Глава 4

      Подземная пещера, служившая временным убежищем, находилась ровно в той точке, где геологические пласты Нейтральных Земель начинали незаметно переходить в структуры Песочницы, и это пересечение создавало уникальный акустический эффект — каждый звук здесь обретал странную глубину, словно раздавался не в замкнутом пространстве, а в бесконечном зале, уходящем во тьму. Стены пещеры были сложены из слоистого камня, в котором светящиеся прожилки редких минералов создавали причудливый рисунок, напоминающий застывшие молнии, и этот тусклый свет был единственным источником освещения, достаточным лишь для того, чтобы различать силуэты и не дать тьме окончательно поглотить пространство.       Лилия сидела на плоском каменном выступе, который за неимением более подходящего термина можно было бы назвать естественным троном, и её чёрно-белая шерсть в этом призрачном освещении казалась почти нереальной — белые полосы впитывали свет и мягко отражали его, чёрные же, наоборот, проваливались в темноту, создавая эффект разорванного, фрагментированного силуэта. Её поза выражала абсолютную расслабленность, ту особую степень покоя, которая доступна лишь существам, полностью контролирующим пространство вокруг себя, но глаза — эти глаза жили собственной жизнью. В их глубине постоянно вращались какие-то невидимые шестерёнки, просчитывающие вероятности, оценивающие риски и выстраивающие многоходовые комбинации, которые обычному разуму показались бы безумием.       Фигура, стоящая на одном колене в трёх метрах от неё, казалась вырезанной из самой густой тени. Джотаро — когда-то человек, антимаг, охотник на магов и живое оружие, теперь представлял собой нечто иное. Простая чёрная роба скрывала его тело, но даже сквозь ткань угадывалась неестественная неподвижность позы, та особенная статика, которая свойственна только мёртвым, научившимся двигаться. Капюшон был откинут, открывая лицо, которое при жизни считалось бы красивым, но теперь эта красота стала музейной — законсервированной, лишённой жизни, застывшей в идеальных, но мёртвых пропорциях. Кожа имела бледно-серый оттенок, глаза сохранили свою форму, но утратили ту глубину, которая отличает живых от неживых, и лишь когда взгляд Джотаро падал на Лилию, в этих глазах загоралась слабая искра — преданности, перешедшей все мыслимые границы.       Душа, прошедшая через ритуал трансформации, меняется необратимо, и Джотаро больше не был тем человеком, который когда-то с такой яростью стремился к абсолютному контролю над Системой. Его раса теперь определялась термином «Умертвие», и это звание несло в себе как потери, так и обретения. Он больше не чувствовал боли, не нуждался во сне, не знал усталости, и единственным условием его существования была жизненная энергия, которую Повелительница щедро делила с ним — тонкая, невидимая нить, связывающая их и позволяющая ему сохранять эту странную форму бытия. Взамен он получил то, что при жизни считал для себя невозможным — абсолютную, нерассуждающую верность существу, которое подарило ему второе существование.       — Нексар больше не представляет угрозы, — произнёс Джотаро, и его голос звучал ровно, без интонаций, без тех эмоциональных модуляций, которые свойственны живым. — Город уничтожен полностью, в соответствии с вашим приказом, госпожа.       Лилия не шелохнулась, лишь кончики её ушей дрогнули, улавливая каждую модуляцию этого мёртвого голоса. Её взгляд оставался устремлённым куда-то в сторону, на стену пещеры, где светящиеся прожилки складывались в замысловатый узор, но она внимательно слушала, впитывая информацию не только ушами, но и теми чувствами, которые обычным существам недоступны.       — Расскажи подробнее, — попросила она, и в её голосе прозвучало приглашение к разговору, та особенная интонация, которой старшие товарищи поощряют младших делиться опытом. — Меня интересуют детали.       Джотаро слегка склонил голову, собираясь с мыслями, хотя само понятие «собираться с мыслями» для него теперь было условным — мысли текли ровно, без запинок, без тех эмоциональных всплесков, которые раньше мешали концентрации.       — Основная часть города была уничтожена за первые три минуты, — начал он свой отчёт. — Фиолетовый, применённый в полную силу, стёр центральные кварталы полностью, вместе с фундаментами, подвалами и теми системами защиты, которые там имелись. Я действовал по вашей схеме, госпожа — максимальное давление в первые секунды, чтобы лишить защитников возможности организовать сопротивление.       Лилия кивнула, и в этом кивке читалось удовлетворение учителя, чей ученик правильно усвоил урок.       — Однако основной проблемой стала не городская стража и не те авантюристы, которые случайно оказались в Нексаре, — продолжил Джотаро, и в его мёртвом голосе впервые промелькнуло нечто, отдалённо напоминающее уважение. — Илария, управляющая восточным филиалом Гильдии Авантюристов, находилась в городе в момент атаки. Она навязала мне серьезный бой.       При этих словах Лилия наконец перевела взгляд на своего подчинённого, и в её очах загорелся тот самый жадный, аналитический интерес, который для неё был высшей формой эмоций.       — Восемьдесят третий уровень, — произнесла она медленно, смакуя каждую цифру. — Воин чистой воды, без магических примесей, без тех ухищрений, которыми так любят обрастать маги. Чистая сила, чистая техника, чистая воля. И ты, имея на тот момент пятьдесят седьмой уровень, смог её одолеть. Тебе не кажется, что это требует объяснения, Джотаро.       Она наклонила голову, и этот жест был полон того особенного, хищного любопытства, с которым исследователь рассматривает необычный экземпляр.       — Я взял её измором, — ответил Джотаро, и в его голосе не было и намека на гордость. — Илария была воином высочайшего класса, её техника владения мечом превосходила всё, с чем я сталкивался при жизни. Она читала мои движения, предугадывала атаки, и её выносливость позволяла ей поддерживать этот уровень боя невероятно долго. Но даже её ресурсы не бесконечны. Я отступал, принимал удары, снова отступал, заставляя её тратить силы на преследование. Моё тело больше не знает усталости, госпожа. Я мог позволить себе ждать, пока её выносливость иссякнет. Это произошло на сорок восьмом часе непрерывного боя. В тот момент, когда её меч опустился на долю секунды медленнее, чем требовалось, я нанёс решающий удар.       Лилия слушала этот рассказ с выражением глубокой задумчивости на лице, и когда Джотаро закончил, она несколько секунд молчала, переваривая информацию.       — Воин восемьдесят третьего уровня, — наконец повторила она. — Проигравшая не магу, не тактику, а простому терпению. В этом есть определённая ирония, которую она вряд ли оценила бы в последние мгновения. — Лилия позволила себе короткую усмешку, в которой не было злорадства, лишь констатация той странной логики, по которой иногда работает этот мир. — Ты хорошо справился, Джотаро. Я ожидала, что Илария может оказаться проблемой, но не предполагала, что ты решишь её столь элегантно.       Джотаро склонил голову ниже, принимая похвалу как должное, но не позволяя себе той гордости, которая была бы естественна для живого.       — Однако меня интересует другой аспект, — продолжила Лилия, и в её голосе появилась та особенная мягкость, которая у неё всегда предшествовала самым важным вопросам. — Ты оставил кого-то в живых? Следуя моим инструкциям?       Джотаро поднял взгляд, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на ожидание одобрения.       — Да, госпожа. Один выживший был оставлен мной сознательно. Гоблин-торговец по имени Гракк. Он находился в подвале своего склада, и когда Фиолетовый стёр верхние слои города, подвал чудом уцелел благодаря особенностям геологии. Я проверил это место после завершения операции и обнаружил его живым, хотя и тяжело раненым.       Лилия подалась вперёд, и её глаза вспыхнули тем особенным светом, который зажигался в них только при получении действительно ценной информации.       — Ты уверен, что это именно Гракк? Тот самый краснокожий гоблин, который вёл торговлю на границе территорий и имел связи с «Кривым Клыком»?       — Абсолютно уверен, госпожа. Я знаю его в лицо — он несколько раз поставлял припасы мне в те времена, когда я ещё… когда я был жив. Его склад находился в северо-восточной части Нексара, и особенности рельефа создали естественную полость, которая не была полностью уничтожена. Я оставил его в живых, как вы и приказывали. Он был ранен, но не смертельно, и у него оставался доступ к припасам. Он сможет выжить достаточно долго, чтобы рассказать о случившемся тем, кто придёт на пепелище.       Лилия откинулась назад, и на её лице появилось выражение глубокого удовлетворения, той особенной радости, которую испытывает шахматист, видящий, что противник сделал именно тот ход, на который он рассчитывал.       — Ты правильно понял мои инструкции, Джотаро, — произнесла она, и в её голосе звучало неподдельное тепло, насколько это понятие вообще применимо к существу, чья душа давно балансирует на грани тьмы. — Бессмысленное уничтожение не даёт ничего, кроме сиюминутного преимущества. Информация — вот настоящий ресурс. Смерть Иларии важна, потому что она устраняет сильного игрока с доски. Но смерть всех свидетелей оставила бы тех, кто придёт потом, в неведении. Они могли бы строить любые теории, подозревать кого угодно, распылять свои силы в поисках ответов. А теперь…       Она сделала паузу, и в тишине пещеры было слышно лишь редкое падение капель конденсата.       — Теперь они получат чёткую и ясную информацию. Они узнают, что Нексар уничтожен. Что Илария мертва. Что воскресший и усиленный Джотаро бродит по этим землям. И они пойдут по следу. Они пойдут именно туда, куда нам нужно.       Джотаро поднял голову, и в его мёртвых глазах мелькнуло понимание. Он поднялся с колен и начал медленно уходить.       Лилия долго смотрела в ту сторону, где растворилась фигура её верного слуги, и в этом взгляде не было ни следа той холодной расчётливости, которая только что управляла их разговором. Когда шаги Джотаро окончательно стихли и пещера погрузилась в ту особую тишину, которая бывает только в полном одиночестве, она медленно подняла правую руку, и на её раскрытой ладони начал формироваться светящийся шарик.       Он появился не сразу, а будто бы просочился из самой кожи, соткался из тех невидимых нитей маны, которые постоянно циркулировали в её теле. Шарик был небольшим, размером с крупное яблоко, и его свечение имело странный, неравномерный характер — тёплые золотистые оттенки перемежались в нём с холодными фиолетовыми всполохами, создавая эффект постоянно движущегося, живого пламени, заключённого в прозрачную сферу.       Лилия поднесла шар ближе к лицу, и его поверхность начала меняться, мутнеть, а затем проясняться, открывая изображение, которое могла видеть только она. Там, за много километров отсюда, на стеклянной равнине, где ещё недавно стоял прекрасный Нексар, медленно катилась вперёд деревянная конструкция, больше всего напоминавшая гигантскую бочку на колёсах. Изображение было настолько чётким, что Лилия различала каждую трещинку в дереве, каждую неровность пути, каждый след, оставляемый колёсами на спекшейся корке пепла.       А потом она увидела его.       Маленькая фигурка сидела на крыше этой странной повозки, свесив вниз пушистые лапы, и смотрела куда-то вдаль, туда, где горизонт уже начинал окрашиваться первыми лучами поднимающегося солнца. Мех Микки, даже сквозь магическое изображение, казался невероятно мягким, и его знаменитая белая шерсть чуть заметно серебрилась в утреннем свете. Он сидел неподвижно, но даже в этой неподвижности чувствовалась та особенная настороженность, которая никогда не покидала его с тех пор, как он попал в этот мир.       Губы Лилии, всего минуту назад сжимавшиеся в тонкую линию при обсуждении стратегических вопросов, вдруг дрогнули и расплылись в улыбке. Это была не та хищная усмешка, которой она встречала новости о смерти врагов, и не та снисходительная полуулыбка, с которой она выслушивала доклады подчинённых. Это была мягкая, почти нежная улыбка, в которой читалось столько тепла, сколько вообще может вместить существо, чья душа уже давно балансирует на грани между светом и тьмой.       — Ещё немного, мой хороший, — прошептала она одними губами, и в этом шёпоте была лишь просьба, обращённая к тому, кто был ей дороже всех стратегических планов и многоходовых комбинаций. — Потерпи ещё совсем чуть-чуть. Мне нужно закончить то, что я начала. И тогда…       Она не договорила, потому что картинка в шаре вдруг дёрнулась — из люка «Бочки» показалась растрёпанная голова Сакуры, которая явно только что проснулась и теперь тянулась к Микки, чтобы уткнуться носом куда-то в район его шеи. Лилия наблюдала за этой сценой с тем же выражением мягкой грусти на лице, и в её глазах мелькнуло что-то очень сложное — смесь нежности, ревности и какого-то щемящего чувства, которое трудно было идентифицировать.       — Ты даже не представляешь, как мне тебя не хватает, — прошептала она, уже не обращаясь ни к кому конкретно, просто выпуская наружу то, что копилось внутри долгие недели разлуки. — Но я должна. Ради тебя. Ради нас. Ради того, чтобы ты наконец понял.       Шар в её руке медленно погас, и пещера снова погрузилась в полумрак, нарушаемый лишь тусклым свечением минералов в стенах. Лилия откинулась на каменный выступ и закрыла глаза, позволяя себе ту редкую роскошь — вспомнить. Вспомнить всё, что привело её в эту точку, в этот момент, в это состояние души, разорванной между любовью и ненавистью, между желанием защитить и потребностью разрушить.       Брат… Это слово всегда отзывалось в ней острой болью, даже сейчас, спустя столько времени после его гибели. Маленький, беззащитный, глупый — он был единственным существом в этом мире, которое она любила абсолютно и безоговорочно. Когда они встретились и начинали общий путь в этом жестоком мире, когда она ещё была Жрицей Света, несущей добро и всепрощение всем без разбора, он был тем якорем, который удерживал её в реальности. А потом гоблины — обычные, никчёмные твари — убили его. Просто потому, что им нужно было зелье снятия проклятий, а он не мог сопротивляться, потому что был намного слабее их из-за этого чертового Проклятия. Тогда Лилия поняла, в этом мире доброта не защищает, а лишь делает тебя лёгкой мишенью.       В тот день что-то сломалось в ней навсегда. Или, если смотреть с другой стороны, что-то открылось. Истина, которую она раньше отказывалась замечать, предстала перед ней во всей своей неприглядной наготе: люди, как и любые другие разумные существа этого мира, не понимают доброты. Она им чужда, она вызывает у них подозрение, а в худшем случае — презрение и желание ударить того, кто подставляет щёку. Но боль и насилие — этот язык они понимают идеально, потому что он прост, как удар дубиной по голове. Он не требует сложных моральных конструкций, не нуждается в эмпатии и сострадании. Он работает всегда и везде.       И тогда Лилия приняла решение. Если доброта не работает, если свет бессилен против тьмы, значит, нужно стать самой тьмой. Но не той слепой, разрушительной тьмой, которая уничтожает всё подряд, а тьмой осознанной, управляемой, направленной. Тьмой, которая говорит на языке этого мира и которую этот мир вынужден слушать.       Всё сложилось на удивление удачно. Способности, которые она получила, сменив сторону и вступив на путь тьмы, оказались идеальным инструментом для её целей. Но главное богатство пришло к ней не от Системы, а от тех Претендентов, чьи жизни оборвались по её воле. Некромант Эльтар, которого она убила одной из первых, подарил ей возможность воскрешать мёртвых, превращая их в послушных слуг, не знающих усталости и страха. Армен, чья способность пробивать любую броню казалась ему самому вершиной благородства, теперь стал частью его самого — каждое оружие, которое она направляла против врагов, пронзало самую крепкую защиту, потому что эта сила теперь принадлежала ей. А способность накапливать мощь из страданий и смерти окружающих росла с каждым днём, с каждым новым городом, который стирался с лица земли, с каждой новой душой, отправленной во тьму.       Но за всё приходится платить. Система не прощает халявы, и Лилия знала это лучше многих. Когда она убивала Претендентов, она могла получить лишь одну из их способностей, как того требовали правила, но этого было недостаточно. Ей нужно было больше. Ей нужно было всё. И тогда она обратилась к Подношению Бездне — способности, которая заменила ей практически всё. Бездна не торгуется, она берёт своё. Лилия отдала часть собственных сил, часть той светлой сущности, которая ещё теплилась в ней, и взамен получила возможность забирать способности убитых целиком, не ограничиваясь выбором Системы.       Это была сделка, которая окончательно определила её путь. Света в ней почти не осталось, но тьма, пришедшая на смену, оказалась куда более эффективным инструментом.       Лилия открыла глаза и посмотрела в темноту пещеры, где светящиеся прожилки на стенах складывались в причудливые узоры, напоминающие карту. Карту этого мира, который она собиралась перекроить по собственному усмотрению.       План был прост, как и всё гениальное. Сначала она зачистит Скальнолесье — ту самую локацию, где гоблины чувствуют себя хозяевами, где они плодятся и жиреют, где они чувствуют себя в безопасности. Перекрёсток падёт первым, потому что это крупнейший транспортный узел, через который идут все торговые пути. А затем деревня Новичков — та самая гоблинская забегаловка, где начинают путь все игроки Скальнолесья Лилия хотела, чтобы они знали. Чтобы они понимали, за что умирают. Чтобы в последние секунды своей никчёмной жизни они осознали, что за каждую каплю пролитой крови, за каждую несправедливость, за каждую смерть тех, кто был слишком добр для этого мира, рано или поздно придётся платить.       После Скальнолесья, когда под её началом соберётся армия мёртвых, усиленная страданиями тысяч загубленных душ, она двинется дальше. Более высокие локации, более сильные противники, более сложные вызовы. Она будет расти, становиться сильнее, накапливать мощь до тех пор, пока весь этот мир не ляжет у её ног. А потом…       Потом она вернётся к нему, к Микки.       К тому единственному существу, ради которого она всё это затеяла. К тому, кто не понимает, не видит, не догадывается, какие жертвы она приносит ради их общего будущего. К тому, кто сейчас сидит на крыше дурацкой деревянной бочки, обнимает свою вампиршу и даже не подозревает, что за ним наблюдают из глубин подземелья.       — Ты думаешь, я сошла с ума, — прошептала Лилия в тишину, и этот шёпот эхом отразился от стен пещеры, многократно усиленный акустикой подземелья. — Ты думаешь, я стала чудовищем. Может быть, ты прав. Может быть, я действительно стала тем, кого ты будешь ненавидеть, когда узнаешь всю правду. Но я выбираю эту ношу, потому что кто-то должен её нести. Потому что доброта не работает. Потому что этот мир нужно переделать, и только боль и страх способны заставить его измениться. И когда всё закончится, когда последний враг падёт, когда наступит тот самый рассвет, ради которого я убиваю и воскрешаю, разрушаю и строю — я приду к тебе. И тогда ты всё поймёшь. Или не поймёшь. Но выбора у тебя всё равно не будет, потому что я уже сделала его за нас обоих.       Она замолчала, и в тишине пещеры снова стало слышно лишь редкое падение капель. Где-то далеко, в темноте, шевельнулась тень — возможно, Джотаро уже вернулся с поручением, а возможно, просто камень сорвался со стены. Лилия не обратила на это внимания. Её мысли были далеко, там, где по стеклянной равнине катилась вперёд «Бочка», унося в неведомое троих существ, которые даже не догадывались, что являются пешками в игре, масштабы которой им пока не дано осознать.       — Жди меня, Микки, — прошептала она напоследок, и в этом шёпоте смешались и любовь, и боль, и та особенная, безумная нежность, на которую способны только те, кто прошёл через тьму и сохранил в себе хоть искру света. — Я скоро вернусь. Обещаю.