Часть 8.Лина. Лаборатория. Прогрессивные

2128 год. Тайлт. Больница. Три дня спустя. Лина не спала третьи сутки. Под глазами залегли черные тени, пальцы дрожали от кофеина и усталости, но она продолжала смотреть в микроскоп. Синяя субстанция в пробирках вела себя иначе, чем в первый день. Она пульсировала чаще. Быстрее. Будто набирала силу. В дверь лаборатории постучали. Три коротких, два длинных — условный сигнал Оливера. — Войдите, — не оборачиваясь, сказала Лина. Оливер влетел внутрь с планшетом в руках. Лицо у него было бледное, глаза красные — он тоже не спал. — Новые данные, — выдохнул он, бросая планшет на стол. — Пришло сводное сообщение от всех анклавов, которые ещё держат связь. Лина взяла планшет. Пробежалась глазами по цифрам. Кровь застыла в жилах. По всему миру: подтверждённых заражённых — 842 человека. Из них с летальным исходом — 311. В стадии активной мутации — остальные. — Откуда столько? — голос Лины прозвучал глухо, будто не её. — Три дня назад был один. Тот мужчина из четырнадцатой палаты. — Теперь не один. — Оливер провёл пальцем по экрану, разворачивая карту. — Южный анклав — 120 заражённых. Восточный — 205. Западный — 98. Даже у нас, в Тайлте... — Он запнулся. — Сегодня утром двое. У охранников у въезда. Симптомы те же: синий гной, чёрные вены, неестественные движения. — Как передалось? — спросила Лина, уже вставая и натягивая перчатки. — Не знаем. Они не контактировали с первым заражённым. Возможно... воздушно-капельный? Или вирус мутировал. Научился передаваться через воду. Или через кровь насекомых. Или... — Или просто проснулся, — перебила Лина. — Ты же читал документы. Инкубационный период — от двух до семидесяти двух часов. Эти двое могли подхватить его неделю назад и просто не проявлять симптомов. Оливер тяжело опустился на стул. — Лина, что нам делать? У нас нет лекарства. Нет вакцины. Нет ничего. Только ты и твои пробы. И иммунитет, которого мы до конца не понимаем. Лина подошла к стеллажу, достала три чистых пробирки, маркер. Написала на каждой: «Образец крови — заражённый 1», «Образец гноя — заражённый 1», «Образец слюны — заражённый 1». — Покажи мне новых больных, — сказала она. --- Тайлт. Карантинное крыло. Час спустя. Больница разделилась на три зоны. Зелёная — для обычных раненых. Жёлтая — для подозрительных. Красная — для заражённых. Раньше красная зона пустовала. Теперь в ней лежали двое. Лина надела защитный костюм. Двойные перчатки. Респиратор. Поверх всего — старый халат, который не жалко выбросить. Оливер остался снаружи, наблюдал через застеклённое окно. Первый заражённый лежал на койке и смотрел в потолок. Мужчина лет тридцати, вчера ещё здоровый охранник. Сейчас его кожа приобрела сероватый оттенок, из носа сочилась чёрная слизь. На руке — свежая рана, которой не было вчера. Вокруг раны кожа пульсировала. Синяя субстанция проступала наружу. — Ты меня слышишь? — спросила Лина. Мужчина медленно повернул голову. Глаза были пустыми. Не живыми. Он смотрел сквозь неё, будто видел что-то другое. Будто внутри него уже кто-то сидел и смотрел чужими глазами. — Слы-шу, — прохрипел он. Одно слово. Через силу. Словно вирус учился говорить. Лина взяла пробу крови из вены на предплечье. Кровь была тёмной, почти чёрной. Набрала в пробирку. Затем — мазок из раны. Синий гной пульсировал на ватной палочке, будто живой. Второй заражённый был в худшем состоянии. Женщина лет сорока. Она не реагировала на голос. Не двигалась. Только дышала — тяжело, с хрипом. Вены на шее вздулись и почернели. Лина взяла пробы молча, быстро, стараясь не смотреть в глаза. В них было что-то, от чего холод пробирал до костей. Когда она вышла из красной зоны и сняла костюм, Оливер уже ждал. — Ну? — Плохо, — коротко ответила Лина. — Вирус прогрессирует быстрее, чем я думала. У первого заражённого — изменения в поведении. Он говорит. Смотрит. Будто... будто внутри кто-то есть. — Второй? — Второй уже почти не человек. — Лина опустилась на стул. — Оливер, мне нужно больше данных. Больше проб. Если вирус мутировал и начал передаваться воздушно-капельным путём, то через месяц заражённых будут тысячи. — А через год? — тихо спросил он. Лина подняла на него глаза. Усталые, красные, но всё ещё живые. — Через год нас не останется. Никого. Шесть тысяч превратятся в ноль. — Она сжала пробирки в руке. — Поэтому я иду обратно в лабораторию. И ты идёшь со мной. Будем работать посменно. Круглосуточно. Пока кто-то из нас не свалится или не найдёт ответ. — А если не найдём? Лина не ответила. Она уже шла по коридору, сжимая в кармане пробирки с чёрной кровью и синим гноем. За окнами больницы темнело. Где-то там, за горизонтом, умирали другие. В южных анклавах. В восточных. В западных. Восемьсот два человека, и это только начало. Она думала о Калебе. О том, что он, возможно, умер легко. Быстро. До того, как мир превратился в ад. А ей предстояло жить в этом аду. И бороться. Потому что если она остановится — остановятся все. 2128 год. Тайлт. Лаборатория. Ночь. Микроскоп выхватывал из темноты пульсирующие клетки. Синяя субстанция размножалась с ужасающей скоростью. Каждая клетка делилась каждые двадцать минут. Лина вела подсчёт, но цифры не укладывались в голове. Она подняла глаза от окуляра. На столе рядом с микроскопом лежал старый блокнот — тот самый, который принёс Оливер. Она раскрыла его на странице с описанием вируса. «Активируется при сильных эмоциональных всплесках». — Значит, любой страх, любая паника, любой крик о помощи только ускоряют заражение, — прошептала она. В дверь снова постучали. Три коротких, два длинных. — Войдите. Это была медсестра. Молодая девушка, почти девочка, которую взяли в больницу месяц назад, когда не хватало рук. — Лина Сергеевна, — сказала она дрожащим голосом, — там ещё двое. У въезда. У одного чёрные вены на шее. Я... я не знаю, что делать. Лина закрыла блокнот. Посмотрела на пробирки. На микроскоп. На свои руки, которые не отдыхали уже трое суток. — Готовь красную зону, — сказала она. — Я иду. Она вышла в коридор. В кармане — новые пробирки. В голове — тысячи вопросов. В сердце — пустота. Потому что чувства сейчас — лишняя роскошь. А роскошь в 2128 году убивает. По всему миру уже 842 заражённых. Лекарства нет. Но Лина ещё не сдалась. И не сдастся. Даже если для этого придётся работать до тех пор, пока не откажут руки.