Дуэт с тишиной

Я перешагнул порог своей огромной квартиры, - да что уж там, этой шикарной, чертовски дорогой хаты, на которую я заработал кровью, потом и парой-тройкой сделок, где честность отошла на второй план. Она всегда тешила моё эго, восхваляла мой статус, как верная любовница, готовая на всё за правильный чек, и я гордился своими квадратными метрами, несомненно. Дизайнерская мебель, за которую я отдал в разы больше, чем годовая зарплата среднестатистической семьи, по-прежнему щекочет моё самолюбие, а вид на город из панорамных окон продолжает мне потакать. Счастливый человек, у которого давно закрыты базовые потребности, вот только… Почему мне так плохо сейчас? Я смотрю на эти белые стены и мне кажется, что они сужаются, намереваясь раздавить меня, как пресс. Чёртов минимализм… Как же хорошо, что магазины закрыты, потому что я словил маниакальное желание немедленно уничтожить ядовитую белизну кричащими яркими обоями, желательно с узорами или цветочками, как в дешёвой квартирке из моего детства. Да что за хрень?! Закрываю лицо ладонями и выдыхаю в них, надавливая пальцами на глаза. Не надо было сегодня так сильно поддаваться воспоминаниям. Иногда я ловлю себя на мысли, что мне стоило бы сходить к психологу, потому что время от времени во мне будто бы скребется тот обиженный мальчик, которому пришлось впопыхах менять траекторию своей жизни, но, с другой стороны… Я же Евгений Громов, я уже давно перерос все обиды и сейчас отлично срываюсь на своих конкурентах. С чего бы вдруг мне тосковать по нищете и цветастой безвкусице? И смешно, и грустно. Снимаю пиджак, откидываю его на диван и слышу, как он падает. То есть… Господи, как тихо! Настолько, что я слышу собственную кровь в ушах. Расстёгиваю верхнюю пуговицу рубашки и морщусь. Она пахнет дымом, и теперь этот запах ассоциируется с Софьей. Какой ужас. Но сейчас не о ней. Я подошёл к панорамному окну, сунул руки в карманы брюк и уставился вниз. Город внизу до сих пор плывёт светящимися реками машин. Этот город никогда не спит. Накрапает дождь. Да, сегодня холодный выдался денёк, ожидаемо. Упираюсь лбом в стекло. Вверх смотреть не хочется, не горю желанием встречаться взглядом с Ним. С тем, кого я давно списал со счетов, но кто иногда, вот в такие промозглые вечера, любит о себе напоминать. Вообще-то, нам есть о чём поговорить. Давно назрело. — Ну что, — пробормотал я в своё отражение надтреснутым голосом от всего невысказанного, что копилось годами. — Слышишь меня, Творец? Я снова решился заговорить с тобой, забавно, да? Мы с Тобой знаем, что я не из тех, кто молится по утрам или ставит свечи в церкви, но сегодня… хм… да, сегодня я в настроении для беседы. Ждал ли я ответа? Ха-ха. Конечно, нет. Как сумасшедший я говорил сам с собой, вспоминая отца, хорошего человека. Он верил не только в Бога, но и в людей, верил в справедливость. Работал на заводе, приходил домой уставший, как собака, но всегда приносил мне гостинец от зайчика. Может, я и не верю в Бога, как того хотел бы мой отец, но я всё ещё верю в этого зайчика… Папа, похлопывая меня по плечу, говорил: «Бог всё видит, сынок. Живи по совести, и Он поможет». А потом у него случился инсульт. Ты забрал его, Творец. Забрал, когда ему было всего лишь тридцать семь, оставив меня с мамой в той вонючей хрущёвке. Ты забрал того, кто верил, а её… её Ты что, оставил мне в наказание? Мне?! Чтобы я смотрел, как моя мать превращается в алкоголичку, которая тонет в бутылке и мужиках?! Ты думал, я стану сильнее? Ха! Я стал тем, кто верит только в ценник и в силу подписи на контракте. В мир, где копейки превращаются в тысячи. Таков Твой замысел? Прекрасный замысел, ничего не скажешь. Аплодирую. Вспомнил, как тогда, после смерти отца, я стоял у окна с решётками в своей маленькой комнате, которая потом досталась Кате, глядел на небо, и шептал: «Почему?». Мать тогда уже пила… Сейчас я думаю, как славно, что Катя всё же появилась позже, что Катя не знала нормального отца. Нет, это ужасно, конечно же, я горько опечален тем, что малютка не получила нормального детства! Но, слава тебе, Творец, ты избавил её от моей муки - муки помнить, каким всё было и каким могло быть, видеть, во что превратилась некогда прекрасная семья. Катюше не с чем сравнивать, она не потеряла Рай. Она в нём никогда и не была... У неё не было образца порядочности (я уж точно не порядочный), от которого можно было бы отталкиваться в своих ожиданиях от жизни, нет памяти о светлом прошлом, которая делает настоящее особенно грязным. Даже не знаю, мне плохо или всё же душу греет от того, что моя маленькая сестрёнка верит, что мама может «исправиться»? Она видела побои на её теле, слышала крики, битую посуду, выкидывала пакеты с пустыми бутылками, но всё равно верит в лучшее. Я всё же поднял взгляд в небо. — Я благодарен Тебе за Катю, за то, что у меня есть такая чудесная сестра, но… зачем ты послал Катю ей?! В мире столько прекрасных семей, которые хотят ребёнка и не могут его зачать, а ты посылаешь дитя алкоголичке?.. Потихоньку выводишь мою сестру на карниз, да?! Чтобы я снова стоял и смотрел, как очередная женщина, которую я люблю всей душой, приближалась к краю, и я ничего не мог сделать?! Как тогда, когда я пришёл забрать её, а она выбрала остаться?! С ней! С этой тварью! Захотелось расхерачить окно к чёртовой бабушке! — Ты смеёшься надо мной, да?! Нравится потешаться?! Кидаешь мне этих ангельских созданий – то Катю, то Софью с её картиной – чтобы напомнить, какой же я кусок дерьма?! Что я могу купить всё, кроме чистоты и святости?! Я заорал в небесную пустошь, сжимая кулаки с такой силой, чтобы на ладони проступили багровые лунки. Какой придурок! Ору в небо, в потолок, в пустую квартиру, как тот пацан, который когда-то кричал в подушку, чтобы не сорваться на матери. Поворачиваюсь спиной к шумному городу, к огромному, безразличному небу, которое молчит. Всегда, чтоб его, молчит. — Ладно, — я шмыгнул носом, запустил пальцы в волосы и закивал, будто бы поддакивая своему немому собеседнику. — Забыли. Заболтался я, извини. Ну… за то, что наговорил. На меня находит, ты же знаешь. Иногда полезно выговориться. Не знаю, почему, но мне бы хотелось, чтобы за спиной раздался гром или мигнула молния. Увы. Я отошёл от окна, сел на диван, уставившись в пол. Меня будто бы выжали, как тот лимон. Стрельнуло в висках. По-хорошему, надо идти спать, но сон как-то не идёт. Раньше я не верил в демонов. То есть, я знал, что они теоретически существуют на страницах религиозных трактатов или в бреду фанатиков, но всегда считал, что они могут оказать воздействие на ментальное здоровье исключительно слабых людей, тех, кто не умеет держать удар и прогибается, лишь бы оставаться удобным. Но потом в нашу семью пожаловала Водка. Да-да, не просто бутылка с прозрачной отравой, а Водка с большой буквы. Вот это настоящий демон, который выбирает жертв по прихоти. Она смыла память об отце и захватила тело моей матери, которая склоняется нынче перед алтарём из стеклянных стаканов и дешёвого пойла. Я скучаю по семейным завтракам, по звонкому смеху, когда вся семья смотрела глупую комедию, и мне ужасно мерзко понимать, что нынче причастие для моей матери – глоток из горлышка, а святые дни наступают, когда приходит получка, аванс, или продажа любой вещи из дома, будь то даже отцовские часы. Единственная её исповедь – ночные истерики с клятвой «завязать» и рыдания в подушку, пока дневную службу заменяет пьяный сон на засаленном диване, где она лежит, раскинув руки, как распятая, а я, мальчишка с нарастающей злостью в груди, стою над ней, размышляя, сколько же ещё смогу это выносить, прежде чем сам сломаюсь. В шестнадцать мне частенько приходилось вызывать матери скорую или отмывать её от рвоты, когда она, спотыкаясь, ползла в ванную, пока её глаза, некогда ясные, как летнее солнце, смотрели сквозь меня. Тогда мне пришлось использовать свою детскую смекалку, чтобы прятать от неё деньги в старых книгах, которые она перестала читать, или ключи в морозилке. Думал, таким образом смогу перехитрить демона, но на деле только оттягивал неизбежное. Демон всегда был хитрее. Он нашептывал ей на ухо, где мои тайники, и она всегда всё находила, оставляя меня с ощущением поражения. И вот теперь, годы спустя, я верю в Демона. Верю так крепко, что иногда просыпаюсь по ночам от запаха перегара в своих снах. Я давно утратил веру во что-то светлое, пожалуй, как раз таки в тот момент, когда весь свет погас в глазах моих родных. Я нарочно взращивал свой цинизм, слой за слоем, ведь в мире, где любовь можно утопить в бутылке, а верность – продать за наличные, только деньги и власть остаются реальными. Всё остальное глупые сказки для наивных людишек, которых я презираю, потому что они напоминают мне того мальчишку, которым я когда-то был, и которого давно похоронил под слоем компромиссов. Наивные дураки верят в светлое будущее, в добрых людей, в мир во всём мире, а я знаю: цинизм спасает от разочарований, делает тебя непробиваемым, и если кто-то скажет, что я превратился в монстра - ну и чёрт с ним, монстры выживают, а святые гниют в могилах. В кармане брюк настойчиво завибрировал телефон, я вытащил его и поморщился, как только взглянул на экран. Увидел сообщение от мамы. Читать не стал, сразу отправил в архив, потому что содержимое очевидно. Сто процентов она или попросит снова деньги, или слёзно будет извиняться, лишь бы потом обвинить меня в том, что я позабыл о ней. Чего она сейчас хочет от меня?! Я до сих пор помню, как наши знакомые жалели меня, причитая, что я, «бедняжка», совсем пропаду с пьющей матерью. Мне семнадцать. Я воняю дешёвой водкой, которую мать пролила на меня, пока я вёз её в такси, бормоча под нос: — Держись, мам, пожалуйста, держись… За стойкой в приёмном отделении стояла тётя Галя, наша соседка. Она видела моего отца в морге, и теперь видела меня – подростка с дрожащими руками, и пьяную мать, обмякшую на стуле с побоями, потому что очередной новый хахаль её отмусолил. Я был на подработке, когда это случилось, а она не захотела ни мне рассказывать, кто этот мудак, ни в полицию идти. Мне нравилась тётя Галя. Она была из тех, кого жизнь не смогла сломать, и потому изрядно измотала. Ей было пятьдесят, у неё залегли тёмные круги под глазами от бесчисленных смен, и она видела всё – от рождений до смертей. Жила тётя Галя одна, в соседней квартире. Муж ушёл к молодой любовнице, а сын эмигрировал и звонил раз в месяц. Она курила в перерывах у чёрного хода больницы, жаловалась коллегам на зарплату, но никогда не грубила пациентам. Даже таким, как мы. Наверное, она устала от одних и тех же историй – алкоголики, драки, передозы, и в шутку такие кадры называла «постоянными клиентами». Мы были одними из них. — Опять? — спрашивала она, не глядя на меня и заполняя бумаги шариковой ручкой. — Жень, а тебе-то когда учиться? Так и проведёшь всю жизнь с ней на диване, следя, чтобы очередной мужик руку не поднял. Глядя в грязный, поцарапанный линолеум, я бубнил в ответ: — Да она упала, тёть Галь, правда, просто упала… Мы оба знали правду, но она продолжала мне подыгрывать, тяжело вздыхая. В её вздохе пряталось жалкое понимание происходящего, от которого хотелось сгореть заживо. Жалость – худшее, что может быть. Она делала меня слабым и беспомощным, как щенка под проливным дождём. Да, я люблю тётю Галю. Как раз-таки из-за её жалости и мнимой скорби по нашей некогда замечательной семье, именно тогда, стоя напротив её стойки, я дал себе клятву, что вырвусь из этого мрака. Стану таким, чтобы никто больше не посмел посмотреть на меня с жалостью. Я никогда, НИКОГДА не позволю себе поддаться ей. Жалость для проигравших. Я не проигрываю. Но, честно говоря, хорошее ведь тоже было, просто теперь оно всплывает в памяти мутными обрывками. Как ни странно, но я всё ещё помню запах одеколона отца, и часто, когда я улавливаю его нотки в прохожих, оборачиваюсь и замираю, в надежде отыскать его лик. Хотя и знаю, что его там не будет. Помню, как они танцевали с мамой на кухне, кружась между столом и плитой, а я улыбался во все зубы, сидя на табуретке. Я действительно считал, что мой дом – моя крепость, что отец в нём – король, а мать – его королева. А потом папа взял больничный, ему нездоровилось, это было в канун нашей поездки за город на выходных, у подруги моей мамы намечалась вечеринка в честь дня рождения. Мы с ней уехали в пятницу вечером, отец настоял. Мы с ним перед сном ещё созвонились, и он сказал: — Нам бы с тобой, Женька, на рыбалку мотнуть. Вот я возьму отпуск, и мы с тобой вдвоём ка-а-ак вырвемся!.. Не сбылось. Субботу накрыла сильная непогода, отключили свет, телефоны разрядились, генераторов не было. К вечеру собирались выезжать домой, но погодные условия не позволили. Остались на ночь. В воскресенье утром мы нашли отца без сознания, на полу, рядом с кроватью… Не хочу вспоминать тот день… Мама перестала танцевать. Музыка перестала звучать в нашем доме. Наша крепость осыпалась, как карточный домик под порывом ветра, оставив нас в руинах. Только сейчас я понимаю, что заменил мужа для собственной матери. Я забросил футбол, пошёл подрабатывать грузчиком на складе, игнорируя боли в спине. Приносил деньги, клал их на стол и говорил: «Мам, купи себе что-нибудь». А она смотрела на эти купюры заплаканными глазами, разворачивалась и уходила в свою комнату, где обнимала пустую сторону кровати. Деньги не заполняли пустоту в её душе. Горе оказалось сильнее. Тогда она нашла другое средство. «Успокоительное». Рюмочка на ночь, чтобы уснуть без слёз. Бутылочка пива днём, чтобы забыть. Вскоре она совсем перестала готовить и запах домашней еды сменился запахом застоявшегося дешёвого портвейна и немытой посуды, которую я выдраивал после смен. Из сына я превратился в надзирателя. Выливал водку в раковину под её крики, пытался говорить с ней, убеждать. Раз за разом всё повторялось. Она плакала, клялась, что завтра бросит, а наутро снова прятала глаза и тянулась к стакану. Кто-то бы сказал: «Бог ты, это как сильно она любила своего мужа, что не смогла оправиться после его смерти!». Идиоты. Она умерла с ним вместо того, чтобы жить для него. Ой не этого желал бы ей мой отец, ой не этого… Её любовь к нему и её горе можно было купить в ближайшем ларьке и выпить, а потом утопить в забытьи. Я очень быстро смекнул, что нет денег – нет водки. Нет водки – меньше истерик. План был простым: выжить любой ценой. Контролировать всё, что можно. Не верить ни во что, кроме цифр. Любовь, верность, и даже горе, имеют свою цену. Мой цинизм шепчет мне: «Не обманывайся, Женя. Люди – товар, а ты – торговец. Выигрывает тот, кто диктует правила. Будешь слепо им верить, станешь одним из тех идиотов, которые верят в «светлое» и кончают в нищете за бутылкой». У меня есть своё правило трёх «Н»: Первое – «Не доверяй.» Второе – «Не надейся.» Третье – «Не люби.» Одинокие не разочаровываются. Да и вообще, о какой любви в наше время идёт речь, если она променяла память об отце на дядю Витю – мужика из соседнего дома с сизым носом! Она говорила, что он хороший и не даст ей пропасть. Ещё бы! Как же ему быть плохим, если он приносил ей алкоголь в периоды безденежья? Говорил ей комплименты, совал мне сотню «на мороженое». В один вечер он остался у нас ночевать. Навсегда. Превратил наш дом в дешёвый трактир, где за кухонным столом собирались его дружки (и моя мать, само собой), а потом до утра они распивали под трещание старого магнитофона и хохотали до упаду. Витя полная противоположность моему отцу. Грязная свинья, от которой вечно прёт потом. Он даже не соизволит грязь из-под ногтей почистить. Принёс в наш дом культуру попойки. И моя мать.. Чёрт… Я… я... ...осуждаю её. Презираю. Но… С ним ей не надо было оставаться сильной женщиной, скорбящей вдовой. Ага, можно было просто пить и забывать всё, пока я сидел в своей комнате в выжидании очередной драки, и ненавидел его хриплый смех, его руки на её плечах, его советы для меня «как мужику» о том, как правильно жить! Он, блять, будет ещё мне морали читать! Он! Тот, кто, когда я вернулся с ночной смены, орал на мою мать за спрятанные деньги! Я тогда встал между ними, а он толкнул меня в грудь и заявил: — Ты чё, пацан, учить меня будешь?! Я тут хозяин! Хозяин, блять! Хозяин! Я ударил его с размаху, со всей злостью, что накопилась за годы пребывания с ним под одной крышей. Он рухнул, снося полку с посудой. Осколки разлетелись по полу. Мать завизжала и набросилась на меня. Не на него, НА МЕНЯ! Царапалась, крича: — Остановись! Не трогай! Убьёшь ведь! Ты весь в своего отца! Уходи, Женя, уходи! О-пачки. Вот те на, приехали. Момент истины, когда я стоял среди осколков нашей былой жизни. Мужчина, занявший место отца, хрипел на полу, а женщина, которую я желал спасти, смотрела на меня, как на чудовище. Всё, во что я верил – долг, семья, защита, крепость, мать её, – обратилось в прах. Насмешливый голос в моей черепной коробке прошипел: «Видишь? Даже родная мать предаст тебя за бутылку и грязный член! Ты серьёзно думаешь, что с людьми надо общаться по-хорошему?» Нет, нельзя. Урок усвоен. Теперь я знаю, что семья – всего лишь взаимопомощь двух людей, которым выгодно проживать под одной крышей из-за тех или иных обстоятельств. Они ненавидят одних и тех же людей, перемывают косточки политикам, которых оба терпеть не могут, и ноют на весь мир о том, что он пытается им поднасрать, хотя потом упадут в пропёрженные кресла, полагая, что им не надо двигать своими задницами для достижения цели, будто бы за их нытьё им прямо сейчас с неба упадёт желаемое. И как же сильно они злятся, когда этого не происходит. Я не стал ждать, когда на меня снизойдёт благодать. На следующее утро собрал рюкзак и ушёл к другу. Мать спала пьяным сном, не заметив моего ухода, а я дал себе слово, что вернусь только тогда, когда стану таким сильным, что никакой Витя не посмеет при мне назвать себя хозяином нашего дома. Абсолютно все чувства с той ночи были вычеркнуты. Я стал избегать случайных встреч с мамой, но, ещё не будучи на тот момент совершеннолетним, не хотел создавать ей больше проблем. Не хотел, чтобы службы опеки обратили на нас внимание. Приходилось периодически возвращаться домой и наводить порядки, играть в счастливую семью, хотя все вокруг и так знали настоящее положение дел. Потом я снова уходил, оставаясь на ночь то у одного друга, то у другого. Когда удалось поднакопить денег, сразу же съехал. Снял комнату у одной приятной женщины, бабы Нины. Она была как бабушка, которой у меня никогда не было. Я любил её седые волосы, от них пахло миндальным маслом. Она очень ухаживала за ними, любила стоять перед зеркалом и накручивать бигуди. Мне было комфортно с человеком, который любил жизнь. Она жила на окраине, в старой квартирке, переполненной книгами и вязанными салфетками. Да что уж там, у неё были и вязаные подушки, и пледы, и носки, и, при всём её упорстве, уверен, она бы смогла облачить в пряжу абсолютно любую вещь в её доме. По воскресеньям она варила грибной суп, наливала мне полную тарелку, усаживала напротив и рассказывала истории из своей молодости. Рассказывала, как потеряла мужа на войне (он погиб под Курском в сорок третьем), оставив её с двумя сыновьями на руках. Один уехал работать в Сибирь, редко ей звонит, раз в год присылает открытку на Новый год, а второй умер от инфаркта в девяностые. Она пережила голод, перестройку, потерю друзей, и не сломалась. Бабушка Нина продолжала красить губы помадой, что подчёркивала её тёплую улыбку, надевала лакированные туфельки на маленьком каблуке и выходила за порог с высоко поднятой головой. На церковную службу она выбирала самый красивый платочек на голову, молилась за мужа, за сыновей, за всех, кого унесли война и время. И да, у неё были мужчины – даже в её возрасте! – но они не становились центром вселенной. Она не позволяла им разрушать то, что её муж оберегал. Таков был её долг – прожить жизнь, которую украли у близких. Она жила для сына в Сибири, который, быть может, и позабыл о ней, но она-то помнила. Она жила, чтобы не предать тех, кто ушёл. А моя мать? Что она сделала после смерти отца? Опустошила бутылку за бутылкой, впустила в дом этого Витька, позволила ему хозяйничать, бить, унижать. Она предала не только меня, но и память об отце, который не был героем войны, но строил нашу семью своими руками. Вместо того чтобы встать, как бабушка Нина, и жить дальше – для себя, для меня, для того, что осталось, – она сдалась. Сдалась алкоголю, сдалась этому ублюдку, который даже не пытался притворяться семьёй. Она смотрела на меня, как на врага. Упс… Какая досадная мысль меня посетила… Слыхал, Бог говорит с нами через других людей. Быть может, то, что я к Нему всё ещё обращаюсь, заслуга бабушки Нины? Она показала мне, что можно потерять всё и не сломаться, продолжать любить жизнь, ухаживать за собой, чтить прошлое, насколько бы ужасным оно ни было… Но разве моё прошлое так ужасно по сравнению с её? Она пережила блокаду Ленинграда. Рассказывала, как ела хлеб с опилками и как люди падали от голода на улицах. Всю жизнь бабушка Нина проработала на фабрике. Она коллекционировала старые открытки, иногда плакала над ними, но никогда не жаловалась. Я мог бы остаться с ней. Мы привязались друг к другу. У неё никого не было рядом. И у меня, получается, тоже. Я чинил мебель, ковырялся в проводке, ладил технику, ходил на рынок, ездил с ней в больницу. Она стала отказываться брать арендную плату за комнату, говорила: «Сходи, купи нам продуктов на эти деньги, так будет лучше. И муку возьми, я испеку пирог с вареньем». Мы не мешали друг другу, но я был вынужден уйти. Если бы я остался с ней, то вскоре совсем бы раскис и растворился в её уюте. Не стал бы тем, кем являюсь сейчас. Да и девушек, по правде говоря, не хотелось приводить в комнату. Должен признаться, мне было бы стыдно перед бабой Ниной мелькать со своими спутницами. Вибрация телефона вырвала меня из оцепенения. Звонила Катюша. — Привет, солнце, — заговорил я, стараясь придать тону больше жизнерадостности. — Ты почему не спишь в такое время? — Мы гуляли по Питеру весь день! — Ммм, — я улыбнулся, представляя, как моя сестрёнка бежит по ступеням к Неве, пока ветер играет с её волосами. — И как тебе Питер? — Жень! Всё так здорово! Мы сегодня были в Мариинке! Ты представляешь, я и в настоящем театре! Люстры… они просто… огромные! Мне вдруг стало дико жаль, что она так сильно восторгается люстрами. Её так просто удивить! Всякая мелочь вызывает эмоции. — А как ты выступила? — спросил я. — Ещё не выступала. Завтра. Мне очень страшно. — Не бойся, ты лучшая скрипачка из всех, кого я знаю. Что говорит учительница? — Ну-у, она считает, что я хорошо подготовилась, хотя я вижу по ней, что недостаточно. — Тебе так кажется, не требуй от себя слишком много. Как у вас погодка, дождливо? — Да. А ещё тут все куда-то спешат! Совсем не как у нас. «У нас». У нас – это в том городишке, где она родилась и из которого никуда не выбиралась. Где её мир ограничен школой, музыкалкой и квартирой с вечно пьяными взрослыми. — Слушай, Катюш, — сказал я, и слова понеслись сами, будто я давно их обдумывал. — Как закончится ваш этот конкурс-фестиваль… может, я заберу тебя? Прямо оттуда, с Питера. У тебя каникулы в школе, мотнём в Сочи, Анапу, в Ялту! Поедем туда, куда укажешь. В трубке повисла тишина. — Я бы хотела, — прошептала она так тихо, что я не сразу расслышал. — Очень хотела бы. Но… маму одну нельзя оставлять надолго. Ей… в последнее время нездоровится. «Нездоровится». Как же. — Опять? Что на этот раз? Голова? Сердце? Ноги не ходят после пятой бутылки? — Женя! — в её голосе прозвучал детский, но твёрдый упрёк. — Не надо так. Она старается. Она… она даже собрала мне в дорогу бутерброды. Сама! И йогурт купила. Просто ей… ей нужна помощь. — Вся её «помощь» заканчивается у горла бутылки, Катя. Ты это знаешь лучше меня. — Нет! Она меняется! С дядей Витей они… они всё время ругаются теперь. Он уходит, а она злится, но… но меньше пьёт! Только с дивана так и не слазит. Привычная картина спящей в пьяном ступоре матери вызвала тошнотворную волну отвращения… И тревоги. — Кать, слушай меня внимательно, — я прижал телефон к уху. — Он… дядя Витя. Он тебя не трогает? Не пристаёт? Не заходит к тебе? — Нет, что ты, у меня же комната с замком. Я закрываюсь. На ночь всегда закрываюсь. И… и они больше не ломают её, когда буянят. Я открыл рот. БОЛЬШЕ не ломают? Значит, пробовали? Мне стоило огромных усилий подавить агрессию, чтобы не вывалить свои переживания на сестрёнку. — Катюшенька, а когда они буянили и ломали твою дверь, что говорили? Она снова помолчала. — Ну… что я много на себя взяла, что зазналась. Что с братцем разговариваю, а про них забыла… Но утром всё всегда стихает. — Угу… — Кстати, мама как-то сказала, что хотела в центр… в этот, как его… — Реабилитационный, знаю, проходили. — Да, вот! Она говорила, что ей нужна поддержка. — Поддержка?! — с нервным смешком переспросил я. — Кать, ей нужны деньги, типа «на поддержку», потом «на дорогу», потом на «восстановление», и в итоге она все гроши сливает втихую на выпивку. Она не изменится, это замкнутый круг. Такие, как она, не меняются. — Ты не прав! — я услышал, что Катя заплакала. — Ты её не видел! Тебя давно не было! Она… она просто несчастная и одинокая! Как и ты! Последние слова ударили точно в цель. Я замер. — Я не одинокий, — автоматически парировал я. — У меня всё есть. — Всё, кроме нас, — ответила Катя. И помолчав, добавила: — Мне надо идти. Спокойной ночи, Женя. — Спокойной ночи, солнце. Завтра разобьёшь их всех в лепёшку. — Постараюсь. Она положила трубку. Тишина в гостиной стала ещё громче, ещё невыносимее. Я смотрел на телефон, а внутри бушевало противоречие. Её вера в мать была таким же чудом, как её музыка. Она защищала ту, что разрушила нашу семью. А я, её брат, который должен был стать её щитом, боялся переступить порог собственного прошлого. «Всё, кроме нас». Я посмотрел на пепельницу, где лежал окурок. На пустой бокал, в котором я пью воду вместо алкоголя. Зыркнул на чёрный экран телевизора. У меня действительно было всё. И ровным счётом ничего. Мне нужно встряхнуться, сбросить с плеч груз эмоций. В такие моменты я принимаю лучшее решение: смыть с себя день. Я стоял под тёплым душем, упираясь лбом в кафель, пока вода молотила меня по телу. Циничный голос в голове фыркнул: «Опять в спасатели заделался? Сначала мать, теперь Катя?». А тихий, упрямый шёпот возразил: «Она верит в неё. И вдруг она права? Может быть, твоя логика – обычный страх сломаться снова? Может быть, пришло время простить мать?» Простить? Ха, пытался. Вспоминал её ладони, которыми она гладила меня по волосам, а потом те же ладони, но уже дрожащие вокруг стакана. Мне шестнадцать, я ввалился домой после очередной смены, а она рыдает над рюмкой, хныча, как же тяжело ей жить одной. И вот я уже не сын, а мужик, взваливший на себя чужой груз. Кошмар в том, что рано или поздно Катя незаметно станет мной. Она станет «матерью» для собственной матери. И угаснет. Вырубил воду, накинул халат и погнал на кухню. Чай умеет привести мысли в порядок. С чашкой вышел в гостиную, и замер у рояля. Мой дорогой, безмолвный друг, купленный три года назад. Пожалуй, музыка до сих пор не умерла во мне. Она затаилась, терпеливо поджидая, когда я приду к ней за помощью, чтобы залечить душевные раны. Я закончил музыкальную школу с отличием. В тот год, когда умер мой отец. Учительница сулила консерваторию. «Восходящая звезда», – писали в местной газете после концерта, где я играл Баха. Помню, как аплодировал зал, а мой отец сидел в первом ряду, гордый такой, с прямой спиной, оглядывался, кивая остальным, как бы говоря: «Да, это мой сын!» А потом началась жизнь с пьющей матерью, её хахалями, и с постоянными ночными сменами (порой я оставался в сутках). С музыкой было покончено. Не было времени. Не было денег. Но я не мог бросить играть, потому что музыка оставалась тем, что связывало меня с мальчиком, у которого ещё была семья, она хранила в себе самые лучшие воспоминания! Я пробирался в музыкальную школу по вечерам, когда все расходились, а сторож, Николай Петрович, зная меня, отмахивался и говорил: «Играй, Женька, только тихонько, а то нам двоим звиздюлей вставят». И я играл. Под тусклой лампочкой, чтобы яркий свет не выдал моё присутствие любопытным прохожим. Музыка заглушала крики в голове и память о материнских слезах. Когда удалось подсобрать деньги от подработок, купил убитое пианино на барахолке, сам отреставрировал, и продолжил играть, дабы не сойти с ума. Вот и сейчас, чтобы не сойти с ума, я сел на табурет, опустил чашку и прикоснулся к клавишам. Никто не знает, что я играю. Для коллег, Волохина и Новикова, я остаюсь самодовольным, эгоистичным мудаком, для которого искусство не имеет никакой важности, для которого само слова «душа» попросту не существует, что уж говорить о её составляющей. Я стал играть Чайковского. Стал играть то, что играл каждый вечер после отчётного концерта музыкальной школы, пытаясь воссоздать в своей голове партию скрипки. И сегодня, закрыв глаза, я её услышал. Передо мной предстал образ Софьи, и вот она здесь, рядом со мной, у рояля. Она играет не для меня. Она играет со мной. И я не хочу, чтобы в нашем воображаемом дуэте было место для сегодняшнего скандала, для сожжённой картины и моего цинизма. Я хочу, чтобы между нами осталась только музыка, отражение той чистоты, которую я пытался купить, уничтожить. Пальцы замерли на клавишах. Я сглотнул слюну, не открывая глаз. Я хочу, чтобы моя фантазия стала явью. Чтобы наш дуэт был настоящим. Чтобы она сыграла со мной. Здесь. В этой комнате. Неприятно заныло в груди. Мне не нравится то, что я чувствую. Открываю глаза и перевожу взгляд к окну. Ночь. Холодная, промозглая ночь. Где-то там, возможно, в общежитии консерватории, или, быть может, в маленькой съёмной комнатке, спит Софья. Послала на хуй одного идиота, вогнала в краску второго, и гордо ушла со сцены. Да, выдался действительно интересный вечерок. Я взял остывшую чашку, сделал глоток и вздохнул, не сводя глаз с окна. — Сладких снов, Софья, — прошептал я. — Не снись, пожалуйста, никому. Особенно всяким художникам.