер. Его взгляд изменился. Будто он больше не видел перед собой Квай-Гона. Перед ним стоял кто-то другой. — А чем больше я позволял пропустить ее через себя… Где-то далеко, внутри собственного сознания, Дуку снова оказался в колодце. Среди камня. Среди вони сырости. Среди мерзких щелкающих звуков чужих существ. Жуки. Темные инопланетные твари окружали его со всех сторон. Их голоса эхом разносились в голове: «Убей». «Убей!» «Убей!!!» Молния ударила совсем рядом с храмом, озарив лицо Дуку ярким белым светом. Квай-Гон испугался по-настоящему. Потому что в этих глазах больше не осталось человека. — Тем больше сил придавал мне голокрон. Дуку ударил первым без раздумий и колебаний. Квай-Гон едва увидел движение. Синий клинок прорезал дождь ослепительной дугой. Удар. Треск энергии. Боль. Настоящая. Световой меч вошел в тело мальчика чуть ниже ребер, прожигая ткань, кожу и плоть с отвратительным шипением. Запах паленой кожи мгновенно смешался с запахом дождя. Квай-Гон сдавленно вскрикнул. Мир вокруг словно на секунду онемел и даже гроза будто отступила. Дуку резко выдернул клинок обратно. Из раны вырвался пар. Квай-Гон пошатнулся, его пальцы разжались. Световой меч выпал из рук и покатился по мокрому камню, оставляя за собой шипящий след дождевой воды. А затем Дуку поднял ученика в воздух простым движением руки. Невидимая хватка Силы сдавила горло мальчика. Квай-Гон захрипел. Ноги беспомощно задергались над землей. Пальцы судорожно вцепились в собственную шею, пытаясь убрать невидимое давление. Но хватка становилась только сильнее. — В его глазах видел лишь того, кто хочет забрать у меня Силу… Дождь продолжал хлестать по террасе. Вода стекала по лицу Квай-Гона, смешиваясь со слезами и кровью. Его глаза начали мутнеть. Сам Дуку уже поднялся на цыпочки и сам чуть не отделился от земли. Под навесом кто-то наконец закричал: — Хватит! Один из мастеров бросился вперед. За ним — еще двое. Но Дуку опустился, едва заметив собственный приступ левитации, и резко повернул голову. И в следующее мгновение мощнейшая волна Силы ударила по террасе. Людей отбросило назад. Кто-то рухнул на колонны. Кто-то — на мокрый пол. — Не помогайте ему! — проревел Дуку. В этом голосе уже почти не осталось ничего человеческого. — Он должен научиться преодолевать боль самостоятельно! Квай-Гон задыхался. Его тело дрожало в воздухе. Рана на боку начала кровоточить сильнее. Мальчик пытался что-то сказать, но не мог. Только хрип и судорожные вдохи. А Дуку продолжал смотреть на него так, словно перед ним действительно находился не ученик, а злейший враг. «Убей». «Убей!» «Убей!!!» Чужие голоса разрывали ему сознание. Сила текла через него бурным потоком. Обжигающе горячая и безграничная. Она заполняла каждую клетку тела, превращая ярость в почти священный экстаз. Ему снова показалось, что он стоит не на террасе храма, а в том колодце. И тогда сквозь шум дождя раздался другой голос. Резкий и живой. — Ты сошел с ума, Дуку?! Маленькая фигура магистра Йаддль появилась на краю тренировочной площадки почти внезапно. Ее голос прозвучал так, будто ударил прямо по сознанию Дуку. Он вздрогнул буквально физически, словно очнулся после долгого кошмара. Невидимая хватка исчезла. Квай-Гон рухнул на мокрый камень, жадно хватая воздух. Несколько секунд Дуку просто стоял неподвижно. Дождь стекал по его лицу, по волосам и рукам. Он тяжело дышал. И постепенно ужас происходящего начал возвращаться в его взгляд. Он посмотрел на собственную руку. Потом — на Квай-Гона. На прожженное кимоно и кровь. На испуганные лица окружающих. Его лицо дрогнуло. — Я… Но договорить он не смог. Йаддль уже бросилась к мальчику. — Быстро! В лазарет! Служители наконец выбежали под дождь. Кто-то подхватил Квай-Гона. Кто-то попытался остановить кровь. — Не подпускайте его больше к ребенку! — резко приказала Йаддль. Дуку замер. Он хотел шагнуть вперед. Хотел что-то объяснить. Но вокруг него уже образовалось пустое пространство. Никто не подходил ближе. Даже мастера смотрели на него с опаской. Йаддль подняла взгляд. В ее глазах Дуку увидел не гнев, а сожаление. Глубокое, тяжелое сожаление человека, который только что стал свидетелем чьего-то падения. Квай-Гона уносили прочь, полубессознательного и бледного. С кровью на одежде. И все это время мальчик, теряя сознание, продолжал смотреть на Дуку, будто до последнего пытался найти объяснение тому, что произошло. Но Дуку уже не мог выдержать этот взгляд. Он резко отвернулся, поднял с мокрого камня свой меч. Выключил клинок. И молча ушел под дождь. А гроза продолжала бушевать над Корусантом, словно сама планета не желала, чтобы эта ночь когда-нибудь закончилась. Темная комната была наполнена запахом дыма, трав и тлеющего масла. За узкими окнами по-прежнему бушевала гроза. Молнии время от времени озаряли стены бледными вспышками, и тогда казалось, будто тени в помещении начинали двигаться сами по себе. Посреди комнаты на коленях сидел Дуку. Его глаза были полузакрыты, дыхание — медленным и тяжелым. Он словно находился между сном и явью, проваливаясь все глубже в воспоминания, от которых сам же пытался скрыться. Напротив него расположилась магистр Кастана. Перед ней горел небольшой ритуальный огонь. Она осторожно бросала в пламя редкие травы и порошки, а языки огня начинали менять цвет — от янтарного к темно-синему, затем к болезненному зеленоватому оттенку. Огонь жил собственной жизнью, в нем шевелились образы. Размытые и непостоянные. Будто сама память сопротивлялась тому, чтобы быть увиденной. — Когда этот несчастный человек лежал подо мной поверженный… абсолютно сломленный… — тихо сказал Дуку. Его голос звучал отстраненно. Не как рассказ живого человека, а как признание призрака. Кастана внимательно следила за огнем. — …и задыхающийся от собственной крови… Она осторожно повела рукой над пламенем, словно пытаясь сделать видение четче. — Вы можете описать, как выглядел этот человек? Пламя дрогнуло и в нем возникло видение. Чьи-то руки, чужое горло и кровь. Человек отчаянно пытался вдохнуть воздух, но лица его было невозможно различить — оно тонуло в алом мареве. — Сознание вернулось ко мне… — продолжал Дуку, — и я увидел, что сжимаю его шею обеими руками… услышал, как трещат кости… Его пальцы непроизвольно дрогнули. Словно память снова заставила их почувствовать то прикосновение. — В это мгновение я чувствовал себя непобедимым… Он медленно поднялся. Пошатываясь, сделал несколько шагов по комнате, будто не замечая, где находится. Тяжелые тени скользили по его лицу. — Но затем это чувство исчезло… Огонь почти погас. Видение рассыпалось. — …потому что исчез голокрон. Наступила тишина. Только дождь продолжал стучать по стеклу. Кастана внимательно смотрела на него. Дуку прижал пальцы к виску. Казалось, воспоминания причиняли ему физическую боль. — Вы не можете вспомнить его лицо? — мягко спросила она. — Нет… — Ни малейших примет? Дуку нахмурился. — Он был обрит налысо. И он… он… Кастана бросила в огонь новую порцию трав. Густой дым начал быстро расползаться по комнате. Дуку резко ослаб. Колени подкосились. Он едва не упал, но Кастана успела его подхватить. — Присядьте… вот так… Дуку тяжело вдохнул дым. Запах был сладковато-горьким, почти усыпляющим. Напряжение в его лице стало постепенно исчезать. — А этот человек… о котором вы говорите… — тихо продолжила Кастана. — Что с ним случилось? Он умер? Дуку долго молчал. — Его тело унесли… а меня вернули обратно… Вдруг огонь вспыхнул. Языки пламени начали метаться хаотично, словно кто-то невидимый пытался разорвать видение изнутри. Дуку вздрогнул. — Где вы сейчас? — спросила Кастана. — В своем колодце… Его взгляд стал пустым. Далеким. — Что это за дым?.. Вы хотите меня отравить? Не трогайте меня! — Все в порядке. Мы уже заканчиваем… — Этот дым!.. — Я хочу вам помочь. Вы в безопасности. Сделайте глубокий вдох… Он подчинился и мир вокруг снова изменился. В огне появилось отчетливое изображение. Каменный колодец. Темнота. Дуку, лежащий на холодном полу, прижавшись к сырому камню. А вокруг — жуки-пришельцы. Их длинные конечности двигались в полумраке, отражаясь в блестящих стенах подземелья. — О чем вы думаете сейчас, находясь там? — спросила Кастана. Дуку смотрел в огонь так, словно действительно видел это место перед собой. — Я думаю… что вот она — моя смерть. Я никогда не вырвусь из плена этих жуков… — Что вы чувствуете? Он закрыл глаза. — Я хочу свой голокрон… Он мой единственный выход. Я готов пойти ради него на все. Кастана долго молчала. А затем спросила: — А что стало с ним? — С кем?.. — С голокроном. Дуку медленно поднял взгляд, словно сам не сразу понял вопрос. — С голокроном?.. Его губы едва заметно дрогнули. Он что-то пробормотал. И окончательно провалился в сон. Даже поза его тела теперь повторяла ту, что была в видении — человек, свернувшийся на каменном полу в ожидании собственной смерти. — …Я его потерял… Больше я его не видел… Его голос становился все тише. — Вы думаете, я вам вру?.. Нет… Клянусь… Это абсолютная правда-истина… На следующий день дождь не прекратился. Коридоры больничного крыла Храма были наполнены приглушенными голосами, запахом лекарств и влажной прохладой, принесенной сквозняками с открытых террас. Дуку быстрым шагом шел вперед. Его плащ был еще мокрым после улицы. Служители тут же перегородили ему путь. — Вам сюда нельзя! — Вы видели, что сделали со своим учеником?! — И вы еще называете себя джедаем?! В глазах Дуку мгновенно вспыхнуло раздражение. Он уже хотел оттолкнуть их Силой, но знакомый голос остановил его. — Я поговорю с ним. Невысокая фигура магистра Йаддль появилась в конце коридора. Дуку грубо растолкал служителей и быстро двинулся дальше, напряженно всматриваясь в двери палат. — Где он?.. Йаддль преградила ему дорогу. Ее взгляд был тяжелым и усталым. — Юный мастер Квай-Гон часто общается с нами. Чаще, чем со своими сверстниками… — Где он? — Он хороший мальчик. Очень добрый. Он заслуживает лучшего обращения. Дуку отвел взгляд в сторону. — А чего вы хотели? — сухо произнес он. — Жизнь не бывает справедливой. Йаддль не сдвинулась с места. — И чего вы хотите этим добиться? Я могу пропустить вас только если вы собираетесь искренне перед ним извиниться. Но мне кажется, что вы еще не осознали степень ущерба, который нанесли ему и всему Ордену, в котором состоите. Дуку резко поднял глаза, не зная, что ответить. — У мальчика пневмония после того, что вы сделали. Эти слова ударили сильнее любого обвинения. — Но, несмотря на все, что случилось, он полностью вас защищает… Он восхищается вами. Вы для него герой. Вы знали об этом? На лице Дуку впервые за долгое время появилось что-то похожее на растерянность. Йаддль продолжала смотреть прямо ему в глаза. — Что вообще с вами случилось? Магистр Йода всегда отзывался о вас как о лучшем из своих учеников… Дуку горько усмехнулся. — Он говорит так о каждом. И тут его взгляд случайно упал на зеркало у стены. Он замер. Собственное отражение испугало его. Лицо выглядело больным, изможденным. Словно человек в зеркале уже много месяцев не спал нормально. Под глазами залегли почти черные тени, кожа была серой и воспаленной, а взгляд — чужим. Дуку долго смотрел на себя, будто впервые видел это лицо. И в этой короткой тишине даже гнев начал медленно угасать. — Остановитесь, Дуку, — мягче сказала Йаддль. — Вашему ученику хватит потрясений на сегодня. Приведите себя в порядок. Она выдержала паузу. — Будет грустно, если он снова увидит вас таким. Вечером дождь усиливался. Корусант шумел далеко внизу — миллионами огней, ревом воздушных трасс, бесконечным движением жизни, которая никогда не останавливалась. Но здесь, на верхних уровнях, мир казался почти мертвым. Только ветер гулял между небоскребами, да редкие молнии вспарывали горизонт. Новые покои Дуку находились высоко над облаками. Когда-то эти апартаменты были образцом изысканного вкуса и принадлежали какому-то важному стареющему политику: дорогой темный камень, старинные статуи, мебель ручной работы, панорамные окна с видом на ночной Корусант. Все здесь говорило о человеке, который привык к власти, роскоши и одиночеству. Теперь здесь жил Дуку, а помещение напоминало место преступления. Перевернутые столы. Разбитые вазы. Осколки стекла. Разорванные ткани. Словно по комнатам прошелся ураган. На полу лежал аккуратно вскрытый ножом конверт. «Дорогой брат…» Рядом — письмо. «Думаю, ты уже слышал новости…» На белой бумаге темнели следы крови. А в дальнем углу комнаты неподвижно стоял преданный друг — Марк Пятый. Старинный фамильный дроид будто сторожил руины драгоценной жизни хозяина. «Марк Пятый, наверное, уже все тебе рассказал…» Молния вспыхнула над зданием Сената. В этот момент звездолет Дуку прорезал дождливое небо Корусанта. «Надеюсь, ты поймешь и простишь меня…» Корабль мягко опустился перед широкими ступенями Сената. Даже ночью это здание сияло так ярко, будто внутри него никогда не существовало ни боли, ни страха, ни сомнений. Дуку спустился по трапу первым. Ливень мгновенно промочил его плащ, но он лишь глубже натянул капюшон. «Долг перед отчизной оказался выше моих собственных планов и желаний…» Через несколько секунд вслед за ним неуверенно вышел Квай-Гон. Мальчик заметно мерз. После болезни он еще не восстановился окончательно, но старался не показывать слабость. «Я питаю к тебе нежные чувства, но мы были молоды и позволили письмам унести нас далеко за пределы видимой реальности». Они молча поднялись к подножию огромной лестницы. Дуку остановился. Медленно поднял голову. «Ты - джедай, а я лишь винтик в политическом механизме Серенно». На мраморе над входом золотыми буквами была выбита фраза: «Жизнь превыше всего». В глазах Дуку вспыхнула такая ненависть, что Квай-Гон невольно вздрогнул. «Не говоря уже о нашей общей крови». — Зло никогда не спит… — спокойно произнес Дуку. Он перевел взгляд на ученика. — Пусть тебя не обманывает внешний фасад этого вычурного здания. Дождь стекал по его лицу, словно слезы. «Нас бы не поняли и не приняли». — Здешние обитатели никогда не подумают ни о ком, кроме себя. И вдруг он плюнул в сторону Сената. Резко и с презрением. После чего развернулся и пошел прочь. Но не к кораблю. Квай-Гон растерянно остался стоять под дождем. — Учитель?.. «Мы бы подверглись остракизму и потеряли все над чем работали всю свою жизнь». Дуку уже уходил в темные улицы верхних уровней. Он просто внезапно захотел прогуляться по ночному городу. — Всегда держись подальше от этого места! — крикнул он, не оборачиваясь. — И не верь никому! Фигура мастера быстро растворилась среди огней и дождя. Квай-Гон долго стоял один под дождем. Он смотрел туда, где среди бесконечных улиц растворилась высокая фигура учителя, и не понимал, должен ли идти следом или возвращаться обратно в звездолет. Ветер пробирал до костей. Мокрая одежда липла к телу, а недавняя рана под повязками ныла все сильнее. Но Дуку исчез. И Корусант вновь стал огромным, чужим и бесконечно холодным. Он стоял и не понимал, почему рядом с Дуку ему одновременно хотелось и бежать следом, и бояться. Ночь окончательно вступила в свои права, когда Квай-Гон решил вернулся к Храму. «Я искала тебя повсюду….» Верхние уровни города почти опустели. Лишь редкие аэрокары бесшумно скользили между небоскребами, оставляя за собой полосы света в мокром воздухе. Огромный мегаполис казался призрачным — будто вымершим. Квай-Гон шел пешком. Промокший насквозь и уставший. Иногда он тихо кашлял, стараясь сдержать боль в груди. Рана после тренировки с Дуку еще не зажила, а пневмония превращала даже обычную ходьбу в испытание. Но он все равно старался идти быстрее. Будто хотел доказать что-то самому себе. Или своему учителю. «Все пытались убедить меня в том что ты умер». Дождь к тому времени стал тише, но ветер пробирал до костей. Верхние уровни Корусанта в этот час казались почти безлюдными. Гладкие улицы блестели от воды, витрины давно погасли, а редкие прохожие спешили мимо, пряча лица под капюшонами. «Но я им никогда не верила». Квай-Гон старался войти в Храм незаметно. Он осторожно проскользнул через боковой вход, стараясь не шуметь. Каменные коридоры были темными и тихими. Лишь редкие лампы отбрасывали мягкий золотистый свет на стены. «Я заставила прислугу в тайне прослушивать радиочастоты чтобы узнать что-то о тебе». Он уже почти добрался до своего крыла, осторожно проскользнул через боковой проход, надеясь, что служители уже спят, но стоило ему сделать несколько шагов по коридору, как кто-то испуганно вскрикнул: — Господин Квай-Гон! К нему тут же подбежал молодой служитель. — Мы искали вас повсюду! Вам же прописан полный покой! Квай-Гон виновато улыбнулся. — Все в порядке, Лор… не беспокойся… я просто слегка промок… — Слегка?! — возмутился тот. — Ваш сумасбродный учитель опять над вами издевался? — Тише! — Квай-Гон быстро оглянулся по сторонам. — Все хорошо, не шуми… иначе другие проснутся… Он говорил это совершенно искренне. Без злости и обиды. Словно произошедшее на тренировке действительно казалось ему чем-то естественным. Лор лишь тяжело вздохнул. Квай-Гон медленно добрался до своей койки и заметил сверток. Он лежал аккуратно, прямо на постели. Сверток оказался тяжелым. Он раскрыл ткань. Внутри был обычный глиняный горшок с землей. И больше ничего. Рядом — короткая записка. Квай-Гон осторожно развернул ее. «Древо Силы дало семя. Но не у каждого оно может прорасти. Теперь оно твое. Твой учитель, Дуку». Квай-Гон несколько секунд просто смотрел на него. Потом осторожно поднес ближе к свету ночника. Никакого ростка и листьев. Только темная влажная почва. «Но как бы я ни просила, отец не позволил отправить поисковые отряды. Говорил, что это больше не наше дело…» Квай-Гон даже наклонился ниже, всматриваясь особенно внимательно, словно боялся что-то упустить. Ничего. «Все из-за своей болезненной политики изоляционизма». Он тихо кашлянул, поморщившись от боли в груди. Рана после тренировки все еще не зажила. «Наоборот. Внутренние конфликты республики заставили его еще глубже закрыться в себе и обозлиться на весь внешний мир». Он осторожно поставил горшок возле окна. Ливень уже закончился, но мелкий ночной дождь все еще тихо постукивал по подоконнику. Квай-Гон приоткрыл окно, чтобы прохладные капли попадали на землю. А затем лег и долго смотрел на этот пустой горшок, словно пытался увидеть в нем что-то скрытое от остальных. «Но от того, что я узнала о родном Серенно, стынет кровь в венах». Постепенно его глаза закрылись и мальчик заснул под шум дождя. «Когда-нибудь я расскажу тебе об этом, но не сейчас». В другом конце Корусанта Дуку стоял перед своим сейфом в своих дорогих апартаментах. Тусклый свет города отражался в панорамных окнах. Над облаками сверкали далекие молнии. Комната была безупречно чистой. Каждая вещь стояла на своем месте. Каждая линия была идеальной. Но сам Дуку выглядел так, будто внутри него все продолжало рушиться. «Я безмерно рада, что Великая Сила подарила тебе новую жизнь. Дорожи ею и не оглядывайся в прошлое». Он открыл встроенный в стену сейф. И достал голокрон. Темный многогранник лег в его ладонь как живое существо. «Это все, что я могу тебе сказать, дорогой брат». Рядом лежали капсулы глиттерстима. Дуку долго смотрел на них. Потом взял одну, покрутил между пальцев. «Потому что с утратой тебя что-то погибло и во мне». Но так и не решился принять. Он закрыл глаза. И именно тогда почувствовал чужое присутствие. Дуку резко обернулся. За его спиной стоял Марк 5. — Мастер Дуку? Я не потревожил вас столь поздним визитом? В руках дроид держал конверт, запечатанный сургучом. — Леди Дженза передала вам письмо. На несколько секунд Дуку застыл. Дуку подошел медленно, будто уже заранее боялся содержимого. Потом осторожно взял конверт. Нож мягко разрезал сургуч. Письмо раскрылось. И чем дальше Дуку читал, тем сильнее дрожали его руки. «Я больше не та, которую ты знал раньше. От меня зависят жизни моих соотечественников». Его дыхание стало тяжелее. Пульс участился. «Я уже давно подавила в себе Силу… Или кто-то подавил ее во мне». «Я уже не знаю кто я…» В его глазах не было гнева. Только боль. Слишком человеческая для человека, которого многие считали великим джедаем. «У меня теперь есть своя собственная семья и лучше оставить это таковым». На следующий день библиотека Храма утопала в мягком утреннем свете. Высокие окна пропускали серое сияние облачного неба, а бесконечные ряды древних книг тянулись вдаль, словно коридоры памяти. Квай-Гон сидел за столом с раскрытыми фолиантами. Дуку находился рядом, но мыслями был далеко отсюда. Очень далеко. — …джедаем? Дуку не сразу понял, что ученик обращается к нему. — Ты что-то спросил? Квай-Гон слегка смутился. — Я спросил, учитель… что на самом деле значит быть джедаем? Он закрыл одну из книг. — Я давно хотел задать вам этот вопрос. В этих текстах столько легенд… и они противоречат друг другу. Дуку молчал. А голос Квай-Гона продолжал звучать, пока память вновь уносила его мыслями в предыдущую ночь. В ночь, когда Дуку остался один на один со своим горем, когда в гневе он перевернул тяжелый стол одним движением. Дорогая мебель разлетелась по комнате. — Древние книги говорят, что джедай — это тот, кто беспрекословно чтит Кодекс, соблюдает заповеди… — звучал голос Квай-Гона. Дуку схватил световой меч. Активировал. И одним яростным ударом разрубил письменный стол пополам. Щепки разлетелись по всей комнате. — …всегда приходит на помощь несмотря на собственные желания… Снаружи, за огромным панорамным окном, бушевал дождь. Апартаменты находились так высоко, что казалось — они парят прямо над облаками. — …и всегда прислушивается только к воле Великой Силы… Марк Пятый стоял рядом неподвижно. Не вмешивался. Не пытался остановить хозяина. Он будто давно привык к подобным приступам. — …то есть джедай как будто не имеет собственной воли… На полу завибрировал комлинк. Дуку не обратил внимания. Сообщение продолжало повторяться: — Мастер… Дуку… Но он не слышал. — …а в более новых книгах говорится, что Сила намного древнее всех нас и невозможно точно истолковать чего хочет Сила на самом деле и что точно она из себя представляет. Это дух? Это микроорганизм? Никто этого точно не знает… В порыве отчаяния Дуку резко провел клинком по собственному запястью. Лезвие оставило глубокий порез. Кровь мгновенно потекла по кисти. Он замер. И несколько секунд просто смотрел, как густые багровые капли падают на пол. — Одни книги говорят, что мы служители и защитники мира, а своей личностью мы должны пренебречь ради единения со всем сущим… Марк осторожно шагнул вперед. Дуку яростно оттолкнул его Силой. Дроид едва не врезался в стену. — …а теперь говорят, что джедаи — это солдаты и хранители баланса Силы и что каждый из нас чувствует ее по-своему и каждая трактовка уникальна… И вдруг вся ярость исчезла. Будто внутри что-то сломалось. Дуку медленно опустился в угол комнаты. Сел прямо среди обломков. Прижал окровавленную руку к груди. И заплакал. Тихо и горько. Совершенно по-человечески. А комлинк все продолжал повторять одно и то же: — Мастер Дуку… Совет вызывает вас на допрос… Квай-Гон внезапно заметил повязку на руке учителя. — Учитель… вы ранены? Дуку мгновенно спрятал кисть в складках одежды. — Как поживает твое растение? Квай-Гон слегка растерялся от резкой смены темы. — Я поливаю его каждый день. Утром и вечером. Оно всегда стоит под солнцем. Я даже пробовал разные удобрения… Он виновато опустил взгляд. — Но за все это время не появилось ни одного ростка… Дуку задумчиво оглянулся. Он заметил, что за ними наблюдают служители Храма. Все ждали. Ждали нового скандала. Нового срыва. Нового безумия. — Хм… — Учитель?.. Дуку посмотрел на бесконечные ряды книг. И тихо произнес: — Вряд ли ты найдешь здесь ответ на свой вопрос… В тот же вечер Дуку увел Квай-Гона из Храма. «Дорогая сестра». Они долго поднимались по бесконечным платформам верхнего Корусанта, пока шум улиц не начал постепенно стихать, уступая место совсем другому миру — миру дорогих театров, галерей и залов, куда редко попадали обычные жители нижних уровней. «Я хочу, чтобы ты знала. Мне все равно что подумают другие». Оперный театр возвышался над городом как огромный сияющий дворец. Его колонны уходили вверх в золотистый полумрак, стеклянные арки отражали огни воздушных трасс, а внутри царила мягкая роскошь, от которой Квай-Гон невольно замедлил шаг. «Я изменю пространство и время, переверну Серенно вверх дном лишь бы оказаться рядом с тобой». Корусант к этому вечернему часу снова ожил после казавшимся бесконечным дождя. Верхние уровни сияли тысячами огней, воздушные трассы были переполнены транспортом, а огромные рекламные экраны окрашивали ночной туман в синие, золотые и фиолетовые оттенки. Но сам театр существовал словно вне времени. «Потому что наши чувства это единственное что имеет значение в этом обреченном мире». Древнее здание из темного камня поднималось среди современных башен как реликт ушедшей эпохи. Огромные арочные окна светились теплым янтарным светом, а лестницы были заполнены людьми в дорогих одеждах, дипломатами, сенаторами, аристократами и артистами. Повсюду были богатые семьи, пожилые пары, молодые влюбленные — они разговаривали, смеялись, обсуждали предстоящее представление. Квай-Гон никогда прежде не видел своего учителя среди такой толпы. Дуку двигался спокойно, но взгляд его постоянно скользил по сторонам. Сам Квай-Гон чувствовал себя здесь чужим. Он шел следом за Дуку, стараясь не отставать и одновременно украдкой рассматривать все вокруг. «Я пишу это письмо своей кровью потому что у меня больше нет чернил». Учитель выглядел необычно. Впервые за долгое время в его лице почти не было жесткости. Он словно стал спокойнее, тише. Но каждое движение на периферии заставляло его резко поворачивать голову. Каждый случайный взгляд — настораживаться. Будто даже здесь, среди музыки и света, Дуку продолжал ждать опасности. Они поднялись в бельэтаж. Огромный зал раскрылся перед ними как отдельная вселенная. Многоярусные балконы уходили вверх в золотом полумраке, тяжелые люстры медленно мерцали тысячами огней, а сцена утопала в мягком свете прожекторов. Внизу шумела публика. Но когда оркестр начал настраиваться, весь зал постепенно затих. И в этот момент произошло нечто странное. Дуку перестал бояться. Музыка еще даже не началась, а его лицо уже изменилось. Напряжение ушло из глаз. Плечи расслабились. Он медленно опустился в кресло и впервые за долгое время выглядел человеком, которому позволили дышать. Свет в театре медленно угасал. Сначала исчезли огни на балконах. Затем растворилось золотое сияние огромных люстр. Последними погрузились во тьму бархатные ложи под самым куполом, и вскоре весь зал превратился в бездонное черное пространство, в котором остались лишь тысячи невидимых дыханий зрителей. Наступила тишина. Потом из оркестровой ямы поднялся звук. Одинокая скрипка провела по воздуху тонкую серебряную линию, похожую на луч света в бесконечной ночи. К ней присоединилась вторая. Виолончели подхватили мелодию снизу, и музыка начала расти, словно сама пустота постепенно обретала голос. Квай-Гон невольно подался вперед. Он никогда не был в подобных местах. Ему казалось, будто он смотрит не представление. Будто перед ним действительно рождается мир. На сцене не было ничего. Ни декораций. Ни актеров. Лишь бесконечная чернота. И вдруг в самом ее центре вспыхнул едва заметный огонек. Оркестр зазвучал шире. Огонек мерцал, кружился и в конце концов разделился на две части. Огоньки, созданные на сцене с помощью обычных зеркал, приближались, отдалялись, сталкивались, вновь расходились. Голоса двух певцов поднимались над оркестром подобно двум переплетающимся потокам энергии. Это были не слова, а протяженные ноты. Сначала была любовь. Не было времени. Не существовало пространства. Не было даже материи. Лишь две души, случайно вспыхнувшие среди невозможной пустоты. Они тянулись друг к другу с такой силой, что само небытие не выдержало этого стремления. Музыка нарастала. Медные инструменты вступили резко и торжественно. И в этот миг сцена взорвалась светом. Вокруг фигур начали возникать очертания мира. Под их ногами появилась земля. Над головами вспыхнули первые звезды. Пространство заполнили планеты, кометы и сияющие облака новорожденных галактик. Квай-Гон услышал, как кто-то неподалеку восхищенно выдохнул. Даже он сам не мог отвести взгляд. Мужчина на сцене создавал мир. Его голос был глубоким и могучим, словно грохот рождающихся солнц. Он высекал звезды из пустоты. Разбрасывал по небу планеты. Наполнял вселенную светом. Женщина двигалась рядом с ним подобно серебристому течению реки. Она создавала законы. Удерживала порядок. Пела о равновесии, которое не позволит звездам погаснуть, планетам столкнуться, а созданному миру — рассыпаться обратно в хаос. Это была не просто любовная ария. Это была песня двух существ, которые строили вселенную друг для друга. И теперь протяженные ноты в пении артистов начали преобразовываться в слова. Квай-Гон украдкой посмотрел на учителя. Дуку сидел совершенно неподвижно. Его взгляд был прикован к сцене. Исчезли страх и настороженность, которые сопровождали его весь вечер. — Больше всего я люблю музыку, — вдруг тихо произнес Дуку. Он говорил почти шепотом. Будто признавался в чем-то запретном. — Но не говори об этом никому. Квай-Гон серьезно кивнул. А затем снова посмотрел на сцену — уже иначе. Теперь он пытался понять, что именно так завораживало его учителя. Почему этот человек, способный быть таким жестоким, сейчас сидел неподвижно, словно зачарованный ребенок. А в это время на сцене муж любовался тишиной, покоем и неизменным видом звезд и замешанных им из первородного супа туманностей, наблюдая за медленным рождением новых огоньков. А перед сном он разворачивал планету на более темную сторону, чтобы свет не мог помешать их сну. Он смотрел в ярко голубые глаза жены пока не засыпал. На сцене проходили эпохи. Миллиарды лет превращались в несколько музыкальных фраз. Создатели завершили свою работу. Они укрыли мир от холода космоса. Оградили его от разрушения. Настроили равновесие столь тонкое и совершенное, что смерть, страдания и тьма просто не могли существовать внутри него. Но именно совершенство оказалось причиной будущей трагедии. Музыка изменилась почти незаметно. В мелодии появились тревожные ноты. Артисты пели на древнем языке. Квай-Гон не знал его, но учился понимать из действия, эмоций и настроения музыки. Женщина мечтала наполнить звезды жизнью. Она хотела, чтобы однажды другие существа увидели красоту созданного ими мира. Чтобы кто-то продолжил их труд, а порядок сохранился даже тогда, когда их самих не станет. Но мужчина не понимал ее. Зачем делить рай с кем-то еще? Зачем менять совершенство? Зачем думать о смерти, если смерть никогда не существовала? — Что он сказал? — тихо переспросил Квай-Гон. В этот момент Дуку едва заметно пошевелился. Квай-Гон не знал почему, но вдруг почувствовал, что его учитель слушает эту часть особенно внимательно. Словно уже много раз задавал себе те же вопросы. — “Если этого никогда не было, значит это никогда не произойдёт”... На сцене родились дети. Сын и дочь. И почти сразу музыка оборвалась. Оркестр замолчал. Остался лишь один голос. Одинокий. Без сопровождения. Без поддержки хора. Он звучал так, будто кто-то открыл дверь в огромный пустой дом и позволил всему залу услышать его бесконечную тишину. Женщина умерла. А над сценой вспыхнула ярко-голубая звезда. Она засияла так ослепительно, что казалась настоящей. И отец остался один. Весь мир продолжал существовать. Звезды по-прежнему горели. Но для него время остановилось навсегда. Вместе с женой умерла и часть ее знаний о порядке равновесия. А муж начал искать в каждой тени вокруг вмешательство темной стороны. Каждый день он смотрел на голубую звезду и видел в ней жену. Куда бы ни шел. Куда бы ни поворачивал голову. Она всегда оставалась над горизонтом. Вечная. Прекрасная. Невозможная. Дуку не отрывал взгляда от сцены. Квай-Гон заметил, как пальцы учителя едва заметно двигаются в такт грустной музыке. Будто знает каждую ноту этой истории наизусть и дирижирует невидимому оркестру. А трагедия продолжала разворачиваться. Сын подрос и тянулся к звездам. Его манили тайны мироздания. Он искал ответы там, где отец видел лишь опасность. Дочь оставалась рядом. Ухаживала за садами. Поддерживала жизнь. Успокаивала скорбящего родителя. Свет следовал за ней по сцене. Тени тянулись за братом. И постепенно Квай-Гон начал понимать, что смотрит уже не легенду о богах. Перед ним разворачивалась история семьи. История любви, которая пережила смерть. История горя, которое постепенно превращалось в страх. А страх со временем превращался в одержимость. Когда отец заточил сына внутри единственной секунды времени, по залу прокатился тревожный шепот. Когда дочь добровольно разделила это заточение с братом, многие зрители уже не скрывали слез. Когда сын обнаружил оставленные матерью тайные послания по созданию жизни среди звезд, музыка впервые за весь спектакль прозвучала почти победно. Но для отца это стало началом окончательной катастрофы. Он видел вокруг только угрозу и разрушение. И чем сильнее он пытался сохранить созданный ими порядок, тем быстрее этот порядок рассыпался у него между пальцами. К тому моменту, когда на сцене появился обезумевший старик, узнавший о близости своих детей, попытался убить обоих, в зале стояла такая тишина, что было слышно дыхание людей. Когда же смерть отказалась подчиниться ему и даже сама вселенная не позволила ему умереть вслед за женой, Квай-Гон почувствовал, как внутри него что-то болезненно сжалось. Оркестр медленно поднимался к новой вершине. После мрачной сцены с несостоявшимся убийством детей музыка не обрушилась в трагедию сразу — наоборот, она стала почти тихой. В этой тишине было что-то страшнее любого крика. Казалось, сама вселенная затаила дыхание, ожидая решения, которое изменит все. На сцене Сын стоял под черным небом, усыпанным неподвижными звездами. Его голос звучал уже не как голос мятежника, а как голос человека, который слишком долго искал ответы в одиночестве. Он говорил о том, что видел движение среди звезд. О том, что в ткань мироздания вплетены тайные замыслы Матери — незавершенные планеты с твёрдой поверхностью, по которой можно ходить и другие проекты, скрытые даже от Отца. Он видел следы другой жизни, других миров, других существ, которым еще только предстояло родиться. Дочь слушала его молча. Свет мягко скользил по ее серебристому одеянию, и казалось, будто сама сцена становится светлее рядом с ней. Она призналась Отцу, что брат звал ее уйти вместе с ним за пределы их мира. Но она отказалась. Не потому, что не верила брату. А потому, что не могла оставить Отца одного среди его бесконечной скорби. В этот момент Квай-Гон заметил, как Дуку медленно сжал подлокотник кресла. Очень тихо. Почти незаметно. На сцене же начиналась последняя ссора. Отец уже не слышал слов. Страх окончательно победил его разум. Ему казалось, что через Сына в их мир проникает та самая тьма, которая однажды отняла у него любимую женщину. Чем сильнее Сын говорил о звездах и будущем, тем отчетливее Отец видел в нем разрушение. — “Планеты”? Ха! Что ещё за “планеты”? Я не создавал никаких “планет”! Если их не видно отсюда, значит их нет! — голос старика становился всё более безумным. Музыка становилась резче. Струнные дрожали, как натянутые нервы. Медные инструменты звучали тревожно и тяжело. Сын объявил, что покидает планету. И тогда Отец оборвал его на полуслове. Хор ударил единственной мощной нотой. Свет вспыхнул ослепительно белым. Отец вновь заключил сына в заточение в рамках одной секунды — теперь на долгие годы. Но когда он обернулся, на сцене произошло нечто странное. Прошла секунда и Сын исчез. А над горизонтом медленно начала удаляться ярко-голубая звезда. Оркестр смолк. Наступила абсолютная тишина. В этой тишине Дуку закрыл глаза. Квай-Гон понял, что его учитель знает этот момент заранее. Знает каждую паузу, каждый вдох певца, каждое движение дирижера. Он ждал именно этой сцены. На сцене Отец медленно опустился на колени. Он тянул руки к удаляющейся звезде, но не мог остановить ее, догнать. Не мог вернуть ни жену, ни сына, ни прежний мир, в котором еще существовала надежда. Тогда он сделал единственное, что оставалось человеку, потерявшему все. Он заключил в заточение самого себя. Навсегда. Музыка вернулась едва слышным шепотом. На сцене осталась только Дочь, не понимая, почему все покинули её, но ходила по опустевшему дому, зажигала огни, ухаживала за садами, поправляла вещи, словно Отец и Сын могли вернуться в любую минуту. В ее арии не было ни гнева, ни отчаяния — только бесконечное ожидание. И в этот момент по щеке Дуку медленно прокатилась слеза. Он даже не заметил этого. «Настоящая любовь питается болью, посылая нам преграды и жестокие испытания». Но внезапно что-то изменилось. Дуку резко напрягся. Его взгляд метнулся в сторону прохода. Кто-то двигался между рядами. Всего лишь обычный зритель. Но тревога вернулась так быстро, словно ни музыки, ни покоя никогда не существовало. Он резко схватил Квай-Гона за рукав. — Все. Уходим. — Но концерт не закончен… Музыка еще... — Вспомни кодекс! Джедай не должен привязываться! Дуку уже быстрым шагом шел к выходу. Теперь ему казалось, что весь зал смотрит только на него. Каждая тень. Каждое движение. Квай-Гон поспешил следом. Они вышли в пустое фойе. Высокие стены были украшены картинами, статуями и старинными музыкальными инструментами. Из-за дверей все еще доносилась опера — далекая, приглушенная, прекрасная. — Учитель… я думаю, что вы не правы. Дуку остановился. Медленно обернулся. Квай-Гон заметно нервничал, но продолжил: — Мы должны были дослушать выступление до конца. Так мы проявляем внимание к другим… ведь в них тоже есть Сила. Дуку внимательно слушал. Квай-Гон пытался осторожнее подбирать слова: — Вот взять этого исполнителя… Разве это не проявление Великой Силы? Может быть, у него нет мидихлориан… или есть, но он использует их иначе, чем мы… Он окончательно запутался в собственных мыслях. — Но разве это не… разве он не джедай? Квай-Гон тут же опустил взгляд. — Простите меня, учитель. Я не должен был вам противоречить… Дуку неожиданно подошел ближе. И тихо сказал: — Ты не должен извиняться за правду. Квай-Гон удивленно поднял глаза. — Ты осмелился на критику. Это похвально. За стеной как раз закончилась ария. Зал взорвался аплодисментами. Глухой шум оваций прокатился по театру подобно волне. Дуку замолчал, прислушиваясь к этому звуку. Закрыл глаза. А затем тихо сказал: — Слышишь? Квай-Гон кивнул. — Этот звук означает, что тот человек на правильном пути. Он посмотрел на ученика долгим, тяжелым взглядом. — И ты абсолютно прав. Этот человек тоже своего рода один из нас. Пауза. — Но прежде всего ты должен думать о том, какой ты человек… а уже потом — какой ты джедай. Квай-Гон молчал. Впервые за долгое время слова Дуку звучали не как урок. А как признание. «Дорогой брат. Скончалась наша М. Похороны были скромными. Ее тело похоронили в саду с простым надгробием». Позже ночью, вернувшись в свои апартаменты, Дуку закончил ответ на новое неожиданное письмо. Марк Пятый с трудом пробирался между обломками мебели и битым стеклом. «Дорогая сестра. Знаю, что так говорить плохо в свете кончины нашей матери, но, тем не менее, я был рад получить от тебя весть, даже по такому ужасному событию». Дуку закончил письмо и поставил последнюю подпись. Он долго смотрел на строчки. Будто понимал, что переступает черту. «Я не сдамся пока мы не будем вместе. Чего бы это мне не стоило». А затем протянул письмо дроиду. — Передай ей лично в руки. Марк осторожно принял конверт и молча удалился. А Дуку остался один среди разрушенных комнат и огней ночного Корусанта. «И ты, я уверен, чувствуешь то же самое». Несколько дней спустя Дуку привел Квай-Гона в старый тренировочный сектор Храма. Огромное помещение было заброшено. Повсюду толстым слоем лежала пыль. Многие тренажеры давно не использовались, а часть вообще была накрыта плотными брезентами. «Я прочитал это в твоем последнем письме между строк». Квай-Гон с интересом осматривался. Дуку остановился перед громадной вертикальной беговой дорожкой. Она уходила вверх почти на несколько этажей и состояла из движущихся платформ, вращающихся секций и опасных трамплинов. Даже смотреть на нее было страшно. «Недавно мне явилось видение…» — Это твой новый урок. Мальчик заметил огромный брезент, закрывающий часть конструкции. — А что случилось с этим тренажером? Квай-Гон подошел ближе, освещая конструкцию фонарем. — Его давно запретили, — ответил мальчик сам себе, прочитав предупреждающие таблички. — Он признан небезопасным. Дуку фыркнул. И сдернул с тренажера запылившийся брезент и попытался вспомнить как включить аппарат. — Чепуха. В нашей молодости не было такого понятия как безопасность. «То же самое видение о котором ты рассказывала в молодости…» Механизмы ожили с тяжелым гулом. Платформы начали двигаться. Конструкции пришли в движение. Квай-Гон не успел оглянуться как Дуку уже легко прыгнул вперед. Он двигался по тренажеру почти играючи. Будто снова стал молодым. Переходил с платформы на платформу. Перепрыгивал пропасти. Делал резкие развороты прямо в воздухе. И все это — с пугающей легкостью. «Теперь я знаю, что это не просто фантазии…» Квай-Гон попытался повторить. Но почти сразу понял, насколько это невозможно. Платформы двигались слишком быстро. Трамплины выбрасывали тело вверх под неожиданными углами. Каждый шаг требовал идеального чувства равновесия. Дуку словно танцевал среди этого хаоса. Квай-Гон — выживал. «Это предопределение». Мальчик попытался перепрыгнуть на следующую платформу. Нога соскользнула. И Квай-Гон полетел вниз. Ученик ударился о металлическую поверхность и покатился вниз. Но руки Дуку даже не дрогнули. Он не протянул ему помощь. Квай-Гон тяжело поднялся самостоятельно. И продолжил подъем. «Ты говорила, что любишь меня». Одна из движущихся платформ резко ушла в сторону прямо у него из-под ног, и мальчик, потеряв равновесие, сорвался вниз между металлических конструкций. Он ударился плечом о край трамплина, затем спиной — о следующую платформу и наконец тяжело упал на нижний уровень тренажера. Механизмы продолжали двигаться над ним с оглушительным гулом. Квай-Гон стиснул зубы от боли. Перед глазами все плыло. Грудь жгло после недавней болезни, рана под одеждой снова болезненно ныла, а руки дрожали от напряжения. Но Дуку даже не обернулся. Он продолжал подниматься вверх по движущимся платформам, словно падение ученика было заранее ожидаемой частью урока. «В этом видении мы были вместе». Квай-Гон медленно поднял голову. Высоко наверху, среди переплетения дорожек и лестниц, силуэт Дуку казался почти недосягаемым. И тогда мальчик начал подниматься сам. Без просьб о помощи. Без жалоб. Снова прыжок. Еще один. Он несколько раз едва не сорвался снова, но продолжал двигаться вверх, все сильнее стискивая зубы от усталости. Дуку ни разу не подал ему руки. И все же Квай-Гон продолжал следовать за ним. «И я намерен воплотить его в реальность». Наконец тренажер закончился. Последняя платформа вынесла Квай-Гона наверх. И он замер. Наверху была открытая терраса. Старая. Почти заброшенная. Здесь не было ни шума тренировочных залов, ни голосов служителей, ни строгих взглядов Совета. Только ветер, бесконечное небо и Корусант, уходящий за горизонт океаном огней. Закат медленно догорал над городом. Впервые за много дней дождь закончился окончательно. Тучи постепенно расходились, и заходящее солнце окрашивало облака над Корусантом в багрово-золотые цвета. Свет ложился на небоскребы, на бесконечные трассы спидеров, на шпили Сената и Храма джедаев, превращая бесконечный мегаполис в море жидкого огня. «Навеки твой любящий брат…» Квай-Гон осторожно подошел ближе. Когда-то здесь, еще в юности, Дуку и Сайфо-Диас проводили вечера после тренировок. Это место хранило память о времени, когда мир еще казался проще. Когда будущее выглядело даром, а не проклятием. Дуку стоял у самого края террасы. Неподвижно. Полы его темного плаща тихо колыхались на ветру. «Дуку». Квай-Гон остановился чуть позади. Он боялся подходить слишком близко к обрыву. От высоты кружилась голова — под ними простирался весь Корусант, бесконечный и пугающий. Несколько мгновений они просто молчали. Слушали ветер, далекий гул города. И собственные мысли. Потом Квай-Гон тихо произнес: — Здесь красиво. Дуку долго не отвечал. Закат отражался в его глазах. Но вместо восхищения в них была только усталость. Очень старая усталость человека, который слишком многое потерял. — Было когда-то, — наконец сказал он. Он медленно посмотрел на бесконечный город перед собой. На башни Сената. На сияющие трассы. На мир, который когда-то любил. — Учитель... А чем закончилась та опера? — Сын странствовал среди звезд в поисках ответов, разрушая и меняя миры на своем пути. А Отец из своего добровольного заточения пытался удержать созданную им вселенную, зашивая раны в ее ткани. Никто так и не разгадал тайну Матери и не понял, как ей удавалось поддерживать совершенное равновесие. А свет вокруг Дочери начал медленно тускнеть. — Эта опера... Она о последствии потерь? О том, что мы не должны привязываться к вещам? Дуку задумался прежде чем ответить. — Я думаю, она о том, что ничто никогда не будет так, как прежде. Ветер усилился. Последние лучи солнца исчезали за горизонтом.

***

Над планетой Хук никогда не восходило настоящее солнце. Небо здесь было цвета старого железа — тяжёлое, мутное, будто сама атмосфера пропиталась гарью бесконечных войн, дымом сожжённых поселений и дыханием миллионов существ, погибших вдали от дома. Порывы горячего ветра носили по пустошам пыль, пепел и запах ржавчины. Даже скалы казались мёртвыми — чёрными, растрескавшимися, словно сама земля когда-то пыталась вырваться наружу из собственных недр и застыла в мучительном движении. Среди этой безжизненной пустыни, окружённое грудами металлолома и остовами разбившихся кораблей, располагалось поселение жуков ям’ри. Оно напоминало огромный паразитический нарост на теле планеты. Кривые металлические конструкции поднимались над землёй, соединённые канатами, ржавыми мостами и цепями. Из глубины шахт поднимался пар. Где-то внизу бесконечно скрежетали механизмы. Над крышами висели прожекторы, отбрасывая на стены резкие белые полосы света, похожие на шрамы. А в самом центре поселения находился ринг. Грязный круг, вытоптанный тысячами ног и пропитанный таким количеством крови, что земля давно приобрела буро-чёрный оттенок. Трибуны вокруг уже были переполнены. Инсектоиды ям’ри возбуждённо щёлкали жвалами, перебирали длинными лапами, сталкивались панцирями. Их глаза поблёскивали в темноте, отражая свет прожекторов холодными стеклянными искрами. Толпа жаждала зрелища. Сегодня на арене должен был умереть джедай. Над рингом прогремел усиленный динамиками голос на инопланетном языке: — [Кто из вас осмелится сразиться с джедаем? Если простоите десять минут — мы отпустим вас на волю!!!] Толпа взорвалась рёвом. По трибунам тут же засновали мелкие жуки-сборщики. Они проталкивались между зрителями, вытягивая вперёд тонкие когтистые лапы. — [Взнос!!!] — [Взнос!!!] — [Делайте ставки!!!] Чужая боль всегда была для них праздником. У одного из пленников — огромного рептилоида из народа Кали — не оказалось ничего, что можно было бы поставить на кон. Ни оружия. Ни драгоценностей. Ни даже одежды, кроме изорванных лохмотьев, прилипших к израненному телу. Он стоял неподвижно, возвышаясь над остальными пленниками почти на две головы. Тяжёлый. Массивный. Словно высеченный из старого камня. Его кожа была покрыта шрамами и ожогами. Взгляд оставался неподвижным и мрачным — взгляд существа, которое уже слишком много раз видело смерть. Один из жуков внимательно осмотрел его и издевательски ткнул его электрической палкой. — [Если тебе нечего дать — у тебя нет привилегии!!!] Рептилоид медленно повернул голову. — [Вы и так у нас всё забрали, когда поймали!] Ответ вызвал на трибунах взрыв хохота. Жуки любили, когда пленники ещё пытались сохранять достоинство. — [Тогда сам иди на ринг!!!] — [Свобода стоит взноса!!!] Несколько инсектоидов грубо вытолкнули его вперёд. Он не понимал их насмешек, но медленно пошёл к арене, тяжело ступая по металлическому настилу. — [Как его записать?] Один из жуков прищурился, разглядывая пленника. Затем презрительно защёлкал жвалами. — [Он такой уродливый и страшный… запиши ГРИВУС!!!] Толпа снова захохотала. Имя прозвучало случайно. Как насмешка или клеймо. Гривус подошёл к решётке ринга. Над ареной повисла тяжёлая пауза. — [С тебя, верзила Гривус, большой взнос!!! Что ставишь???] Рептилоид поднял взгляд. И произнёс только одно слово: — [Жизнь]. В центре ринга, прямо в грязи, на коленях сидел Дуку. Его руки были опущены в землю, будто он пытался удержаться за неё, чтобы окончательно не провалиться во тьму. Голова склонилась к груди. Глаза скрывали грязные бинты, пропитанные потом и кровью. Он почти не двигался. Только едва заметно дышал. «Я обещала рассказать тебе историю…» Толпа вокруг ревела, требовала зрелища, но Дуку казался отделённым от неё невидимой стеной. Словно часть его сознания уже покинула это место. «Когда я была маленькой и ничего ещё не знала о жизни и мире, наше графство посетил один мальчик. Я тогда не знала, кто он и почему оказался здесь…» Старинный дворец графства Серенно возвышался среди заснеженных лесов, как последний осколок давно ушедшей эпохи. Его башни уходили в серое небо, а в окнах горел золотистый свет. Снежинки медленно кружились над внутренними садами и каменными мостами. Внутри дворца звучали скрипки и духовые. Королевский приём был в самом разгаре. Дворяне в дорогих одеждах негромко переговаривались под сводами огромного зала. По мраморному полу скользили отблески свечей. Пахло вином, табаком, дорогими духами и воском старинных канделябров. Маленькая Дженза стояла возле колонны, с любопытством наблюдая за прибывшими гостями. «Тогда я впервые увидела джедаев. А среди их взрослых фигур в длинных мантиях стоял мальчик примерно моего возраста. Но в отличие от всех детей, которых я видела, он двигался удивительно спокойно. Без суеты и желания понравиться окружающим. Я сразу почувствовала близость к твоему уму, порядочности и доброжелательности…» Дуку стоял чуть в стороне от остальных. Отстранённый и тихий. Его взгляд скользил по залу, но казалось, что мысли его находятся далеко за пределами Серенно — где-то среди звёзд, среди вещей, о которых другие даже не задумываются. «А увидев твою отстранённость, мне сразу захотелось подойти и заговорить с тобой». Дженза робко подбежала к матери и вцепилась пальцами в подол её платья. Но глаз от мальчика не отвела. — Мама… кто это?.. Анья посмотрела туда, куда указывала дочь. И на мгновение её лицо изменилось. Словно сердце вдруг болезненно сжалось от воспоминания, которое она пыталась похоронить много лет назад. «Я спросила маму, кто этот мальчик. И она ответила: это твой родной брат! Но у меня нет брата сказала тогда я…» Анья ничего не ответила сразу. Только медленно провела рукой по волосам дочери. А потом очень тихо сказала: — Есть. «В тот вечер я ещё не понимала, что именно увидела тогда в печальных глазах матери. Тогда мне казалось, что взрослые непостижимы и говорят загадками. Но теперь, много лет спустя, вспоминая тот миг, я ясно понимала: Анья скрывала тайну, о которой не могла никому рассказать всю свою жизнь. Даже мне». Сам Дуку спокойно стоял рядом с другими джедаями, вежливо отвечал на вопросы знати Серенно и казался удивительно взрослым для своего возраста. В его движениях уже чувствовалась та сдержанность, которая появляется у людей, слишком рано научившихся скрывать свои чувства. Иногда он слегка улыбался. Но даже эта улыбка была какой-то далёкой. Будто часть его души всегда оставалась настороже. «Мама рассказала мне твою историю не сразу…» На ринге Хука Гривус медленно приближался к Дуку. Толпа вокруг бесновалась. Жуки стучали металлическими палками по ограждениям, щёлкали жвалами, выкрикивали ставки и оскорбления. Свет прожекторов резал глаза. От грязи поднимался тяжёлый запах крови и мокрой земли. Дуку почти не мог стоять. Седативные препараты превратили его тело в чужой тяжёлый груз. Сознание расплывалось. Каждый звук доносился словно сквозь толщу воды. Когда он попытался повернуть голову, электрическая палка ударила его в плечо. Разряд прошёл по нервам белой вспышкой боли. Толпа восторженно взревела. Гривус остановился напротив джедая. Он смотрел на него долго и хмуро, словно не понимал правил этой игры. Перед ним был не противник, не воин. А человек, которого уже почти убили. «Она рассказала мне историю о том, как ты появился на свет… Как дрожала комната, а свечи гасли сами собой. Шторы вздымались, будто от невидимого ветра. Серебряные приборы поднимались в воздух и медленно вращались вокруг колыбели. Как ты плакал и вместе с плачем дрожало ее сердце и весь мир вокруг. Но, тем не менее, твое рождение было величайшим чудом в ее жизни». Испуганные акушерки прижались к стенам. Одна из них дрожащим голосом шептала молитвы. Другая не могла даже поднять глаз от пола. — Мы никогда не видели ничего подобного… Молодая Анья сидела возле колыбели, прижимая ладони к губам, чтобы не заплакать вместе с ребёнком. Она уже понимала, что означает этот дар. И понимала, чем он может закончиться на Серенно. «Она рассказывала, что была вынуждена отдать тебя в приют в храм джедаев. Потому что на Серенно ты бы не смог жить полноценной жизнью - сказала она мне тогда». На арене Гривус сделал ещё шаг вперёд. Услышав шаги, Дуку попытался отползти назад, к решётке, но не смог нащупать прутья и руки скользнули в грязи. Тогда рептилоид медленно нагнулся и схватил его за волосы. Голова джедая запрокинулась. Толпа требовала удара. Жаждала крови. Жуки уже начали скандировать: — [Убей!!!] — [Убей!!!] Но Гривус медлил. Что-то в этой картине вызывало у него не ярость, а странное тяжёлое чувство. Будто он смотрел не на противника, а на собственное отражение. «Много лет позже я узнала, что в день твоего рождения наш отец разозлился так сильно…» Электрическая палка снова ударила Дуку со стороны. Разряд прошёл по телу. «…что приказал убить тебя еще в колыбели не выходя из больницы». И тогда Гривус всё-таки ударил. Кулак врезался в челюсть с тяжёлым хрустом. Дуку рухнул лицом в грязь. Толпа взорвалась восторгом. Некоторые жуки аплодировали. Другие яростно спорили между собой — вероятно, проиграв ставки. «Ты был лишь младенцем». А Дуку больше не двигался. Грязь медленно смешивалась с кровью возле его губ. «Невинным ребенком». Гора пришёл в животную ярость в ту же ночь, когда родился Дуку. «Её первым». Он ворвался в комнату, где ещё пахло кровью и лекарствами, и увидел предметы, висящие в воздухе вокруг колыбели, испуганные лица акушерок. И Анью, закрывающую собой ребёнка. И всё понял. «Старые легенды Серенно говорили о людях, способных управлять невидимой силой. О чудовищах, читающих мысли и убивающих на расстоянии. О джедаях, которых многие на планете ненавидели и боялись поколениями. Для Горы ты не был сыном. Для него это было проклятие». — Убейте его. Он произнёс это почти спокойно. Словно говорил о больном животном. Анья закричала. Акушерки упали на колени. Но граф уже не слушал никого. «Позже я узнала, что в ту же ночь он приказал казнить всех женщин, принимавших роды. Чтобы тайна умерла вместе с ними. Но Анье ненадолго удалось его успокоить». На ринге Дуку лежал неподвижно лицом в грязи под восторженный рёв тысяч существ. «В тот же день с наступлением ночи наша мать напоила Гору и отнесла твою колыбель в лес в самую глубокую чащу». Снежная буря превращала лес в белую бездну. Анья бежала сквозь метровые сугробы, прижимая младенца к груди. Ветер бил ей в лицо ледяными иглами. Плащ давно промок насквозь. Дыхание вырывалось рваными облаками пара. Но она продолжала идти. «Была холодная зима и леденящий мороз. Анья замерзала, но укрывала тебя своим теплом». Младенец был завёрнут в несколько слоёв ткани и старых одеял. Анья постоянно прижимала его ближе к себе, закрывая от ветра собственным телом. Её пальцы давно онемели от холода. Губы посинели. Но стоило ребёнку тихо заплакать, как она находила в себе силы идти дальше. — Тише… тише… «Я спрашивала ее несколько раз, но она так и не рассказала мне…» Снег заметал следы почти мгновенно. В какой-то момент ноги окончательно перестали слушаться. Анья рухнула прямо в сугроб. И осталась лежать, тяжело дыша. В руке она всё ещё сжимала маленький маячок. Слабый сигнал уходил сквозь бурю к звёздам. Последняя надежда. Последняя молитва. «Как и откуда появился джедай…» И тогда сквозь снежную мглу появилась фигура. Высокая. Тёмная. В длинном плаще. Она приближалась медленно, почти бесшумно, словно сама буря расступалась перед ней. Анья попыталась подняться. Но не смогла. «Но он забрал тебя с собой». Незнакомка подошла ближе и опустилась рядом на колени. Из-под капюшона показалось лицо инопланетянки расы тогрута с длинными чёрно-белыми лекку. Её глаза были спокойными. Такими глазами смотрят люди, которые видели слишком много боли и потому больше не боятся её. Она осторожно взяла ребёнка на руки. — Как зовут его? Анья посмотрела на младенца так, будто прощалась с собственной душой. И прошептала: — Дуку… Голос дрогнул. — Мой маленький Дуку… Слёзы смешались со снегом на её лице. — Мой свет от солнца… Тогрута бережно прижимала младенца к груди, укрывая его полами тёмного плаща от ледяного ветра. Снежная буря выла вокруг них, будто сама ночь пыталась помешать этому мгновению осуществиться, стереть его из истории, похоронить под бесконечным покровом снега. Ветер выл среди деревьев, ломал ветви, бросал в лица ледяную пыль. Но рядом с женщиной в тёмном плаще вдруг стало тихо. Анья дрожала всем телом от холода и истощения. От ужаса перед тем, что ей предстояло сделать. Она понимала: сейчас вместе с ребёнком у неё забирают не просто сына, а целую жизнь, которая никогда уже не случится. Не будет первых шагов, детского смеха в коридорах замка, ни одного утра, где она сможет назвать его по имени и услышать ответ. Джедайка осторожно поднялась, держа младенца на руках. Она посмотрела на Анью долгим внимательным взглядом. И в этом взгляде не было ни удивления, ни осуждения. Только понимание, будто она заранее знала, зачем её позвали в этот лес. — Я могу забрать и вас. Анья медленно покачала головой. Она знала, что не сможет уйти. Её губы дрожали от холода. — Нет… — едва слышно прошептала она. — Спасите его… Где-то далеко в лесу раздался вой. Потом ещё один. Спайн-волки, охотничьи звери Горы, приближались все ближе. Сквозь метель уже мелькали огни фонарей — далёкие, дрожащие, похожие на блуждающие звёзды среди снежной тьмы. «Анья поняла, что Гора уже заметил её исчезновение и отправил за ней погоню». Джедайка мгновенно насторожилась. Её взгляд скользнул в темноту между деревьями. — Сейчас последняя возможность, — тихо сказала тогрута. Анья попыталась встать, но тут же согнулась от боли, прижимая руку к животу. — Я должна остаться здесь… Она тяжело перевела дыхание. «Я много раз спрашивала, почему она не улетела вместе с джедаем. Но она так и не ответила». На лице джедайки впервые мелькнула тень сочувствия. Она молча достала небольшой передатчик и вложила его в ладонь Аньи. — Храните маячок. Свяжитесь со мной, если вам что-то понадобится. Волки были уже совсем рядом. Лай становился всё ближе. Сквозь снег уже можно было различить силуэты стражников. А затем очень тихо произнесла: — Да пребудет с вами Сила. А затем просто исчезла в метели будто её никогда здесь и не было. Когда Анья обернулась через несколько секунд, вокруг остались только снег, лес и вой ветра. Следы джедайки уже заметало бурей. Через несколько секунд вокруг Аньи уже суетились люди Горы. Волки рычали, вырываясь из поводков. Стражники поднимали графиню из снега, укрывали мехами, что-то кричали друг другу. Но следов джедайки больше не существовало. Метель стёрла их из истории. Будто той встречи никогда не было. «Когда мама пришла в себя, она сказала, что избавилась от ребёнка… Но Гора не поверил ей и устроил охоту чтобы проверить лично». Во дворце Серенно началась охота. Следопыты прочёсывали леса вокруг замка. Спайн-волки рвали снег когтями, вынюхивая запахи. Люди с фонарями уходили всё дальше в чащу, несмотря на бурю. Но следы исчезли. Снег поглотил любую память о произошедшем. «Но он так и не нашел тело ребенка». И никто не заметил, как далеко в небе среди метели на короткое мгновение вспыхнули огни взлетающего звездолета. «В ту ночь от горя и опьянения Гора избил Анью и приказал слугам пристально следить за ней, ни на шаг не отходя от ее покоев. Но по прошествии времени он сам убедил себя в твоей смерти». Гривус снова подошёл к Дуку. Джедай всё ещё лежал в грязи. Неподвижный. Толпа начала терять интерес. Некоторые жуки уже недовольно щёлкали жвалами, подозревая, что зрелище заканчивается слишком быстро. Гривус наклонился и вновь схватил пленника за волосы, поднимая его голову. И в этот миг резко отшатнулся. Будто прикоснулся к чему-то опасному. Один из жуков-стражников с помощью длинной палки с острым наконечником сорвал бинты с глаз Дуку. Под ними скрывались воспалённые, почти ослепшие глаза человека, слишком долго прожившего во тьме. Жуки ям’ри тут же приободрились. Их интерес к зрелищу вернулся. Веки дрогнули. Дуку открыл глаза. Свет ударил в них как нож. Даже тусклое небо Хука показалось ослепительным после бесконечных дней в темноте. Но затем всё же посмотрел вверх. На небо и облака. На свет. И в этот момент в его взгляде появилось нечто странное. Не страх, не ярость, а почти забытое чувство человека, который внезапно снова увидел мир живым. «Прости меня… Но ты должен был знать правду…» Дуку медленно поднялся на ноги. Тело дрожало. Колени едва держали весь его вес. Но он всё равно встал. Над ареной внезапно стало тихо. Даже жуки почувствовали эту перемену. Будто вместе с человеком из грязи поднималось нечто гораздо более опасное. «Но это ещё далеко не всё… Жизнь Аньи после той ночи превратилась в бесконечный надзор. За ней следили постоянно. Двери её покоев больше никогда не закрывались полностью. В коридорах дежурила стража. Слуги докладывали о каждом её шаге. Лекари приносили успокоительные настойки, от которых мысли становились вязкими и медленными. Гора теперь видел угрозу во всём. Особенно в ней. Но история повторилась снова. Когда родился Рамил, Анья почти сразу заметила то, чего боялась больше всего. Предметы возле колыбели иногда двигались сами. Свечи дрожали без ветра. А однажды металлическая игрушка медленно поднялась в воздух над кроваткой младенца». Анья смотрела на это с ужасом. Потому что знала, чем всё закончится, если Гора узнает правду. «И тогда она вновь решилась на невозможное. В ту ночь во дворце лил дождь. Акушерки устали после долгих родов. Но связаться с джедаями Анья больше не смогла. Она уже давно потеряла маячок. За ней следили слишком внимательно. Тогда она вспомнила о старом дроиде — Марке Третьем. Древнем фамильном механизме, которого давно перестали считать чем-то важным. Он десятилетиями стоял в нижних мастерских дворца, покрываясь пылью среди забытых вещей прошлого. Его механизмы скрипели от времени. Оптика работала через раз. Но он всё ещё был предан семье. Именно ему Анья доверила жизнь второго сына». Анья действовала с пугающим спокойствием человека, давно привыкшего жить среди страха. В ту ночь дождь стучал по окнам дворца. Акушерки устало переговаривались возле камина. «Наша мать сама подготовила колыбель. Сама укутала младенца. И сама отправила дроида в путь. Сквозь непроходимые каменные облака Серенно. Через всю галактику. На Корусант». Никто не увидел, как настоящий младенец исчез внутри корпуса древнего дроида-ассистента, бежавшего по катакомбам и старинным тоннелям. Никто не заметил, как она подменила младенца на сироту. Даже женщины, державшие ребёнка в руках. Словно сама судьба на мгновение закрыла всем глаза. Корусант встретил Марка дождём. Бесконечный город-планета шумел, гудел, переливался миллионами огней, уходящих вверх и вниз так далеко, что человеческий взгляд терялся в этом безумном многоярусном мире. Потоки транспорта проносились между небоскрёбами, словно светящиеся реки. Реклама вспыхивала на гигантских экранах. Воздух дрожал от гула двигателей и голосов триллионов существ. Но старый дроид двигался сквозь этот хаос медленно, его системы постепенно выходили из строя. Его корпус был покрыт следами долгого пути. На металле виднелись подпалины, царапины, следы космической пыли. Некоторые механизмы работали с перебоями. Один из сервоприводов едва двигался. И всё же он продолжал идти. Потому что нёс ребёнка. Колыбель была укрыта старым серым покрывалом. Из-под ткани едва заметно доносилось тихое детское дыхание. Марк держал её так осторожно, словно в этих маленьких стенках находилось нечто бесконечно хрупкое и бесконечно важное. Он добрался до лестниц Храма джедаев при первых лучах рассвета. Дроид остановился у входа. Некоторое время просто стоял, словно пытался убедиться, что выполнил приказ до конца. А затем его системы начали отключаться одна за другой. Сначала погас правый оптический сенсор. Потом дрогнули руки. Раздался тихий металлический треск. Марк осторожно поставил колыбель на ступени Храма. Черный едкий дым с запахом гари и машинного масла начал подниматься все сильнее из-под ржавого поврежденного корпуса и дроид поспешил скрыться, так далеко, насколько хватало сил и времени, чтобы его смерть не затронула жизнь младенца. Когда джедаи нашли ребёнка, дождь уже почти закончился. Никто из них не знал, откуда он появился. Никто не знал имени его родителей и сколько крови, страха и отчаяния скрывается за этой маленькой колыбелью. Они видели только младенца. И Силу внутри него. На ринге снова воцарился шум. Жуки почувствовали, что зрелище продолжается. Добыча ещё жива, а страдание ещё можно растянуть. Они возбуждённо метались вдоль ограждений, щёлкали жвалами, били металлическими палками по решёткам. Над ареной стоял тяжёлый запах крови, мокрой земли и озона от электрических разрядов. А Дуку стоял посреди этого хаоса неподвижно. Его одежда была разорвана. Лицо покрывали кровь и грязь. Волосы спутались, прилипнув к вискам. Но теперь, когда бинты исчезли, в нём появилось нечто другое. Он снова видел. И вместе со зрением будто возвращалась какая-то внутренняя сила, которую у него так долго пытались отнять. Гривус внимательно наблюдал за ним. С недоверием и осторожностью. Рептилоид уже понял главное: этот человек не похож на остальных пленников. Словно внутри него существовало что-то, до чего невозможно добраться ударами. Толпа требовала продолжения боя. Но Дуку внезапно медленно опустился обратно на землю. Сел прямо в грязь. Скрестив ноги. В позу медитации. На арене стало тише. Даже жуки растерялись. Гривус нахмурился. Он видел множество существ перед смертью — молящихся, плачущих, обезумевших от страха. Но этот человек среди ринга, окружённый толпой чудовищ, просто закрыл глаза. Будто находился не здесь. Будто вокруг него не существовало ни боли, ни криков, ни смерти. Только тишина, глубокая и бездонная. Почти пугающая. «А затем на свет появилась я». Зима на планете Серенно никогда не заканчивалась полностью. Даже летом в тени старых лесов сохранялся холод. Каменные стены замка по ночам дышали сыростью, а в длинных коридорах гуляли сквозняки, заставляя пламя свечей дрожать. «Со мной не было никаких проблем». Но внутри дворца всё ещё пытались сохранить иллюзию тепла. Музыкальные представления. Королевские званые приёмы. Ритуальные соревнования по стрельбе и охоте. Старинные традиции рода Серенно. «Гора всё своё время проводил с Рамилом. Он с детства учил его держаться в седле, обращаться с оружием, посвящал в политические дела. Его готовили к роли наследника графства — пусть тело ребёнка и оставалось слишком слабым для этого. Но Рамил часто болел. Иногда по нескольку дней не вставал с постели. Лекари постоянно меняли ему лекарства, проверяли дыхание, измеряли температуру. Но Гора будто не замечал очевидного. Он упрямо продолжал видеть в нём будущего правителя. Сильного. Великого. Достойного своего имени. А я… Я росла почти незаметно. Среди нянек, слуг и старых библиотек. Меня редко брали на официальные мероприятия. Редко спрашивали мнение и вообще почти не вспоминали обо мне в присутствии гостей. Можно сказать, мне повезло, что я не была в центре внимания. Отец относился ко мне как к любимой дочери. Баловал и оберегал, но не воспринимал всерьез…» За окнами медленно падал флуоресцентный снег. В огромном камине потрескивали поленья. На серебряных подносах лежала дичь с недавней охоты. Слуги бесшумно разливали вино по бокалам. Гора смеялся громче обычного. Он уже был пьян. Рамил сидел рядом с ним, бледный и уставший после очередной болезни. Анья находилась чуть дальше. Почти отдельно от всех. Словно гостья в собственном доме. Дженза сидела молча, наблюдая за отблесками огня на столовых приборах. «Но однажды вечером когда вся наша семья собралась за длинным обеденным столом в какой-то момент произошло нечто едва заметное. Я была ещё маленькой и плохо помню этот момент. Нож возле моей тарелки чуть сдвинулся сам по себе. Совсем немного. На ширину пальца. Но отец увидел. Его улыбка мгновенно исчезла. Рука замерла с бокалом в воздухе. Я помню как испуганно подняла глаза. Отец смотрел на дочь так, словно в его взгляде медленно рождался страх. Но потом, когда увидел, что никто кроме него этого не заметил, он просто резко отвёл взгляд. Сделал большой глоток вина. И грубо рассмеялся, будто пытаясь убедить самого себя, что ничего не произошло. К несчастью, всему виной по мнению отца была наша мать. На ней он вымещал всю злость. Со временем злость переходила в помешательство. Помешательство обратилось в навязчивую паранойю. А мы в детстве не могли сказать ему и слова». Жуки теряли терпение. Они хотели экстремального насилия. Они жаждали крови. Один из инсектоидов ткнул Гривуса электрическим шокером. — [Дерись!!!] Разряд прошёл по телу рептилоида. Тот зарычал от боли. — [Убей его!!!] Гривус медленно повернулся к медитирующему Дуку. И ударил. Сначала один раз. Потом ещё. Кулаки с тяжёлым хрустом врезались в лицо и рёбра джедая. Голова Дуку дёргалась от ударов, но глаза оставались закрытыми. Он не защищался. Не пытался остановить противника. Только продолжал сидеть. Будто принимал боль добровольно. И именно это начало пугать Гривуса сильнее всего. Толпа ревела. Жуки прыгали от восторга. А Дуку всё глубже уходил внутрь собственного сознания. И там, среди темноты, боли и обрывков воспоминаний, перед ним внезапно возникло лицо. Лицо его отца. И его мерзкая ухмылка. К тому времени Гора уже почти потерял рассудок. Он пил всё больше. Всё реже покидал свои покои. В графстве начали шептаться, что правитель Серенно меняется. «Гора начинал видеть все больше различий между собой и Рамилом, несмотря на то, что любил сына всем сердцем. Он начал пить еще сильнее, закрывая глаза на проблемы в графстве и на всей планете. Но самым страшным было другое. Рядом с Горой всё чаще появлялся Барон Воланис. Тихий, вежливый и почти незаметный. Он никогда не повышал голос. Никогда не спорил. Только внимательно слушал. И говорил именно то, что нужно было услышать. Иногда я видела как по вечерам Барон просто стоял возле окна в кабинете отца и о чём-то думал, наблюдая за метелью над тихими лесами Серенно. Барон Воланис появился в жизни нашей семьи почти незаметно. Сначала — как советник. Потом — как доверенное лицо. А спустя годы стало казаться, будто он находился рядом с нами всегда. Он умел двигаться по дворцу бесшумно. Умел слушать чужие страхи так внимательно, что люди сами начинали раскрывать перед ним душу. Его голос никогда не звучал громко, но после разговора с ним почему-то становилось тяжелее дышать». Ночи на Серенно становились всё длиннее. Гора всё чаще запирался в своих покоях, где тяжёлые шторы были вечно задёрнуты, а воздух пропах вином, табаком и лекарствами. В камине догорали поленья. На столах скапливались пустые бутылки и охотничьи ножи, которые граф иногда бессмысленно перекладывал с места на место, будто пытался занять дрожащие руки. Барон сидел напротив него в полумраке. Спокойный. Безупречно одетый. С идеально прямой осанкой. Он редко смотрел Горе в глаза напрямую. Вместо этого говорил тихо, размеренно, позволяя словам медленно оседать в сознании собеседника. — Вы поступили правильно много лет назад, когда приказали убить младенца. Гора молчал. Только сжимал бокал так сильно, что белели пальцы. За окнами выл ветер. — Если ребёнок обладал этим даром… — продолжал Барон, — однажды он бы уничтожил всё, что вам дорого. Граф резко поднял взгляд. В его глазах уже давно жила усталость человека, который боится даже собственных мыслей. — Разве его тело тогда нашли? Барон слегка наклонил голову. А потом негромко произносил: — Если ваша жена каким-то образом подменила мальчика… однажды он вернётся. «Он начал подозревать Анью в обмане. И под пытками она рассказала ему все о том, что сделала с Рамилом». В другом крыле дворца Анья сидела у окна своей комнаты. Снаружи падал снег. Крупные хлопья медленно кружились в темноте, исчезая в чёрных садах Серенно. Она почти не выходила из своих покоев. «Прежняя жизнь матери, которая и до этого была невыносимой, превратилась в бесконечный вязкий сон наяву на седативных препаратах в одиночестве под постоянным наблюдением врачей. Нам говорили что маме нездоровится, что ее сразил злой недуг. Лишь недавно я узнала, что после того, как Гора узнал правду о Рамиле, он приказал ее стерелизовать». На прикроватном столике стояли флаконы с седативными препаратами. Иглы. Стакан воды. Всё это стало частью её повседневности так давно, что даже слуги перестали замечать ужас происходящего. А сама Анья со временем даже перестала разговаривать и реагировать на происходящее. «А сам Гора не мог вынести мысли о том, что где-то в огромной галактике существует настоящий наследник престола…» Дуку наконец рухнул на землю. После очередного удара Гривуса его тело не выдержало. Грязь под ним уже превратилась в вязкую тёмную массу из крови, пепла и дождевой воды. «…который растет воином на службе враждебных к Серенно силам». Толпа ревела. Но теперь этот рёв доносился до него будто из другой реальности. Мир расплывался. Сознание ускользало. Гривус стоял над ним, тяжело дыша. Толпа требовала добить противника. «Во время одного из запоев Гора рассказал эту невероятную историю своей правой руке - Барону Воланису». — Одна только дочь моя - невинное создание, — сказал ему Гора. — А мы все убийцы… Но рептилоид медлил. Он смотрел на лежащего джедая так, будто пытался понять что-то важное. Что-то, чего раньше никогда не чувствовал. И именно тогда ворота ринга вновь открылись. С громким металлическим лязгом. Толпа мгновенно затихла. В полной тишине послышался звук цепей. «Барон решил воспользоваться ситуацией и пообещал доверчивому Горе найти его настоящего сына». На арену вывели ещё одного пленника. Его голова была обрита наголо. Глаза скрывали грязные бинты. «Но была одна проблема…» Но даже сквозь измождение в его движениях ощущалось нечто тревожное — будто внутри этого человека дрожала чудовищная сила, едва сдерживаемая тонкой оболочкой разума. «Они не знали его нового имени и внешности». Гривус сразу напрягся. — [Это не по правилам!] Жуки возбуждённо защёлкали жвалами. — [Тот почти мёртв!!! А этот будет драться!!!] Нового пленника грубо втолкнули внутрь ринга. «Поэтому Барон предложил отцу разыграть политическое представление для доверчивой Республики». Он замер. И вдруг резко поднял голову. Даже сквозь бинты казалось, будто он что-то почувствовал. Или кого-то. «Все, ради того, чтобы настоящий сын Горы попал на Серенно». Дуку медленно посмотрел в его сторону. Сердце неожиданно дрогнуло. Что-то было знакомым. Не лицо. Не голос. А присутствие. То странное ощущение, которое невозможно объяснить словами, словно память внезапно узнала человека раньше разума. «Но сам Рамил ничего об этом не знал. Гора слишком сильно его любил и сказал, что к нам летит наш потерянный брат». В кабинете Воланиса всегда было полутемно. Тяжёлые шторы скрывали окна. Свечи горели тускло, наполняя комнату запахом воска и старой бумаги. Барон сидел за столом, медленно перебирая документы. «Ради этого они придумали заманчивый предлог - оттепель на Серенно, открыв двери для делегации с Корусанта». Напротив него нервно ходил Гора. Он уже почти не походил на человека, которого когда-то уважали на Серенно. Лицо осунулось. Под глазами легли тёмные тени. Руки дрожали — то ли от вина, то ли от постоянного страха. — Мы должны найти его, — повторял он снова и снова. — Иначе мы все в большой опасности! «Но Великая Сила распорядилась так, что даже сами джедаи не знали о существовании нашего с тобой брата, ведь они так и узнали ничего о прошлом младенца, оставленного на пороге Храма». На ринге новый пленник внезапно сорвал бинты с глаз. И толпа мгновенно затихла. Его взгляд был страшным. Пустым. Сломанным. Словно человек слишком долго смотрел на что-то, чего человеческий разум видеть не должен. Он тяжело дышал. Пальцы судорожно сжимались. «Так на Серенно оказался ты, а не он…» А потом его взгляд упал на Гривуса. И в ту же секунду пленник бросился вперёд. Стремительно, яростно. Почти нечеловечески быстро. «Теперь они знали твое имя и как ты выглядишь». Гривус едва успел закрыться руками. Удар отбросил его на несколько шагов. Толпа взревела. Теперь они снова были счастливы. Теперь началось настоящее зрелище. «После твоего визита в детстве, возможность политического союза между Серенно и Республикой начала возрастать в глазах королевской знати». Но Дуку уже смотрел не на бой. «И они не могли перестать об этом думать». Он смотрел на лицо нового пленника. Разбитое. Измученное. Почти неузнаваемое. И всё же знакомое. До боли знакомое. «Они профинансировали мятежников на Мандалоре и заказали твое убийство - так ты оказался в плену на этой ужасной планете Хук». Пленник атаковал снова. Его движения были хаотичными, почти безумными. Он не защищался. Не думал о себе. Только рвался вперёд, будто хотел уничтожить всё вокруг вместе с собой. «Ведь они знали что сенат мобилизует молодых джедаев». А потом произошло невозможное. Узник вытянул руку. «Они знали что среди них будешь ты». И Гривус внезапно захрипел. Его тело поднялось над землёй. Невидимая сила сдавила горло рептилоида. Толпа в ужасе отшатнулась. Между пальцами пленника начали вспыхивать тонкие белые молнии. Воздух наполнился запахом озона. Свет прожекторов задрожал. «Вступив в альянс с такими же изоляционистами, Серенно вернулся к старым обычаям. Запрет на выезд. Запрет на импорт. Никаких роботов и звездолетов на Серенно. А главное - ни малейшего упоминания Великой Силы на поверхности нашей планеты». И в этот момент Дуку показалось, что он наконец узнал его. «Но как можно убить джедая?» Несмотря на обритую голову. Несмотря на безумие в глазах и годы пыток. — Сайфо?.. — хрипло произнёс он. — Это ты?.. «Как можно обезвредить того, кто обладает безграничным могуществом Великой Силы?» Имя прозвучало почти неслышно. Потерялось среди рёва толпы, среди скрежета металлических конструкций, среди тяжёлого дыхания умирающей арены. «Ведь для них, джедай - это опасный человек, убивающий на расстоянии…» Но человек с молниями в руках вдруг замер. Невидимая хватка, сжимавшая горло Гривуса, дрогнула. Рептилоид рухнул на колени, жадно хватая воздух широко раскрытой пастью. «Тот, кто может читать их мысли и узнать их сокровенные тайны». Белые искры ещё плясали между пальцами пленника, освещая его лицо короткими болезненными вспышками. «Чтобы отобрать все, что они имеют…» И Дуку наконец увидел его полностью. Сайфо Диас, когда-то один из самых светлых умов Ордена. Человек, умевший смеяться так искренне, будто в галактике ещё не существовало зла. Человек, который в юности спорил с ним ночами напролёт о будущем Республики, о Силе, о судьбе джедаев. Теперь перед ним стояла лишь тень этого человека. Голова была обрита наголо. Щёки впали. Губы потрескались от обезвоживания. А глаза… Глаза казались пустыми колодцами, на дне которых осталось только безумие. «На Серенно был давно проверенный способ на этот случай…» Сайфо тяжело дышал. Его пальцы дрожали всё сильнее. Молнии вспыхивали уже неконтролируемо, прожигая воздух резкими белыми вспышками. — Сайфо… — снова произнёс Дуку, медленно поднимаясь. — Что они с тобой сделали?.. Но тот словно не слышал. Или не узнавал. Его взгляд метался. По трибунам. По прожекторам. По лицам жуков. Как у загнанного зверя, который слишком долго жил среди боли и больше не способен отличить врага от друга. «Они собирались обезвредить тебя с помощью древнего орудия пыток для джедаев…» А потом он снова посмотрел на Гривуса. И ярость вернулась мгновенно. Словно внутри него щёлкнул невидимый механизм. Рука поднялась. Молнии вспыхнули сильнее. Гривус захрипел, когда невидимая сила вновь сдавила ему шею. Тяжёлое тело медленно поднялось над землёй. Толпа завизжала от ужаса и восторга одновременно. Для ям’ри это уже переставало быть развлечением. Это становилось чем-то древним. Страшным. Почти мистическим. «Древним артефактом, который сводил с ума…» И тогда Дуку бросился вперёд. Последние силы ещё держали его на ногах. Он врезался в Сайфо всем телом, сбивая его руку в сторону. Молнии ударили в металлическую стену ринга. Посыпались искры. Свет на трибунах замигал. Гривус рухнул на землю, судорожно кашляя. А Сайфо резко обернулся к Дуку. Их лица оказались совсем рядом. На одно короткое мгновение в глазах обезумевшего джедая что-то дрогнуло. Что-то прежнее. — Дуку?.. — едва слышно прошептал он. Но уже через секунду взгляд снова помутнел. Будто разум не мог удержаться на поверхности и вновь уходил во тьму. Сайфо застонал и схватился за голову. Его тело дрожало. Как у человека, которого медленно разрывают изнутри. И только тогда Дуку заметил, что второй джедай всё это время судорожно сжимал что-то в кулаке. — Что это?.. «Голокроном ситхов…» Он осторожно попытался разжать его пальцы. Сайфо сначала сопротивлялся почти животно, с паникой и яростью, но потом неожиданно ослабел. Ладонь раскрылась. На грязь арены выпал небольшой предмет. Багровая от крови пирамидка. Странная и безупречно гладкая. Слишком тёмная даже для этого мира. По её граням медленно текли багровые отблески, будто внутри предмета билось живое красное сердце. «Но была одна проблема…» Дуку нахмурился. Он никогда прежде не видел ничего подобного. Он не мог поверить, что держит в руках то, что очень сильно напоминало голокрон ситхов. Сайфо смотрел на пирамиду с ужасом. Таким ужасом, который испытывает человек перед собственным палачом. — Нет… — прохрипел он. — Не трогай… «Они никак не могли найти тебя». Но Дуку уже поднял предмет. И в тот же миг красное свечение внезапно погасло. Словно голокрон уснул. Или затаился. «В хаосе войны ты исчез из виду…» Дуку медленно рассматривал чёрную пирамиду. На её поверхности были выгравированы древние символы — острые, ломаные, похожие на трещины..Казалось, от предмета исходил холод. Не обычный. А какой-то внутренний, пробирающий глубже кожи. — Что это?.. — тихо спросил Дуку. А где-то далеко, за тысячи световых лет от Хука, в холодных покоях Серенно, Барон Воланис уже стоял возле постели Аньи. И в его руках лежал точно такой же голокрон. Комната Аньи тонула в полумраке. Тяжёлые шторы были плотно задёрнуты, не пропуская внутрь ни света зимнего утра, ни вида на заснеженные леса Серенно. В воздухе стоял сладковатый запах лекарств, спирта и увядающих цветов, которые слуги меняли здесь каждый день, будто пытаясь скрыть ими запах медленного человеческого угасания. «Попав в плен на планете Хук, ты исчез на долгие годы. Даже джедаи признали тебя пропавшим без вести…» Анья лежала на высокой кровати неподвижно. Её лицо стало почти прозрачным от постоянных седативных препаратов. Под глазами залегли глубокие тени. Волосы, когда-то густые и тёмные, теперь рассыпались по подушке тусклыми прядями. Она выглядела не живой женщиной. А застрявшим между мирами призраком трагически погибшего организма. Барон стоял рядом с кроватью спокойно, сложив руки за спиной, как всегда идеально собранный. На его лице не отражалось ни брезгливости, ни жалости, ни раздражения. Только холодная внимательность человека, привыкшего наблюдать за чужими страданиями как за частью долгой игры. «Тогда Барон пошел на отчаянный шаг…» В пальцах он держал голокрон. Чёрная пирамида тускло поблёскивала в свете лампы. Казалось, предмет поглощает окружающий свет вместо того, чтобы отражать его. — Странно… Я всегда думал, что он должен быть красного цвета… Барон долго смотрел на Анью. Потом негромко произнёс: — Вы ведь чувствуете его, не так ли? Женщина не ответила. Сознание едва удерживалось на поверхности. Воланис подошёл ближе. И положил перед ней старую фотографию. Пожелтевший снимок дрогнул на покрывале. На нём был мальчик. Юный Дуку. Тот самый день во дворце Серенно, когда джедаи прибыли с дипломатическим визитом. Светлые волосы, спокойный взгляд, чуть отстранённое выражение лица. Анья увидела фотографию — и в её глазах впервые за долгое время вспыхнула жизнь. Боль мгновенно прорезала сквозь мутную пелену лекарств. Пальцы дрогнули. Губы беззвучно приоткрылись. Барон внимательно наблюдал за этим. — Он пропал на войне, — тихо сказал он. — Возможно, уже мёртв. Но если нет… только вы сможете его найти. Анья медленно перевела взгляд на голокрон. И страх вернулся мгновенно. — Нет… — еле слышно прошептала она. Барон наклонился ближе. — Между матерью и ребенком существует незримая связь. Особенно между такими чудовищами, как вы. Последние слова он произнёс почти шёпотом. Будто боялся, что сами стены услышат их. Анья попыталась отвернуться. Но Воланис мягко, почти заботливо взял её руку. И вложил в ладонь голокрон. В ту же секунду воздух в комнате изменился. Свечи дрогнули. Лёгкая рябь пробежала по поверхности воды в стакане у кровати. Анья судорожно вдохнула. Её пальцы начали дрожать. Холодный металлический блеск голокрона дрожал в тусклом свете ламп, словно внутри древнего артефакта билось чьё-то живое сердце. Воздух в палате был тяжелым, вязким от лекарств, боли и страха. Барон осторожно вложил пирамиду в ослабевшие ладони Аньи и сомкнул ее пальцы вокруг холодных граней. — Оставь на нем свое послание. Вы ведь так умеете. Просто уколи большой палец о верхушку пирамиды и подумай о нем. Он говорил почти ласково. Но под этой мягкостью пряталось что-то скользкое и бесчеловечное. Барон сам решил прижать ее большой палец к острию голокрона, но Анья что есть сил сопротивлялась. — Расскажи о том, как ты его любишь и где он сможет найти этот голокрон. Тебе не надо говорить об этом вслух, просто подумай, а эта штука запишет твои мысли. И поможет ему найти дорогу домой. Ее грудь едва заметно поднималась. Она хотела вырваться, отвернуться, закричать, но тело больше не принадлежало ей. Веки дрожали. По комнате пошла странная вибрация. Мелкие предметы на столах зазвенели, пузырьки задрожали, будто сама реальность болезненно отзывалась на происходящее. Барон нахмурился. — Ну что такое, Анья… Мы ведь хотим как лучше… ВРАЧИ! Двери распахнулись. В палату вбежали лекари в длинных серых одеждах. Иглы блеснули в их руках. Один за другим они ввели ей новые дозы седативных препаратов. Жидкость медленно растворялась в крови, гася волю, мысли, сопротивление. Анья стиснула зубы, когда ей попытались дать таблетки. Она отворачивалась, едва находя силы не открывать рот. Тогда Барон устало вздохнул и забрал лекарства у врачей. — Давайте я сам. Не хочет по-хорошему... Значит сейчас она будет делать то, что прикажут… — Но это очень большая доза! — тревожно произнес один из лекарей. — Ничего. Она справится. Ночь медленно опускалась на Серенно. «Это то, что я смогла узнать за те долгие годы, когда я искала тебя. В разговорах с матерью. Из секретных архивов Серенно и подслушанных разговоров Барона». Когда последние отблески заката растворились за горами, придворные начали зажигать масляные фонари на узких улицах планеты. Их теплый янтарный свет ложился на старинные каменные дома, на балконы с резными колоннами и тихие площади, где почти никогда не слышалось шума машин. Серенно спал иначе, чем остальная галактика. Здесь время будто двигалось медленнее. Маленькую Джензу укладывали спать. Огромная спальня казалась ей слишком темной. За окнами шумел ветер, гулявший среди старых башен замка. — Что это за звук? Мне кажется, я слышала крик! Служанка осторожно поправила ей одеяло. — Наверное, ветер… Не беспокойтесь, юная графиня, пора отдыхать, уже очень поздно. «Я пыталась найти тебя, но в итоге вышла на этот заговор. Я долгое время собирала и проверяла эту информацию и не знаю, что с ней делать». Служанка достала тонкий шприц. — Время поставить вам укол ночных витаминов. Это поможет вам быстрее уснуть. Игла вошла в кожу почти безболезненно. «В итоге я просто отпустила все это. Перестала об этом думать». Серенно медленно засыпал. Эта планета была полной противоположностью Корусанту. Здесь небо не перекрывали бесконечные уровни мегаполисов. Не было бесчисленных потоков транспорта, неоновых реклам и грохота технических гигантов. Технологии почти не коснулись этого мира. Он жил прошлым — благородным, медленным, умирающим прошлым. Каменные поместья, тихие сады, старые традиции — Серенно жил так, словно сама галактика не имела над ним власти. «Ведь что я могла сделать? Я здесь совсем одна. Никто бы мне не поверил. Наша мать скончалась, а если Рамил узнает что-то из этого, то его жизнь будет в опасности». Система Серенно терялась далеко на окраине галактики. Холодная, одинокая звезда едва освещала эту далекую планету. На фоне оживленного центра галактики она выглядела почти забытой. «А когда мне сказали о твоей смерти, что-то умерло и во мне. Словно все потеряло смысл». Планета лежала далеко от солнца. Среди черноты космоса она выглядела маленькой и холодной искрой на окраине галактики. «А Барон вовремя подставил мне плечо, свое сострадание и заботу». Когда седативные препараты наконец начали действовать, рука Аньи бессильно расслабилась. Барон мягко взял ее ладонь и помог прижать подушечку большого пальца к острому кончику голокрона. — Вот так… Кожа прокололась мгновенно. На лице Аньи дрогнула боль, а затем выступили слезы — тихие, горькие, беспомощные. «Но я решила, что ты должен все знать». — Дуку, вы меня слышите? — доносился издалека голос Кастаны. По щеке Аньи прокатилась горькая слеза. Из уголка рта медленно скользнула тонкая нитка слюны. «Извини, что так все сложилось». — Постарайтесь вспомнить! Барон наклонился ближе к ней. — А теперь ищи его… Галактика раскинулась перед ними бездонной черной бездной. — Если связь сильная, он должен тебя услышать… — Тот человек, ваш соперник… Ваш друг… Что с ним случилось? «Но это правда, мой дорогой Дуку…» В космосе медленно плыли огромные красные туманности — прекрасные и зловещие одновременно, похожие на кровоточащие раны вселенной. — Ищи повсюду… загляни в каждый уголок вселенной… — Чье лицо вы сейчас видите? — Все в порядке, учитель? Вы словно увидели призрака! «Думаю, ты и сам уже всё понял…» Планета Хук пылала войной. Огромные тени боевых кораблей ползли по земле. Война Республики против Альянса отделившихся планет бушевала здесь без остановки. Небо было затянуто дымом. Вдали гремели взрывы. — Свет солнца… что они с тобой сделали… — Кто это был? Глубоко под землей, в темном колодце, среди ржавых цепей и влажного камня, пришел в себя человек. «Не могу сказать тебе как, но теперь я точно это знаю…» Сайфо Диас сидел в заточении у ям’ри — жутких насекомоподобных существ. Его обритая голова была покрыта грязью и засохшей кровью. Он дышал тяжело, словно возвращаясь из самой смерти, а в кулаке он сжимал багровый от крови голокрон с алым пульсирующим свечением внутри. «Человек, которого ты называешь Сайфо Диасом…» Где-то в бесконечной глубине космоса дрожали багровые туманности. Огромные облака звездной пыли медленно плыли среди тьмы, похожие на распоротые внутренности галактики. Свет далеких солнц проходил сквозь них, окрашивая пустоту в кроваво-алые оттенки. — Сын мой… — прозвучал голос Аньи из глубин пространства и времени. И тогда Сайфо Диас открыл глаза. Глубоко под землей, в сыром колодце, среди ржавых цепей и гнилого запаха насекомых, он вздрогнул так резко, словно его сердце внезапно снова вспомнило, что когда-то было живым. Его дыхание сбилось. Темнота вокруг казалась вязкой и тяжелой. Каменные стены уходили вверх бесконечным цилиндром, где далеко-далеко мерцал крохотный круг чужого неба. Оттуда вниз падал тусклый серый свет, едва касаясь его истощенного тела. «…это наш с тобой родной брат по крови». Его тело содрогнулось. Он попытался подняться, но сил почти не осталось. Руки скользнули по мокрому камню. Цепи звякнули в темноте. Голокрон выпал из руки. А где-то далеко, через бездны космоса, через годы лжи и смерти, кто-то продолжал искать его. ЭПИЛОГ Спустя годы Дуку стоял посреди выжженной земли Хука. Его корабль опустился среди выжженной земли под мертвенно-серым небом. Ветер поднимал в воздух пепел, и казалось, будто сама планета давно превратилась в огромное кладбище. Ветер тащил по пепелищу хлопья золы. Небо над планетой было черным от дыма. Вдалеке рушились горящие конструкции поселения ям’ри, и весь горизонт казался одним огромным костром. Его темный плащ развевался среди искр, словно сама ночь двигалась вместе с ним. Свет пожаров скользил по его лицу, делая черты резче и старше. В глазах не осталось ничего от того человека, которым он был когда-то. Он шел через поселение ям’ри молча, и в этом молчании было что-то страшнее ярости. Световой меч в его руке вспыхивал короткими синими вспышками, отражаясь в фасетчатых глазах насекомоподобных существ. Огонь отражался в его глазах, но не мог согреть их. Его взгляд был холодным, древним и тяжелым, словно сама война давно выжгла в нем все человеческое. Он никого не щадил. Некоторые даже не понимали, кто именно пришел за ними из дыма и огня. Но Дуку уже давно перестал видеть в них живых существ. Для него это место стало могилой задолго до того, как он сюда вернулся. Световой меч разрезал дым резкими вспышками. Тела инсектоидов падали в огонь. Их крики быстро растворялись в реве пожара. Внутри Дуку давно уже перегорело что-то человеческое. Ринг, где когда-то заключенные дрались ради чужого развлечения, полыхал огромным костром. Металл трещал от жара. Башни рушились одна за другой. Дуку шел сквозь этот пожар так спокойно, будто сам принадлежал огню. Камеры открывались одна за другой. Из них выбирались измученные пленники — худые, испуганные, потерявшие человеческий облик. Некоторые падали перед ним на колени. Некоторые даже не понимали, что свободны. Но Дуку почти не замечал их. Он искал что-то другое. Или кого-то. Возле корабля терпеливо ждал Марк Пятый. Молчаливый. Неподвижный. Похожий на статую среди бушующего пламени. Дуку остановился возле старых колодцев. Долго смотрел вниз. В черноту. Туда, где когда-то сам провел бесконечные годы. Ветер трепал его плащ. Огонь отражался в глазах. Но ответа не было. Никто не поднялся из темноты. И тогда Дуку отвернулся. Он уже почти ушел. Почти оставил прошлое позади. Марк Пятый взял из его рук подгоревший плащ. — Готовить корабль к отлету? И в этот момент — звук. Тихий металлический скрежет из глубины одного из колодцев. Дуку замер. Огонь ревел вокруг, пожирая поселение. Но он услышал. Очень медленно он повернул голову. — Мастер Дуку? — Подожди. Я скоро вернусь. И снова пошел в огонь. Теперь быстрее. Словно что-то внутри уже знало ответ. Он спустился в один из колодцев. Все ниже. Ниже. Пока свет пожара наверху не превратился в далекое кровавое пятно. На дне камеры кто-то сидел. Огромная неподвижная фигура. Лицо скрывала маска из черепа неизвестного существа. Дуку приблизился. И остановился. Потому что узнал его сразу. Гривус. Тот самый пленник. Верзила. Тот самый соперник, с которым их когда-то столкнула тьма этого места. Дуку медленно опустился перед ним на колено и осторожно приподнял маску. Под ней оказалось лицо, изуродованное почти до неузнаваемости. Шрамы покрывали кожу, как трещины на разбитом камне. Один глаз был воспален и почти не открывался. Губы потрескались от жажды. От прежнего могучего бойца осталась только изломанная оболочка. Следы бесконечных операций и пыток. Кожа казалась мертвой. Но глаза… Глаза все еще жили. И в них было что-то страшное. Что-то сломанное навсегда. — Все мертвы, — тихо сказал Дуку. — Тебе не обязательно здесь оставаться. И только теперь он заметил увечья. Части тела отсутствовали. Некоторые конечности были отрезаны. Другие заменены грубыми механическими протезами. За годы плена Гривуса буквально разобрали по кускам. Дуку медленно осматривал его, и впервые за долгое время на его лице появилось что-то похожее на ужас. — Что они с тобой сделали?.. Гривус попытался ответить. Из его горла вырвался хриплый, надломленный звук: — [Взнос!!!] После этого он закашлялся. Тяжело. Мучительно. Так, будто каждое дыхание разрывало его изнутри. А затем вдруг указал рукой вниз. Дуку проследил взглядом. Среди трещины в бетонном полу росла тонкая зеленая травинка. Маленькая. Почти невозможная в этом мертвом месте. Дуку замер. Он узнал ее. Когда-то давно, еще будучи пленником, он сам посадил здесь этот крошечный росток — бессмысленный жест отчаяния, попытку доказать самому себе, что жизнь способна существовать даже здесь. И теперь она выросла. Гривус сохранил ее. Все эти годы среди крови, голода, пыток и безумия. Он сохранил этот росток. Потом Гривус указал на стену. Дуку подошел ближе. Провел ладонью по камню. Стер пыль и многолетнюю грязь. И увидел надпись. Ту самую надпись, которую когда-то не смог прочитать. Теперь каждая буква была очищена. Аккуратно и тщательно. Словно Гривус посвятил этому долгие годы, будто верил, что однажды кто-то все же вернется и прочтет ее. Дуку коснулся выцарапанных символов и тихо прочитал: — «Явится из пустоши…» Он поднял взгляд. Огонь наверху ревел, как живое существо. И тогда Дуку медленно оттолкнулся от бетонного пола. Воздух вокруг дрогнул. Каменная пыль поднялась вверх. Он начал возноситься над колодцем, удерживая изуродованного Гривуса на руках. Словно не человек поднимал другого человека — а падший бог забирал из преисподней своего последователя. — «…Миражом в огне…» Они поднимались все выше. Над колодцем. Над горящими башнями и умирающим поселением. И среди пламени один из ям’ри все еще был жив. Обожженный. Полумертвый. Он попытался отползти. Просьба была без слов. Дуку остановился. Гривус медленно повернулся к инсектоиду. И голос его прозвучал уже не как голос жертвы. А как голос существа, вернувшегося из самой смерти. — [Ты помнишь меня? Как пытал меня? Не помнишь? Это я… Гривус!!!] Он схватил существо оставшейся рукой. Сжал. Медленно. Очень медленно. Пока хруст панциря не утонул в реве пожара. А потом посмотрел на Дуку. Снизу вверх. Как смотрят на пророка, спасителя. Словно перед ним стоял не человек, а древний бог войны, сошедший с небес в огне и дыме. Дуку видел это. И ему нравилось это чувство. Нравилась эта преданность. Поклонение. Ему нравился этот взгляд и чувствовать себя тем, кого невозможно уничтожить. Пламя отражалось в его глазах холодным золотом. — «…Восстанет из пепла…» Он посмотрел на горящий мир под ними. — Нас с тобой пытались убить множество раз, мой друг… Ветер рвал его плащ. Огонь озарял лицо. На мгновение показалось, будто сама галактика замерла перед рождением чего-то нового и страшного. — Пришло наше время. Огонь отражался в их силуэтах, пока они медленно поднимались в черное небо умирающей планеты. И где-то высоко над ними, среди дыма и звезд, продолжали звучать последние слова пророчества: — «…Холодным светом в ночи Мортиса».