Глава 5

      Мы с Сакурой сидели внутри «Бочки», привалившись друг к другу спинами, и занимались тем, что в нашем отчаянном положении можно было назвать роскошью — просто разговаривали ни о чём. Спайк снаружи тащил повозку вперёд, время от времени посылая в мою голову мысли, полные паучьего достоинства и жалоб на тяжёлую долю, но я научился фильтровать этот поток сознания, оставляя за скобками всё, что не касалось непосредственной опасности. Сквозь щели в деревянных стенах пробивались тонкие лучи предзакатного солнца, рисовавшие на полу причудливые узоры, и в этих узорах можно было разглядеть очертания каких-то фантастических существ, если сильно напрячь воображение.       — Знаешь, о чём я иногда думаю? — спросила Сакура, и в её голосе звучала та редкая задумчивость, которая появлялась у неё только в минуты полного покоя. — О том, как странно устроена память. Я могу забыть имя человека, с которым прожила бок о бок неделю, но отчётливо помню запах пирожков, которые пекла моя бабушка, когда мне было лет пять. Или ощущение от первой царапины, полученной в драке с мальчишками из соседнего двора. Мелочи, которые, казалось бы, не имеют значения, а они сидят в голове и никуда не уходят.       Я повернул голову, чтобы видеть её лицо в профиль, и поймал себя на мысли, что могу смотреть на неё бесконечно, даже несмотря на то, что один её глаз всё ещё скрывала повязка. В этом лице была какая-то неправильная, но от этого ещё более притягательная красота, которую я не умел описать словами, но чувствовал каждой клеткой своего существа.       — У меня примерно то же самое, — ответил я, прикрывая глаза и позволяя воспоминаниям течь свободно, не пытаясь их контролировать. — Я, например, помню вкус кока-колы. Самый обычный, классический, который в каждом магазине продавали. И помню, как однажды разлил её на клавиатуру, и клавиши перестали нажиматься, пришлось покупать новую. Такая дурацкая, никому не нужная история, а вот поди ж ты — сидит в голове, и ничем её оттуда не выковырять.       Сакура тихо рассмеялась, и этот смех прозвучал для меня лучше любой музыки, потому что в нём не было ни напряжения, ни сарказма, ни той защитной колючести, которую она обычно надевала как доспехи. Это был просто смех человека, которому хорошо здесь и сейчас.       — Клавиатура, — повторила она смакуя слово. — А я ведь так и научилась печатать с закрытыми глазами… Порой люди не понимают, насколько ценны такие простые моменты.       — Абсолютно не понимают, — согласился я. — Они сидят в своих уютных квартирах, жалуются на пробки, на плохую погоду, на то, что зарплату не вовремя выплатили, и думают, что это и есть настоящие проблемы. А проблемы, оказывается, выглядят совсем иначе. Например, как армия нежити, марширующая к ближайшему городу, или как воскресший антимаг, который хочет тебя убить.       — Или как паук, который требует подушки с вышивкой, — добавила Сакура, и мы снова рассмеялись.       Спайк, услышавший это краем сознания, немедленно возмутился и отправил мысль, полную паучьего негодования. Я даже разобрал отдельные слова вроде «эксплуатация» и «попрание прав трудящихся», но предпочёл сделать вид, что ничего не слышу. С ним так было проще — если не реагировать на провокации, он довольно быстро переключался на что-то другое, потому что терял зрителя.       — Микки, — Сакура вдруг стала серьёзной, и я почувствовал, как напряглись мышцы её спины, прижатой к моей. — А ты не боишься? Ну, вообще, если смотреть на всю ситуацию целиком? Некромант, армия, Джотаро, который теперь вообще непонятно что…       Я задумался, потому что вопрос был хороший и требовал честного ответа, а не дежурного геройского бодрячества.       — Боюсь, — признался я наконец. — Наверное, даже сильнее, чем когда мы только начинали. Тогда я просто не знал, чего ожидать, и эта неизвестность как-то… притупляла страх, что ли. А теперь я знаю достаточно, чтобы понимать: шансов у нас немного. Джотаро даже живой был монстром, а сейчас, с некромантской прокачкой… — Я покачал головой, не заканчивая мысль. — Но знаешь, что странно? Этот страх не парализует. Он, наоборот, заставляет двигаться быстрее, думать чётче, искать варианты там, где их, кажется, нет.       Сакура молчала несколько секунд, переваривая мои слова, а потом сказала то, от чего у меня внутри всё потеплело:       — Ты очень вырос, Микки. Я помню тебя в Песочнице — суетливого, вечно сомневающегося, который каждое решение принимал так, будто от этого зависела жизнь вселенной. А сейчас… сейчас ты просто делаешь. Без лишних рефлексий, без этих бесконечных «а что если». Просто делаешь, и всё.       Я хотел ответить что-то смешное, чтобы сбить пафос, но не успел, потому что в моей голове раздался крик Спайка.       Он не говорил словами — он просто орал на той частоте, которая пробивала любые ментальные блоки и врезалась прямо в мозг, заставляя мышцы непроизвольно сокращаться. Этот крик был лишён содержания, но в нём читалось одно-единственное, абсолютно чистое чувство — ужас. Самый настоящий, животный ужас, который испытывает жертва, когда прямо перед ней распахивается пасть хищника.       Я вскочил на ноги быстрее, чем успел осознать это движение, и Сакура, подхваченная моим импульсом, уже стояла рядом, сжимая в руке клинок, который появился там словно по волшебству. Мы переглянулись — и этого взгляда было достаточно, чтобы понять: случилось что-то очень плохое.       Вылетев из люка наружу, я на мгновение ослеп от солнца, которое уже почти касалось горизонта, заливая равнину густым оранжевым светом. Потом глаза привыкли, и я увидел Спайка — он замер на месте, все восемь лап вросли в землю, а бока тяжело вздымались от частого дыхания. Он смотрел куда-то в сторону, и выражение его фасеточных глаз не поддавалось описанию, потому что паучьи глаза вообще не предназначены для передачи эмоций, но я почему-то отчётливо понял: он напуган до полусмерти.       Я проследил за его взглядом и замер сам.       Метрах в трёхстах от нас, растянувшись на всю ширину равнины и уходя далеко за горизонт, двигалась армия. Я не сразу нашёл в голове подходящее слово, потому что «армия» казалось слишком… человеческим, что ли. Это было настоящее, огромное, чудовищное войско, состоящее из существ, которые когда-то были монстрами, а теперь стали чем-то иным.       Я видел там скелеты медведей, собранные из костей так небрежно, будто какой-то великан просто бросил их в кучу, и они сами слепились в подобие живых существ. Видел зомби-волков с вываливающимися внутренностями и глазами, горящими тусклым зелёным светом. Видел каких-то тварей, которых даже не мог идентифицировать — настолько сильно некромантия изменила их облик, превратив в ходячие кошмары, лишённые всего, кроме инстинкта убивать.       Они двигались в полном молчании. Ни рычания, ни воя, ни лязга костей — только мерный топот тысяч ног, от которого земля вибрировала на такой частоте, что её можно было почувствовать всем телом сразу. Этот звук напоминал отдалённый гром, который никак не мог разразиться дождём, и от него по спине бежали мурашки, потому что в этом молчании чувствовалась страшная, нечеловеческая дисциплина.       — Нам же ещё часов шесть ехать, — выдохнул я, и голос прозвучал хрипло, будто не мой. — Мы не могли… это не может быть Перекрёсток.       Сакура подошла ко мне вплотную, и я почувствовал тепло её тела даже сквозь собственный мех. Она смотрела на войско с тем выражением лица, которое я видел у неё только перед самой отчаянной схваткой — спокойным, собранным и абсолютно пустым внутри.       — Наши рассуждения оказались верны, — тихо сказала она, и в этом тихом голосе звенела сталь. — Некромант действительно ведёт своё войско в Перекрёсток. Просто мы ошиблись в сроках. Он уже близко.       Я хотел ответить, но в этот момент произошло то, от чего у меня внутри всё оборвалось.       Из плотного строя нежити, прямо из центра этого бесконечного потока смерти, поднялась фигура. Она, взмыла в воздух, словно гравитация для неё была не более чем досадным недоразумением. Чёрный плащ развевался на ветру, создавая за спиной причудливый силуэт, напоминающий крылья огромной птицы, и этот силуэт на фоне оранжевого заката смотрелся так жутко и так красиво одновременно, что у меня перехватило дыхание.       Фигура летела прямо к нам.       Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд, хотя каждая клетка моего тела кричала о необходимости бежать, спрятаться, закопаться в землю так глубоко, чтобы никакая некромантия не могла меня достать. Но ноги не слушались, потому что страх был не тем чувством, которое парализует, а тем, которое заставляет смотреть в лицо опасности, даже когда разум вопит об обратном.       Она приближалась быстро, и уже через несколько секунд я мог разглядеть детали. Чёрная роба, скрывающая тело, белые, как первый снег, волосы, развевающиеся на ветру, и лицо… это лицо я узнал бы из тысячи, потому что оно снилось мне в кошмарах долгие недели после нашей первой встречи.       Джотаро Суга завис в десяти метрах над землёй, ровно напротив нашей «Бочки», и смотрел на нас сверху вниз. В его позе не было агрессии — только та особенная, хищная расслабленность, которая свойственна существам, уверенным в своём абсолютном превосходстве. Ветер трепал его волосы и полы плаща, создавая вокруг него ореол какой-то потусторонней, нечеловеческой красоты.       Я рассматривал его и пытался найти отличия от того Джотаро, которого мы убили в Нексаре. Кожа имела лёгкий сероватый оттенок, который становился заметен только при определённом освещении. Глаза… глаза остались теми же — холодными, расчётливыми, но в их глубине теперь горел тот самый тусклый зелёный огонь, который я только что видел у зомби-волков. И самое главное — на его горле зияла страшная рана, через которую при каждом движении пробивался слабый чёрный дым.       — Джотаро Суго, — произнёс я вслух, и мои слова прозвучали как приговор. — Самый опасный Претендент, с которым мне доводилось сталкиваться. Тот, кого мы огромными усилиями загнали в гроб.       Сакура рядом со мной хмыкнула — тем особенным, опасным хмыканьем, которое означало, что она вошла в боевой режим и готова рвать глотки.       — Вообще-то, — сказала она, и в её голосе прорезался тот самый сарказм, который служил ей защитой от любых потрясений, — мертвецам положено лежать в гробу. Это прямое нарушение правил приличия.       Джотаро услышал её, потому что его губы дрогнули в слабой, едва заметной усмешке. Он медленно опустился ниже, пока его ноги не коснулись земли, и теперь он стоял в десяти метрах от нас — живой памятник собственной смерти, ходячее доказательство того, что даже гибель не всегда является концом.       — Вы ни капельки не изменились, — произнёс он, и его голос звучал ровно, без тех эмоциональных модуляций, которые свойственны живым. В нём не было угрозы, не было злости, не было даже той высокомерной снисходительности, которой он нас одаривал при жизни. Только спокойная констатация факта. — Всё так же дерзите, даже когда шансов на победу нет. Это… почти мило.       Он говорил, и я смотрел на дыру в его горле, из которой при каждом слове вырывались чёрные искры, и думал о том, что вот она — настоящая цена наших побед. Мы убили его, но смерть оказалась только началом чего-то нового и, судя по всему, гораздо более страшного.       Спайк за моей спиной издал какой-то жалобный звук, и я услышал его мысль, пробивающуюся сквозь пелену ужаса:       — «Я же говорил… я же говорил, что надо было остаться в Гнезде. Там хотя бы стены есть. А здесь… здесь только мы и этот… этот…»       Я не ответил, потому что всё моё внимание было приковано к фигуре в чёрном, стоящей перед нами. Джотаро смотрел на нас, и в его мёртвых глазах медленно разгорался тот самый зелёный огонь, который я видел у его армии.       Я перевёл взгляд чуть выше головы Джотаро, туда, где Система всегда размещает свои таблички с идентификацией, и мне стало по-настоящему жутко. Внутри поселился тот глубокий, животный ужас, который пробирает до костей, когда сталкиваешься с чем-то, нарушающим сами законы мироздания. Надпись светилась ровным холодным светом, и в ней не было ничего необычного — просто имя, раса, уровень. Но именно эта обыденность и пугала больше всего.       [Джотаро Суго, Умертвие, Уровень 57]       Пятьдесят седьмой уровень. Я моргнул, надеясь, что мне показалось, но цифра не изменилась. При жизни он был где-то в районе тридцать девятого, если верить нашим оценкам, и мы победили его тогда чудом, используя все возможные ресурсы, включая легендарные зелья Лилии и тактическое превосходство. Теперь же, став мёртвым, он не только сохранил свои способности, но и прокачался на такое количество уровней. Как такое вообще возможно? Как можно расти в силе, будучи трупом?       Сакура, заметившая мой взгляд, тоже посмотрела туда, и я увидел, как её единственный глаз дёрнулся, а потом расширился, впуская в себя эту невозможную информацию.       — Погоди, — сказала она, и в её голосе впервые прорезались настоящие, не прикрытые сарказмом нотки растерянности. — Ты сохранил сознание? Целиком? Но как? Ты же нежить, вы все должны быть пустыми оболочками, марионетками, которые дёргаются за ниточки…       Джотаро медленно покачал головой, и в этом жесте не было ни высокомерия, ни желания унизить — только усталая снисходительность учителя, объясняющего прописные истины нерадивому ученику.       — Нежить с целой душой — это отдельный пласт некромантии, — произнёс он всё тем же ровным, лишённым эмоций голосом. — Такое недоступно заурядным некромантам, которые умеют только поднимать трупы и отправлять их в бой. Для этого нужен кто-то… особенный. Кто-то, кто понимает, что настоящая сила заключается не в количестве марионеток, а в их качестве.       Я нахмурился, пытаясь осмыслить услышанное. Целая душа означала, что перед нами не просто ожившее тело, управляемое чужой волей, а тот самый Джотаро, которого мы знали — со всеми его воспоминаниями, навыками, тактическим мышлением. Только теперь у него не было слабостей живого — он не чувствовал боли, не уставал, не нуждался в сне и еде. И при этом он всё ещё рос в уровне, что предполагало наличие у него собственной Системы и возможности развиваться дальше.       — Вообще-то, — вмешался я, пытаясь хоть как-то вернуть себе ощущение контроля над ситуацией, — я уже сталкивался с разумной нежитью. Когда только появился в этом мире и по глупости залез в данж под названием «Чащобы Сгнивших Крон». Там был лич, тридцатого уровня, и он вполне себе разговаривал и даже пытался меня убить, используя тактику, а не просто тупую силу.       Джотаро посмотрел на меня с тем выражением, с которым взрослый смотрит на ребёнка, рассказывающего о своей первой победе в песочнице.       — Лич, — повторил он, и в его мёртвых глазах мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее иронию. — Тридцатый уровень. Ты прав, они тоже сохраняют разум, потому что их создают по особому ритуалу, вселяя душу в филактерию. Но это совсем не имеет значения, Микки. Совсем. Потому что сейчас разрыв в нашей силе намного больше, чем был тогда, при нашей первой встрече. Ты вырос — я вижу, ты стал сильнее, твоя ловкость и интеллект впечатляют для твоего уровня. Но я… я стал тем, кем не мог стать при жизни. Моя антимагия больше не требует концентрации, она течёт через меня постоянно, как кровь по венам. Моё тело не знает усталости. И моя преданность Повелительнице даёт мне доступ к ресурсам, о которых ты даже не подозреваешь.       Он сделал паузу, давая мне осознать услышанное, и я действительно осознал. Каждое его слово ложилось в голову тяжёлыми камнями, выстраивая картину полного и абсолютного превосходства.       — У вас нет шансов победить, — закончил Джотаро, и в этой фразе не было угрозы, только констатация факта, от которой хотелось завыть в голос.       Я посмотрел на Сакуру. Она стояла, вцепившись в рукоять клинка так, что костяшки пальцев побелели, и в её единственном глазу горел тот самый огонь, который я видел перед самой отчаянной схваткой в Нексаре. Потом перевёл взгляд на Спайка — паук всё ещё дрожал, но в его позе появилось что-то новое, какая-то обречённая решимость, которая бывает у существ, понимающих, что бежать некуда и остаётся только драться.       А потом я почему-то усмехнулся.       Зубы сами раздвинули губы в кривой, не слишком весёлой улыбке, и я услышал собственный голос, прозвучавший на удивление ровно и спокойно:       — Посмотрим.       Джотаро замер. В его мёртвых глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление — крошечная вспышка эмоции, которую он, видимо, не смог полностью подавить. Он смотрел на меня, и я смотрел на него, и в этом взгляде не было ни вызова, ни бравады — только холодное, расчётливое понимание того, что если суждено умереть, то лучше умереть стоя, чем на коленях.       — Посмотрим, — повторил я, и в этот раз слово прозвучало твёрже. — Ты прав, разрыв огромен. Ты прав, шансов почти нет. Но знаешь, Джотаро, я уже не раз оказывался в ситуациях, где шансов не было. Против Скульптора, например, у меня тоже не было шансов — по всем расчётам, я должен был превратиться в одну из его марионеток ещё в первые минуты боя. И что-то я всё ещё здесь, а Скульптор… ну, скажем так, ему сейчас не до прогулок.       Я не договорил, что Скульптора мы убили не в одиночку, что нам помогли обстоятельства и стечение факторов, которые невозможно повторить. Но Джотаро этого знать не обязательно.       Сакура рядом со мной хмыкнула — на этот раз с явным одобрением.