Моя лучшая попутчица

Я люблю проводить утро выходного дня в кровати, отсыпаясь после насыщенных рабочих деньков, да вот сегодня не задалось. Мобильный телефон разрывается, а я лежу в постели и думаю, как бы не разбить его о стену. Сто процентов звонит Волохин, кто ж ещё? Артём Леонидович мой начальник, мой наставник, мой чёртов спаситель и одновременно цепь на ноге. Ему под семьдесят, но выглядит на все пятьдесят пять, за что ему надо сказать «спасибо» пластике, диете из стейков и виски, и тому, что он никогда не тратил время на семью. Самый что ни на есть одиночка. Насколько я знаю, он никогда не был женат, у него нет ни детей, ни собаки. Единственной партнёршей он считает свою работу, искренне веря, что она с ним навсегда. Хитрый, как лис, алчный до тошноты. Выжимает из партнёров последние копейки, улыбаясь так, будто делает им одолжение. Вспоминаю, как он вытащил меня шесть лет назад из шарашкиной конторы, заявив, что я волк в овечьей шкуре и ему такие по нраву. «ВолХолдинг» - инвестиционная компания, которая на бумаге занимается развитием инфраструктуры и региональными проектами. А на деле? Мы выкупаем долги, давим конкурентов и замешиваем грязь, из которой после построим склады, центры и торговые комплексы. Под Тулой, например, мы взяли тендер на реконструкцию старого промышленного парка, якобы для создания рабочих мест, хотя на деле чтобы перекрыть кислород фирме Новикова, который сидел на той земле, как жаба в болоте. Мы специализируемся на муниципальных долгах, неформальной аренде и, что я особенно люблю, - давим на администрацию через связи. Реально ли выкупать долги муниципалитета? Да, если знаешь кому и сколько переводить. Мы не мафия, но близки к ней. За шесть лет я принёс компании больше ста миллионов чистой прибыли только по последним трём тендерам. Тула – двадцать пять лямов; Москва-регион – сорок; два года назад проект под Питером принёс ещё тридцать пять. Я ловлю извращённое удовольствие от того, как подкупаются чиновники и как меняются их рожи, когда компроматы сливаются. Волохин ценит меня, потому что я не испытываю к людям жалости. И поэтому я считаю, что имею полное право отоспаться в субботу. Сбрасываю звонок, мельком глазея на время. Восемь утра, чтоб его! Закрываю глаза, пытаясь вернуться в дремоту и представить, как Софья расхаживает в тоненьком пеньюаре по моей квартире. Не так возбуждающе, как полупрозрачный тюль на её теле, но тоже неплохо. Она босиком шлёпает по паркету, волосы растрёпаны после бессонной ночи (о, я уверен, у нас с ней было бы таких ночей много), а бретельки намереваются вот-вот соскользнуть. Я вижу, как она подходит к кухонной стойке, тянется за банкой кофе, и ткань слегка задирается, обнажая изгиб ягодиц. Турка или кофемашина? Думаю, Софья предпочла бы турку, и, пока она насыпала бы кофе, я бы подошёл к ней сзади, обнял за талию, прижавшись всем телом, чтобы она почувствовала мою утреннюю эрекцию и, нарочно задевая пеньюар, чтобы тот приподнялся, прошептал: — Доброе утро, ангел. Она повернула бы голову и подарила мне свою наивную улыбку, как у той девчонки из церковного хора. Чёрт, Софья, что же ты со мной делаешь… Хочется прижаться к её ягодицам, крепко вцепившись пальцами в бёдра, и услышать её трепетное: «Возьми меня прямо здесь». В моих фантазиях Софья, конечно же, без трусиков, и я с огромным удовольствием приник бы пальцами к её обнажённой промежности, лаская набухший бугорок и осыпая поцелуями её изящную шею. Чего и следовало ожидать – мой член тут же болезненно напрягся, как только я позволил себе представить, как Софья выгибается, бесстыдно прижимаясь к моей руке и тая от удовольствия, которое я мог бы ей доставить прямо сейчас. Хочется подтолкнуть её к кухонной тумбе, чтобы она судорожно ухватилась за её край, и никуда не спеша погрузиться в её сладкий плен, проникнуть в неё с мучительной медлительностью, прочувствовать её жар и как она целиком обхватывает мой ствол. Боже… Я втягиваю воздух сквозь зубы, утопая в ощущении, как она сжимается вокруг меня, пока я неспешно трахаю её, ловя припухшие от поцелуев губы. Утренний секс бодрит лучше кофе, но как можно торопиться, когда рядом с тобой создание неземной красоты? Её хочется трогать, ласкать, целовать, пока в её сонных глазах не растает последняя крупинка ночи, и не останется только отражение нашего совместного утра. Чёрт, какая чёткая картинка… Открываю глаза, а мой член колом стоит под одеялом, требуя немедленного внимания к своей персоне. Тянусь к нему, планируя утолить голод по Софье, но телефон начинает трезвонить снова. Возбуждение вмиг улетучивается. Дрочить под голос босса? Нет, спасибо. Вскакиваю с кровати, отвечаю на звонок и плетусь в ванную. — Женя, ты спишь, что ли? — спрашивает меня Волохин. Что за дурной вопрос? — Уже нет, — бурчу я, включая воду и зажимая телефон плечом. Слышу, как звякает блюдце. Видать, Волохин пьёт кофе. — Ну-ка, послушай: «Инвестор или вандал? Сожжение картины на благотворительном аукционе всколыхнуло арт-сообщество». Здесь ещё фотография, где ты стоишь спиной, а перед тобой горящий холст. — Это где такое пишут? — Да почти везде, Громов. Поздравляю, теперь ты знаменит в более широких кругах. Плескаю холодной водой в лицо. — Моя картина, что захотел, то и сделал с ней. — Ошибаешься. Купил ты лот на аукционе, а собственником до заверения всех бумаг оставался другой. Администрация галереи не в восторге. «Да плевать мне на их недовольство» — подумал я, выдавливая зубную пасту. — Наши партнёры из Министерства культуры, с которыми мы три года пилили проект фонда поддержки молодых художников, сегодня утром прислали вежливый запрос. Их интересует, разделяет ли руководство «ВолХолдинг» эстетические взгляды своего ведущего управляющего. — Ха… — вырвалось у меня, но я в миг заткнул себя щёткой, чтобы не разозлить Волохина. — Тебе смешно? — Нет, что вы, — выдавливаю из себя что ни на есть серьёзный тон голоса. — Я искренне раскаиваюсь за свой эмоциональный поступок. Что в контексте значит – «мне насрать». Волохин умолк. Он знает меня очень хорошо. Прокашливаюсь. — Послушайте, Артём Леонидович, это мелочи. У них кондиционер в фондохранилище протекает, так что туда-сюда и за неделю всё улажу. Я услышал тяжёлый вздох по ту сторону телефона. — Положение дел куда хуже, чем ты думаешь. — Что ещё? — топаю на кухню и делаю кофе. — Твой художник, тот ублюдок в кардигане, слил прессе про школу. Детскую музыкальную, в том посёлке, помнишь? — Погоди… — отставляю кружку. Кофе уже не хочется. — Это ж было пять лет назад… — А кого волнует? Теперь стервятники треплются не только о сожжённом холсте, но и о том, как ты придушил администрацию. «Инвестор-вандал» - их любимый заголовок. Школа... Это было одно из моих первых важных дел, как раз неподалёку от дома. Муниципалитет там задолжал всем и вся. Бюджет трещал по швам, а эта жалкая конура сидела на земле, которая нам нужна была позарез. Я выкупил долги через подставные фирмы, пару миллионов вбухал, чтобы муниципалитет дышал ровнее, а взамен получаю вердикт в виде давления на администрацию? Школа переехала в филиал, подальше от наших планов. Но каким боком тут Аркаша? — Художник, значит? — переспрашиваю, слушая, как Волохин пыхтит в трубку. — Аркаша? Этот придурок? Он же вчера чуть не сгорел сам, когда своей футболкой по огню хлестал. Откуда у него информация про школу? — Откуда-откуда... Новиков, наверное, помог. Выхватил удобный случай. Аркадий разошёлся, тут написано, мол, ты не только искусство жжёшь, но и детские мечты. Во, слушай, — он прокашлялся и, сделав деловитый тон, выпалил: — «Громов давит на муниципалитет и выкупает долги, чтобы выгнать детей на улицу». — Етить-колотить… — делаю глоток свежей воды и плюхаюсь на стул. — Понимаешь иронию, Женя? Вчера ты сжёг его картину, а сегодня он сжигает твою репутацию. Довольно изящно, как для художника. — Ну да… — потираю лоб, думая над тем, как бы выйти из воды сухим. — Художников лучше не обижать… В душе похолодело. Аркаша ударил в самое больное. В миф о том, что я, Евгений Громов, поднявшийся со дна, могу быть хоть чем-то лучше таких, как дядя Витя, вышвыривающий детей из дома. Моя вера в этот миф была для меня важна. Да и для Кати… — Что предлагаешь? — спросил я, глядя в окно на моросящий дождь. — У нас на носу подписание меморандума с Министерством культуры о создании общенационального фонда поддержки детского творчества. Миллионные гранты, налоговые льготы, пиар на десятилетия. После вчерашнего костра наши партнёры занервничали. После сегодняшней статьи - они могут просто свернуть переговоры. Нас записали в варвары. Надо исправлять. — Ага. Значит, мне надо ехать в тот посёлок? — Сегодня же. Встретишься с этой… Маргаритой Павловной, извинишься за «недопонимание». Заявишь, что фонд заинтересован в поддержке школы, что мы выделяем грант на ремонт, и что ты, как выходец из простой семьи, – сыграй на этом, Женя, ты же мастер! – глубоко ценишь такие очаги культуры. Всё запишем на камеру, привезём свою съёмочную группу. Нам нужна красивая картинка с раскаявшимся инвестором и благородной хранительницей музыки. Надо, чтобы народ услышал нашу историю. — Думаешь, она купится? — Да насрать, Жень, купится она или нет! Важно, чтобы купилась публика, чтобы мы сделали красивый жест! Давай, занимайся пожаром. Ты его разжёг, ты его и туши. Я недовольно промычал. — Или ты хочешь, чтобы твоё лицо в интернете навсегда склеили с мордой этого Аркаши? Чтобы Катя видела тебя в одной связке с ублюдками, которые закрывают школы? Удар был ниже пояса. Знал, на что давить. Говорю же, хитрый, как лис. — Хорошо. Я поеду. — Умный мальчик. Езжай на автобусе, чтобы меньше кто видел твой новенький лексус. — Я на автобусах сто лет не ездил. В чём проблема, если я возьму машину в аренду? — В том, что найдётся крыса, которая прознает про это и обязательно ухватится! Идея не в экономии, сынок, а в нарративе. Я поморщился. Он любил использовать это словечко. — Видишь ли, — продолжал он, — если ты прикатишь туда на тачке за несколько миллионов, для обычных людей ты навсегда останешься чужим, богатым столичным шакалом, который приехал откупиться. А вот если ты выйдешь из замызганного ПАЗика с одним рюкзаком... — Сразу стану своим, — подхватил я, соображая, что он хочет провернуть. — Уставшим парнем, который, не покладая рук, добирался до них на перекладных, чтобы лично во всём разобраться. — Да-да. Нам надо добровольно понизить твой статус, чтобы вызвать доверие и лишить местных патриотов козла отмщения. Лучше не давать им шанса сфотографировать твой номер на фоне развалин и написать: «Смотрите, на какие деньги живут те, кто наши школы закрывает!». Нет машины – нет провокации. Нам нужен обычный человек, а не инвестор, усёк? — Усёк, — буркнул я, уже представляя, как придётся ехать с кучкой потных людишек. — И с одеждой тоже давай попроще. И телефон свой перед въездом в посёлок припрячь… Я просмеялся под нос. Кому какое дело до моего телефона? — Понял. Будет сделано.

***

Сборы заняли от силы полчаса. Я вывалил содержимое своего шкафа на кровать и стал копошиться в куче, выбирая самое потрёпанное. Натянул на себя джинсы, в которых летал в Турцию три года назад, и которые с тех пор надевал разве что… никуда. Накинул старую футболку, а поверх неё серый, немного застиранный худи. Я в нём обычно с Волохиным за город выезжаю, на шашлыки. Мозг на автопилоте прокручивал план. Что делать? Какую речь толкать? Что я скажу этой Маргарите Павловне? Правду? Кхм… «Здравствуйте! Я тот самый ублюдок, который выкупил долги вашего муниципалитета, чтобы вы могли продолжить своё существование, а я застроить склады. Теперь у меня проблемы с пиаром, и я приехал, чтобы дать вам денег и снять об этом видео.» Нет, конечно же, я так не скажу. Нужна полуправда. Что-то вроде: «Здравствуйте. Меня зовут Евгений Громов, я вырос в городишке неподалёку и прекрасно понимаю, каково это, когда лишают самого сокровенного. Мне искренне жаль, что мы только сейчас узнали, как на самом деле обстоят дела с вашим филиалом. Мне стало так паршиво на душе, когда я узнал об этой истории. Давайте попробуем всё исправить». Что-нибудь в таком духе. Мне ведь и правда стало припаршиво от того, что история обнародована. Да, сойдёт. Волохин был бы доволен. Расправив складки примятой одежды влажной рукой (для пущего вида пришлось отказаться от утюга), уткнулся в телефон и проверил ближайшие рейсы на сайте автовокзала. Нужный мне автобус выдвигается через пару часов, времени предостаточно. Хотя, зная, какие на дороге пробки... Подстраховываюсь и вызываю такси «эконом» (надо же начинать входить в роль), беру свой дипломат… ах, да. Отставляю дипломат к стене, беру старый рюкзак, закидываю туда папки с документами на всякий пожарный, так сказать, допиваю свой кофе, повторно прогоняя в голове план действий, и вылезаю на промозгшую улицу, где меня поджидает такси.

***

Я купил билет, дрянной кофе в дрянном бумажном стакане, и пристроился под длинным навесом, где уже ждали своего рейса десятки людей. Как же я удивился, сканируя толпу, когда увидел Софью! Она сидела на скамейке у стены, уткнувшись в телефон, в лёгкой курточке, с наброшенным на голову капюшоном. Пшеничной косе не нашлось места в тепле, и в итоге её лобзал холодный ветер. Рядом лежал чёрный футляр для скрипки, а на коленях у неё был небольшой рюкзак. Она выглядела такой… маленькой и не на своём месте, как будто её кто-то случайно забыл среди этого серого люда. Ужаснулся тому, насколько она молода для меня, и что я посмел о ней фантазировать. Подошёл, сел рядом, оставив между нами крошечную дистанцию. — До чего же всё-таки тесен мир, — сказал я. Она вздрогнула и подняла голову. Её глаза округлились от удивления. Узнавание заняло долю секунды, и в них тут же промелькнуло облегчение, сменившее испуг. Она убрала телефон в карман. — Здравствуйте. Вы?.. — Я. Куда путь держите, юная леди? Она покосилась на свой футляр, будто он был ответом. — Домой. В четверг сдала последний экзамен. Сессия успешно закрыта. — Поздравляю, — кинул я, устаиваясь поудобнее. Слово «домой» неприятно резануло. У неё он был, а у меня – шикарная, пустая квартира. — Сложные были экзамены? — Разве что сольфеджио, — она чуть поморщила свой носик, и я залип на него. До чего же Софья очаровательна. — А специальность… как обычно, всё гладко. — Рад за вас, — искренне ответил я, а потом, после паузы, добавил: — Слушайте, Софья, насчёт вчерашнего… Я понимаю, мог перегнуть. Не обиделись на меня? Она покачала головой. — Нет. Всё нормально. Вы были прямолинейны, что с картиной, что с моим изображением на ней, что в своей реакции на аукцион. Это привлекает больше, чем фальшь. Я усмехнулся. Ага, давайте Софья вместе поверим в ту самую фальшь, которую я уже распланировал и собираюсь выплюнуть в лицо директору музыкальной школы. — Ну, прямолинейность - мой конёк. А как там Аркаша? Очухался после вчерашнего? — Не знаю. Сначала он писал мне, извинялся, а потом начал обвинять, названивать. Я заблокировала его. — Мудрое решение, — ехидно согласился я, расплываясь от удовольствия. Объявили номер моего рейса, и мы встали почти синхронно. Я взвалил рюкзак на плечо, она аккуратно надела свой и взяла скрипку. — Похоже, нам по пути, — сказал я, кивая на надпись на табло. — Да, — ответила она. Мы двинулись к месту отправления. Замызганный междугородний автобус, похожий на те, что я помнил с юности, уже поджидал, выпуская из дверей клубы тёплого воздуха. Она вошла первой, прошла в середину салона и села у окна, поставив футляр на соседнее сиденье. Я застыл в проходе. — Не против, если займу это место? — я кивнул на сиденье со скрипкой. Она посмотрела на меня, потом на футляр, потом снова на меня, и, беря скрипку к себе на колени, сказала: — Присаживайтесь. Я скинул рюкзак на полку над сиденьями и опустился рядом с ней. Автобус выбрался на трассу. За окном поплыли унылые пейзажи, сменяемые мокрыми полями. Стук колёс настраивал на сонный лад. — Вам до конечной? — спросил я, разбивая тишину. — Да, до Твери, — ответила Софья, не отрываясь от окна. — Мне немного дальше, там рядом посёлок… Она быстро закивала головой: — Вам придётся пересаживаться на другой автобус. Я покажу, где он стоит. — Буду премного благодарен, если вас не затруднит. Домой не спешите? — Меня там никто не ждёт. Повисло молчание. Я прекрасно знаю боль одиночества, но расспрашивать её детальнее не имел права. Не хотелось нарушать её границы, хотя я ещё вчера их стёр без капли смущения. — А кем вы работаете? — спросила она вдруг, поворачиваясь ко мне. Вопрос застал врасплох. Как объяснить девятнадцатилетней скрипачке, что такое выкуп долгов, давление на администрацию и целевое освоение бюджетов? «Я помогаю компаниям оптимизировать активы»? Звучало как откровенная ложь даже для моих ушей. — Я… — Да ладно, не отвечайте, — она поморщилась и отвернулась. — Не знаю, зачем спросила. Видела статью про вас. — О как, — я стиснул челюсти. Так. Значит, она уже всё прочла и составила обо мне соответствующее мнение. Захотелось оправдаться и с моих губ слетело: — Это чудовищное недоразумение и передёргивание фактов! — Значит, вы никого не вытесняли? И что мне ей ответить? «Бизнес есть бизнес»? «Мы предложили альтернативу»? Перед внутренним взором стояло далеко не юридическое обоснование, а старое здание школы и абстрактные «дети», чьи голоса я никогда не слышал. По сути, вытеснял. Мы создали условия, при которых оставаться в школе было бы невозможно. — В какой-то мере… да, — выдавил я, нарушив своё же правило никогда не признавать вину. — Но не было никаких воплей и погромов, о которых пишут. Сейчас я еду как раз для того, чтобы решить наше маленькое недоразумение. — Понятно, — проворчала она и шмыгнула носом. На меня Софья смотреть не собиралась. Я сглотнул. Прикусил губу, потупив взгляд на свой рюкзак. — Вы имеете полное право считать меня плохим человеком, Софья. Она резко обернулась и, к моему удивлению, я совсем не увидел брезгливости в её мимике или какого-то осуждения. — Я не считаю вас плохим человеком. Плохие люди не задумываются о своей натуре и не пытаются исправить свои косяки. Видимо, что-то внутри вас всё-таки гложет. Она подключила к своему телефону проводные наушники, и я мысленно пожелал ей крепкого терпения, глядя, как она их распутывает. Ей удалось с ними справиться достаточно быстро и она, вставив их, несколько секунд глядела в спинку сидения перед собой, прежде чем шумно вздохнула, заёрзала, а после, вытащив один белый шарик из уха, протянула его в мою сторону: — Хотите? У меня играет ХТК... э-э… хорошо… — … темперированный клавир, — подхватил я, принимая наушник. — Хочу. Мы сидели, привязанные к одному телефону тонким белым проводом, пока в ушах лилась совершенная музыка. Суета, злость и мои циничные расчёты понемногу отступали, растворяясь в строгих полифонических линиях. Я закрыл глаза, осторожно откидываясь на спинку, чтобы не выпал наушник. Нам невольно пришлось немного склонить головы друг к другу, и я услышал, как пахнут волосы Софии. Я не очень понял, то ли это ваниль, то ли карамель, но однозначно что-то сладкое. Мне понравилось. Через час она заснула. Я видел, как она прикрывает глаза, а потом её голова стала постепенно клевать. На очередной колдобине автобус дёрнулся, её качнуло, и, к моему огромному счастью, точкой опоры для её головы послужило моё плечо. Я замер. Первая мысль: не разбудить и не спугнуть. Вторая: чёрт, как же мне хорошо! И вдруг вся эта хрень сегодняшнего утра - звонки Волохина, эта вонючая жестянка на колёсах, цирк с переодеванием - осела, как пыль после дождя. Стало спокойно. Абсурдно спокойно. Подумать только, я всерьёз боюсь пошевелиться и разбудить девчонку, которую вчера раздевал глазами, а ещё утром фантазировал, как буду трахать её на своей же кухне. Моя злость от сложившихся не в мою пользу обстоятельств улетучилась. Если бы не эта поездка – я бы не увидел Софью снова. Она бы не уснула вот так, доверчиво склонив ко мне голову, будто мы совсем не случайные попутчики. Нелепо, но факт: я рад, что она рядом. Рад, мать его, как пацан, который нашёл под ёлкой подарок, которого не ждал! Неужели соскучился? За день? За те часы, пока она была в своей консерватории или где там, а я - в своей квартире с белыми стенами и пустотой? Да, похоже на то. Соскучился по её голосу. Смотрю краем глаза на такую беззащитную её, а сердце устраивает пляску. Может, тахикардия? Да ну, бред какой-то. Дело в том, что Софья выглядит слишком хрупкой, буквально. Она бледная, худая, и, уверен, если немного задрать её рукав, перед моими глазами предстанут выпуклые вены. Хочется защитить её от всего - от Аркаши, от прессы, от меня самого с моими грязными желаниями. Но при этом - да, хочется владеть её телом и её душою, по-прежнему хочется, чтобы она стонала моё имя, выгибаясь подо мной. Контраст сводит меня с ума. Она прекрасна, как соната Бетховена, которая в этот момент играет в её наушниках, но при этом на неё хочется накинуться и расцеловать каждый открытый участок тела. Автобус трясёт на ухабах, как старый пёс, который вот-вот развалится, а я сижу не шелохнувшись, как полный идиот, и мне чертовски хорошо. В окне мелькают размытые поля, а я думаю: чёрт, да это же обычная девчонка, которая уснула на моём плече, но почему же я сижу, как подросток на первом свидании, боясь даже дыхнуть как-то неправильно? Уже и мир не кажется таким паршивым, и серое небо не раздражает. Усмехаюсь про себя. Что ж, выходит, я втрескался в студентку консерватории? Нелепость какая. Обычная симпатия, ничего больше. Всего лишь хочу её, как хотел десятки других женщин. Тех, что цеплялись за меня в барах, в офисах, на вечеринках. С ними думать не приходилось. Пару коктейлей отлично справлялись со своей задачей, остроумная болтовня дурманила женские головы, а через пару часов мы уже оказывались в номере отеля, где можно было утолить голод и разойтись кто куда. Ни одна моя любовница не переступала порог моей квартиры. Зачем? Чтобы они увидели в этом намёк на развитие отношений, в которых я не нуждаюсь? Чтобы они думали, чем мы будем завтракать, позвоню ли я вечером, свидимся ли после работы? Нет, спасибо, такая перспектива меня не прельщает. Но то, что происходит с Софьей… Чёрт, с ней всё иначе. Она разжигает во мне похотливое пламя, как и другие, да, и прямо сейчас я представляю её тело под блузой, любуясь приоткрытыми во сне губами, но я не могу отбросить мысли о ней! Мне жуть как хочется сидеть с ней за столиком в какой-нибудь уютной кафешке, и смотреть, как она смеётся над моей шуткой, или хмурится, споря о музыке. Хочется гулять по парку, держа её за руку, как в тех сентиментальных фильмах, и чтоб листья под ногами шуршали для пущего эффекта. Хочется будоражить не только тело, но и сознание, при чём и своё, и её. Автобус подпрыгивает на очередной яме, её голова чуть сдвигается, и я в ту же секунду поправляю одинокую прядку, выбившуюся из косы, да с такой нежностью, что самого в тиски сжимает. Поскорее бы уже приехать, потому что ещё немного и я действительно стану испытывать к Софьей нечто большее, чем желание провести вместе одну-единственную ночь.

***

За окном замелькали двухэтажные кирпичные дома, где когда-то жили рабочие с заводов, а теперь наверняка доживают свой век пенсионеры; покосившиеся заборы из ржавой сетки-рабицы, за которыми виднелись огороды с теплицами и старыми жигулями; купола церквей, торчащие над крышами как напоминание о былом величии, а вдали - Волга под низким, хмурым небом, которое вот-вот грозило разразиться дождём. Я осторожно, только плечом, слегка качнул Софью, стараясь не разбудить слишком резко. Она вздрогнула, подняла голову, сонно моргая огромными глазами, в которых на миг мелькнул чистый испуг – «где я? кто рядом?». Потом взгляд сфокусировался на моём лице, и она, к моему огромному сожалению, отшатнулась. На её щеке красовалась полосочка от моего худи. Милая заспанная мордашка. Как бы тебя утащить к себе домой, схватить в охапку, накрыть одеялом и доспать вместе украденные Волохином часы выходного дня? — Извините, я уснула, — пробормотала она, краснея и поправляя косу. — Ничего страшного, — сказал я, не сводя с неё глаз. В её сонной растерянности было что-то до невозможности милое. Поймал себя на том, что слишком нагло таращусь на её припухшие губы, и тут же подумал: чёрт, а я ведь вчера их почти попробовал. Мы выбрались из автобуса, и я вновь приуныл. Такая серая, печальная картинка. Бабки метались с тележками, набитыми сумками из «Пятёрочки», отовсюду сновали приезжие с чемоданами на колёсиках, из громкоговорителя, как обычно, доносилось невнятное объявление, со стороны подванивало общественным туалетом. Пройденный этап моей жизни. Как хорошо, что это пройденный этап моей жизни. Софья вздёрнула подбородком: — Вон тот, синий который, - это ваш. Кажется, он уже отправляется… Бегом! Я повернулся. Точно, старый ПАЗик. Без Софьи я бы его сто процентов прохлопал, и потом стоял бы тут, как идиот, куря сигарету и матерясь на расписание. Я намеревался попрощаться с моей очаровательной спутницей, но она рванула с места, проскользнув между людьми, и я бросился следом, расталкивая плечами мужиков с сумками, бормоча им «извините» сквозь зубы. Она подбежала к уже трогающемуся автобусу, стукнула ладонью по боковине, и водитель, матерясь вполголоса, притормозил. Софья прыгнула внутрь, я - за ней. — За двоих, — выдавил я, ошарашенно глядя на Софью, которая безразлично поправляла ремень рюкзака. — Мадам, вы чего учудили?! Намереваетесь со мной до посёлка мотнуть? — Получается так, — она протолкнула меня в самый конец, к свободным сидениям, и сама села рядом, снова около окна. — Следующий автобус будет очень нескоро, и вы наверняка бы сошли с ума от скуки. — А вы потом как? Будете сидеть и ждать, когда появится обратный рейс? — За меня не беспокойтесь. Я когда в консерваторию езжу, иногда по три автобуса меняю. Мне не впервой. Пока автобус тащился по городским пробкам, она, избегая зрительного контакта со мной, говорила: — Ваше место назначения не совсем посёлок. Это несколько улиц при бывшем совхозе. Там не так много семей, и люди едва сводят концы с концами. Филиал районной школы ютится в здании с прогнившими полами, а зимой там дует из всех щелей. Отопление, кстати, печное, и, насколько я знаю, директриса сама растапливает каждое утро. Крыша, к слову, тоже течёт, и после дождя ставят вёдра. Дети в основном из окрестных деревень, кому родители могут доверить дорогу на великах или пешком по грязюке. Я молчал. В принципе, понятно, почему она решила начать свой рассказ, учитывая цель моего визита. Наконец-то Софья повернулась ко мне, прикусила губу, как бы раздумывая, стоит ли говорить мне ещё чего. — Я вас слушаю, — сдержанно ответил я. А чего она ждала? Что я стану затыкать ей рот и просить не делать мне мозги, потому что меня абсолютно не волнуют ни дети из окрестных деревень, ни печное отопление? — Да что рассказывать… Сами всё увидите. — Вы там бывали? — Да, достаточно часто, потому и знаю, как обстоят дела. Она не стала уточнять, почему бывала, и я не спросил, хотя любопытство жгло. Автобус тем временем вырвался на открытую дорогу, и впереди было ещё около часа езды. Я смотрел в окно на мелькающие берёзы и думал, что моя заранее придуманная речь о «недопонимании» и «поддержке очагов культуры» теперь звучала в голове как похабное издевательство. Как будто я приеду туда, в конуру с дырявой крышей, и скажу: «Извините, что сломал вашу жизнь, но вот вам деньги на ремонт». А Софья сидела рядом, и её плечо иногда касалось моего на поворотах. Я поймал себя на мысли: «А ведь с ней это всё не кажется такой хренью. Почему?..» Автобус выплюнул нас на обочину у края посёлка. Даже таблички не было. Такое вот забытое Богом место, которое существовало благодаря паре десятков покосившихся домов, магазина с типичным названием «Продукты» и трёхэтажной коробки с облезлой вывеской: «Центр содействия семейному воспитанию «Дубок». — Детский дом, — объяснила Софья, следя за моим взглядом. — Извините, но о нём говорить не хочу. Всегда тяжело даётся тема, касательно детей без семьи. Как интересно. Обычно, с таким тоном говорят люди, когда прикасаются к их собственной, не до конца зажитой ране. — Понимаю, — ответил я. Перед глазами вновь всплыла Катя в пижамке с мишками, с её доверчивым взглядом, который я так редко видел теперь. — У меня… сестрёнка есть. Младшая. Живёт с матерью. А мать у нас… не справилась. После смерти отца. Пьёт. Я пытался забрать сестру, но не вышло. Суд, бумажки… бессмысленно, сестра попросила не вмешиваться. Я выпалил это не думая, и сам удивился от своей откровенности. Софья повернула ко мне голову, хмыкнула, и сказала одно-единственное: — Печально. — Печально, — повторил я, привыкший, что обычно мне начинают сочувствовать. — Ладно. В этом поселении есть где выпить кофе? Софья подавила смешок. — Есть закусочная, одна на весь посёлок. Там и свадьбы справляют, и поминки. Она указала на пристройку рядом с продуктовым магазином и её губы расползлись в широкой улыбке. — Да ну нафиг, — протянул я, прикидывая, какое разнообразное там меню. — Без шуток? — Без шуток, — с той же улыбкой подтвердила она. Что ж, мы побрели туда. За стойкой, совмещённой с кассовым аппаратом, сидела женщина лет пятидесяти, с ярко-рыжими волосами и в цветочном домашнем халате. На ней был фартук, рядом лежала грязная тряпка, а из-за перегородки доносился звук работающей кухонной вытяжки. Судя по всему, она была здесь и кассиром, и официанткой, и владелицей. Универсальный солдат российской глубинки. Увидев Софью, её лицо расплылось в улыбке, обнажив золотую коронку: — Софочка! Родная! Давно не видались! Как консерватория? Ещё не стала звездой, а? — Её взгляд тут же, как радар, засёк меня. Глаза блеснули так, что я почувствовал себя под прицелом. — О-о-ой! А это кто у нас? Неужто жениха, наконец, привезла? Выглядишь-то как! Высокий, плечистый… Она мечтательно вздохнула, а Софа залилась краской и уставилась в пол, переминаясь с ноги на ногу. — Татьяна Петровна, это… коллега. По работе. Мы здесь по делу, честно. — Коллега, говоришь? — она подмигнула мне так похабно, что я невольно фыркнул. — Ну-ну, видали мы таких «коллег». Молодой, видный, в городе, поди, девушек полно, а он к нам в глушь по работе. Очень верю. А ты, милый, откуда сам? Из Москвы, поди? Глаза у тебя городские, быстрые, всё высматривают. Я, улыбаясь, отвёл взгляд, делая вид, что изучаю интерьер. Всматривался в пластмассовые цветы в вазе, в календарь с котятами и не упустил из виду меню, написанное от руки на двойном листе в клеточку, с пятнами от пальцев. Я и правда позабыл, что на свете есть такие места и такие люди, с беззлобным участием в жизни каждого, кто проходит через их дверь. — Из Москвы, да, — ответил я, подходя ближе к стойке. — А вы здесь, наверное, всю жизнь? Держите всё на себе? Татьяна Петровна выпрямилась, польщённая вниманием, и вытерла руки о фартук. — Ох, милый, всю жизнь и ещё немножко. Муж помер десять лет назад, рак его съел, царствие небесное. Сыновья разъехались, как и большая часть нашей молодёжи, а я здесь осталась, со своей закусочной. Без неё посёлок бы совсем загнулся. Люди приходят не только поесть, но и поговорить, душу излить. Вон, вчера баба Маша сидела, плакала о внуке. А что делать? Мать её, дура, запила, отец сбежал. Сегодня прямо-таки не день, а сказка. Чем ближе я к родному дому, тем чаще слышу истории, похожие на мою собственную. — Уютное у вас заведение, — сказал я, включая всё своё обаяние, лишь бы не поднимать семейные темы. — Чувствуется, что душа вложена. Не то, что в Москве, одни франшизы, работающие на поток. — О, сразу видно, человек со вкусом! — оживилась Татьяна Петровна, как будто я вернул ей кусочек веры в людей. — У меня тут всё по-семейному. А вы, кстати, если что… банкетный зал у меня свободен. На свадьбу, например. Цены очень демократичные, готовлю сама, водочку хорошую достану. Софочка, а ты что молчишь? Парень-то ничего, хваткий. Софья, стоявшая всё это время, опустив голову, вспылила: — Татьяна Петровна, хватит, пожалуйста! Нам просто два кофе. Можно? — Можно, можно, — засмеялась та. — Стесняется она, видишь ли… Пока она гремела кофемашиной в другой комнате (хотя, судя по звукам, это был обычный чайник), мы стояли в гробовом молчании. Щёки Софьи пылали. Получив свою кружку с мутной коричневой жижей, она бросила на стойку деньги и, не говоря ни слова, выбежала на улицу, красная, как спелый помидор. Я остался стоять со своим кофе, под изучающим взглядом Татьяны Петровны. Она наклонилась ближе, понизив голос, и как бы по секрету выпалила: — Хорошая девка, Софочка. Скромная. Умная. Музыкантша. За такими надо глаз да глаз. Не обижай её, ладно? Жизнь и так над ней поиздевалась. Её слова больно кольнули, и я вмиг нахмурился. Уже было открыл рот, чтобы узнать, что ж такого случилось в жизни моего ангела и кто посмел обрубить её крылья? Но промолчал, потому что счёл, что лучше, если Софья лично расскажет мне свою трагедию. Я, конечно, люблю действовать по-своему и на опережение, но в данном случае совесть не позволила. — Спасибо за совет, — сухо ответил я, забрал её деньги и отдал Татьяне Петровне свои. Выбежав вслед за Софьей, я умудрился немного пролить на пальцы свой кофе. Догнал её в десяти метрах от закусочной, у покосившегося забора, который скрипел от порыва ветра. Она стояла, глядя на крышу детдома, шифер которой местами провисал. — Эй, — окликнул я её, слегка запыхавшись. — Деньги забери, — я протянул ей купюры, которые она швырнула на стойку, как ненужный хлам. Её голова медленно повернулась ко мне, а на лице застыло такое выражение, словно я отвлёк её от чего-то важного. Губы её сложились в упрямую ниточку и она, выхватив деньги, сунула их в карман, даже не разгладив. — Спасибо, но я не просила за меня платить. Не стоит меня опекать. — Да брось, это же кофе, а не бриллиантовое колье. Хотел просто... посидеть с тобой нормально, поболтать, пока есть возможность. Узнать, кто скрывается под маской тихони, может быть, даже выложить парочку своих тайн, объяснить тебе, зачем я на самом деле торчу здесь вместо того, чтобы жрать суши в центре Москвы. Она прищурилась и фыркнула. — А с чего ты взял, что я хочу тебя узнавать? — Она отхлебнула кофе, но кружка дрогнула, и капля скатилась по подбородку; она вытерла её рукавом, а я подавил смешок. Не знаю, что на неё нашло, но раз уж она перешла на «ты», наверное, надумала что-то очень серьёзное. Мой взгляд невольно упал на её губы и вспомнился вчерашний момент под липами. — Чего разглядываешь? — недоумевая спросила она. — Да так, вспомнил, — ответил я, довольно ухмыляясь. — У нас имеется один неудачный поцелуй. Может, нам стоит его повторить? Она оглядела улицу, дождалась, пока медленная бабуля, одиноко бредущая по тропинке, скроется из виду, а потом сделала ко мне полшага и тихо скомандовала: — Целуй давай. Я от души рассмеялся, но покачал головой, борясь с желанием схватить её за талию и прижать к себе. — Нет уж. Нашим поцелуем я хочу насладиться сполна, а не чмокнуть тебя украдкой, пока твоя тётя Таня глазеет с окна и выдумывает нашу свадьбу. — А тебя прямо-таки огорчает мысль о свадьбе? — С незнакомками? Да. — Ага, а говорить им о том, как ты хочешь их трахнуть – нормально в твоём понимании? Я рассмеялся ещё пуще. Ей Богу, она абсолютно точно о чём-то думала и теперь злится на меня! — Целовать будешь? — злостно спросила она. — Нет, — я продолжал улыбаться, как идиот. — В другой раз. — А если я передумаю? — Надеюсь, этого не произойдёт, — я достал телефон вопреки нравоучениям Волохина. — Номерок дашь? — Дам. В другой раз. — Ага-а, — протянул я, удовлетворённо кивая. Мне чертовски нравится её обида. Не знаю на что, но определённо нравится. — Тогда у нас остаётся два варианта. Первый – ты садишься в автобус, возвращаешься в Тверь, и, если судьбе угодно, она ещё сведёт нас. Второй – ты возвращаешься в эту вашу закусочную, терпишь тётю Таню, пока я разбираюсь со своими делами, - обещаю, я постараюсь, как можно быстрее, - и потом я возвращаюсь за тобой. Она помедлила с ответом, задумчиво прикусывая губу и сверля меня взглядом. — Ладно, — наконец ответила она. — Но если ты задержишься или вообще не появишься – с извинениями больше не являйся. — Значит, не даёшь людям второй шанс? — А надо? — она пожала плечами, намереваясь уйти. — Аркаше тоже дать второй шанс? — Не смей, — шуточно ответил я, хотя это была совсем не шутка. — Ну вот. Школа там, — она ткнула пальцем в сторону, куда ушла старушка. — Пожалуйста, будь милым. Не доставай Маргариту Павловну. — Если я буду с ней вежливым, ты дашь мне свой номер, когда я вернусь? — Я подумаю, — ответила она, пряча улыбку. — Иди, а то и правда передумаю… Почти уверен, что мне не послышалось, как Софа, уже у самых дверей добавила: —…и сама тебя поцелую. Я помчался к школе, переполненный эйфорией, думая о том, как бы поскорее и повежливее разобраться с Маргаритой Павловной, звякнуть Волохину, чтобы слал группу, отснять нужные кадры, и остаться на выходные с Софьей.