Глава 9

Сознание возвращалось ко мне медленно, будто Система сомневалась, стоит ли вообще тратить ресурсы на того, кто находится при смерти. Первым ощущением было движение — то самое ритмичное покачивание, от которого когда-то укачивало в машине на дальних поездках. Только сейчас это покачивание сопровождалось тупой, разлитой болью во всём теле и тем особенным чувством неправильности, которое возникает, когда понимаешь, что с твоим организмом что-то серьёзно не так.       Я попытался открыть глаза, и это оказалось невероятно сложной задачей. Веки были тяжёлыми, будто к ним привязали гири, а, когда мне наконец удалось разлепить их, в глаза ударил тусклый свет — то ли предрассветный, то ли уже вечерний, я потерял счёт времени. Перед глазами всё плыло, картинка двоилась. Сквозь эту пелену я видел, как где-то на периферии зрения одна за другой всплывают надписи Системы, холодные и беспристрастные, как приговор.       [Критическое состояние: кровопотеря превышает допустимые нормы       Функция регенерации: подавлена магическим воздействием антимагии       Шанс выживания без внешнего вмешательства: 3,7%       Рекомендовано: немедленное применение зелий исцеления высокого ранга]       — «Вот ведь спасибо за информацию», — подумал я, чувствуя, как внутри разливается горькая ирония. Система сообщает мне о том, что я умираю, будто я сам этого не чувствую каждой клеткой своего израненного тела. Хотя, справедливости ради, без этих надписей я бы, наверное, не осознавал масштаб катастрофы — боль была настолько всеобъемлющей, что я уже перестал различать её отдельные источники.       Я попытался пошевелить рукой, чтобы дотянуться до пояса, где в специальных кармашках всегда лежали заветные склянки с зельями исцеления. Я помнил, что перед самым боем переложил их поближе, предусмотрительно подготовившись к худшему сценарию. Моя правая лапа дрогнула, мышцы напряглись, посылая сигнал — но в следующее мгновение рука безвольно упала обратно, ударившись о что-то твёрдое. Я даже не почувствовал этого удара, только услышал глухой стук где-то на периферии восприятия.       — «Я не могу пошевелиться.»       Эта мысль пришла не как паника, не как ужас, а скорее как констатация факта, от которого никуда не деться. Я попытался снова, вкладывая в усилие всю свою волю, и снова ничего не произошло. Мышцы отказывались подчиняться сигналам мозга, будто проводка между ними оборвалась где-то на полпути. Я потерял слишком много крови, организм банально не имел ресурсов даже на такие простые движения, как поднять лапу.       Где-то сверху раздался ровный и лишённый эмоций голос, но в нём не было той пугающей пустоты, которая звучала во время боя.       — Ты очнулся, — сказал Джотаро. — Хорошо. Я боялся, что ты не доживёшь до прибытия.       Я почувствовал, как его рука, держащая меня на плече, слегка перемещается, перехватывая моё тело поудобнее. Это движение, почти заботливое, почему-то напугало меня сильнее, чем все его атаки вместе взятые. В этом жесте читалась такая уверенность в том, что я никуда не денусь, что я — просто вещь, которую нужно доставить по назначению.       — Потерпи ещё немного, — добавил он. В этом «потерпи» мне послышалась какая-то странная, почти человеческая интонация. — Моя Повелительница уже ждёт тебя.       Я хотел ответить, хотел сказать что-то язвительное, дерзкое, то самое, чем всегда славился даже в безвыходных ситуациях. Но из горла вырвался только слабый, едва слышный выдох, который, кажется, сошёл за вздох согласия. Джотаро, видимо, понял это по-своему и просто продолжил свой путь, не удостоив меня больше ни словом.       А я лежал на его плече, чувствуя, как каждое его движение отдаётся тупой болью в моём израненном теле, и думал.       Странное дело — я совсем не боялся умирать. Это открытие пришло, как давно известный факт, который я просто забыл в суете последних событий. Я ведь уже проходил через это однажды — без смерти я бы не смог переродиться в этом мире. Тогда я умер от глупой и несуразной случайности, пролитый кофе на системник, и, о мой гениальный ум, кто бы мог подумать, что электроника в таком случае может заискрить и ударить током?       Ладно, сейчас немного не об этом.       В моей голове одна за другой всплывали картинки того, что произойдёт, если я не выкарабкаюсь. Сакура. Моя вампирша, которая всегда держалась с такой холодной отстранённостью, но внутри которой горел огонь, способный сжечь дотла целый мир. Я видел её лицо в тот момент, когда Джотаро уносил меня прочь — она стояла на коленях, окровавленная, обессиленная, и в её глазах горела такая ненависть, что мне становилось не по себе даже сейчас, когда я сам находился на грани смерти.       — «Она слетит с катушек.» — Я знал это с абсолютной уверенностью, как знал, что после зимы наступает весна. Сакура не из тех, кто умеет прощать и забывать. Она из тех, кто будет мстить, даже если для этого придётся сжечь собственную душу. Рядом не будет никого, кто смог бы её остановить, потому что единственный, кто имел на неё влияние, сейчас висел на плече у врага, истекая кровью.       Я вспомнил лицо Аарона. Он потерял родного человека, и эта потеря превратила его в ту самую машину мести, которой сейчас становилась Сакура. Он не будет останавливать её, а поведёт за собой, потому что их цели совпадают. Два человека, сломленных горем, объединённых одной ненавистью — что может быть опаснее этого сочетания?       Мой паук, мой ворчливый, вечно недовольный, но такой родной Спайк. Он, конечно, попытается. Он всегда пытался, когда дело касалось выживания нашей маленькой команды. Но он не пойдёт против Сакуры. Я слишком хорошо знал их отношения, знал, как много раз эта вампирша протаскивала его по данжам, помогая нагнать уровень, прикрывая своей спиной, вкладывая в него ресурсы и время. Для Спайка она была не просто союзницей — она была тем, кто вытаскивал его из передряг, когда я был занят чем-то другим. Он чувствовал себя обязанным ей, и это чувство долга пересилит любые попытки образумить её.       В моей голове выстроилась страшная картина: Сакура ведёт Аарона и остатки сил Гнезда на армию мёртвых. Она бросается на Джотаро снова, но теперь без меня, без моего хвоста, который прикрывал бы её спину, без Спайка, который ускорял бы её движения. Она погибает красиво, но бесполезно, забирая с собой лишь несколько десятков рядовых зомби. Аарон погибает следом, так и не найдя брата, так и не узнав, что с ним случилось. Спайк… я даже думать не хотел о том, что случится с моим пауком, когда он останется один.       Меня замутило от осознания собственного бессилия перед этой картиной. Я лежал на плече у врага, неспособный пошевелить даже пальцем, и единственное, что я мог — это думать, перебирать в голове варианты, которые всё равно вели к одному и тому же финалу.       Путь сквозь темноту измерялся мерным покачиванием на плече Джотаро и тем особенным гулом, который издавала армия мёртвых, марширующая где-то позади. Я то проваливался в забытьё, то выныривал обратно, и каждый раз перед глазами всплывали всё те же системные сообщения, напоминающие о том, что мой организм балансирует на грани между жизнью и тем состоянием, после которого даже Система перестаёт фиксировать пульс.       Когда я в очередной раз открыл глаза, вокруг было темно. Это была та абсолютная, непроглядная чернота подземелья, где свет не рождался никогда. Воздух стал тяжёлым, сырым, с примесью чего-то древнего, от чего веяло могильным холодом. Где-то вдали мерцали редкие огоньки — то ли светящиеся минералы, то ли магические источники, я не мог разобрать.       Джотаро остановился. Я почувствовал, как он слегка меняет положение, готовясь то ли опустить меня, то ли передать кому-то другому. Мои мышцы всё ещё не слушались, но сознание, подстёгнутое приближением неизбежного, работало с какой-то отчаянной ясностью.       — Мы пришли, — произнёс Джотаро, и в его голосе мне послышалось нечто похожее на облегчение. — Моя Повелительница, я доставил его, как вы приказывали.       Он опустился на одно колено, аккуратно снимая меня с плеча и укладывая на каменный пол перед собой. Я попытался приподнять голову, чтобы увидеть, что происходит, но шея отказалась повиноваться. Единственное, что мне оставалось — это смотреть прямо перед собой, в серый камень, испещрённый трещинами и тёмными разводами сырости.       Краем глаза я заметил движение. Кто-то спустился с возвышения, которое вполне можно было назвать троном — грубо высеченное кресло из чёрного камня, украшенное светящимися прожилками. Лёгкие шаги приближались ко мне, и в какой-то момент перед моим лицом появились две маленькие лапки, покрытые чёрно-белой шерстью.       — Оставь нас, Джотаро, — сказал знакомый голос, и от этого голоса у меня внутри всё перевернулось.       Лилия опустилась рядом со мной на колени, и я наконец смог разглядеть её лицо. Оно почти не изменилось с тех пор, как мы расстались — те же живые, умные глаза, тот же мягкий изгиб губ, готовый вот-вот расцвести в улыбку. Только теперь в глубине этих глаз я видел нечто такое, чего раньше не замечал, или, может быть, просто не хотел замечать — холодную, расчётливую уверенность существа, которое знает, что поступает правильно, даже если весь мир считает иначе.       — Здравствуй, Микки, — произнесла она. В её голосе звучала та самая тёплая интонация, которую я помнил по нашим совместным приключениям в Нексаре. — Ты даже не представляешь, как я рада тебя видеть.       Она улыбнулась. Это была та же улыбка, которой она одаривала меня, когда делилась легендарными зельями, когда подбадривала в трудную минуту, когда смотрела на меня с той особенной нежностью, которую я тогда не умел интерпретировать правильно. Только сейчас, глядя на эту улыбку в свете подземных огней, я вдруг осознал, насколько она неуместна в этом месте, среди этих стен, пропитанных смертью и тьмой.       — Сейчас я тебя вылечу, — сказала Лилия, и её руки потянулись к моим израненным ногам, вернее к тому, что от них осталось. — Потерпи, это займёт всего несколько мгновений.       Я смотрел, как её ладони опускаются на обрубки моих ног, и ждал знакомого тёплого света, того самого золотистого сияния, которое сопровождало её исцеления, когда она была Жрицей Света. Я помнил это чувство — лёгкое покалывание, приятное тепло, разливающееся по телу, и клетки, срастающиеся с невероятной скоростью. Тогда её сила исходила от Бога Солнца Алиона.       Но вместо золотистого света из её ладоней хлынула тьма.       Это была абсолютная, непроглядная чернота, которая не отражала и не поглощала свет, а просто существовала сама по себе, как отдельная субстанция. Она обволокла мои культи. Я почувствовал странный холод, не имеющий ничего общего с температурой — это был холод пустоты и небытия. Мои внутренности сжались в инстинктивном спазме, потому что каждая клетка моего тела вдруг осознала: эта сила не имеет ничего общего со светом. Более того, она была его прямой противоположностью, его антитезой, его злейшим врагом.       Я хотел отдёрнуться, но тело не слушалось. Оставалось только лежать и чувствовать, как тьма проникает в мои раны, как она сплетает заново мышцы и кости, как она восстанавливает то, что фиолетовый Джотаро стёр из реальности. Это длилось не больше пяти секунд, но эти секунды показались мне вечностью, потому что я всем своим существом ощущал присутствие чего-то чужеродного, чего-то, чему не место в живом мире.       Когда тьма рассеялась, я с удивлением уставился на свои ноги. Они восстановились полностью, будто Фиолетовый никогда не касался меня. Кожа, мышцы, кости, мех — всё было на месте, и, судя по отсутствию боли, функционировало идеально. Только сейчас, когда острая боль ушла, я осознал, что вообще-то всё моё тело кричит от истощения, потому что кровопотеря и магическое истощение никуда не делись.       Лилия легко, будто я ничего не весил, подхватила меня под мышки и пересадила на грубо сколоченный деревянный стул, стоящий рядом с троном. Мои ноги коснулись пола, и я с удивлением обнаружил, что могу сидеть самостоятельно — мышцы живота и спины хотя бы частично сохранили тонус, в отличие от полностью обесточенных ранее рук.       — Ну вот, — сказала Лилия, отступая на шаг и рассматривая меня с явным удовлетворением. — Так гораздо лучше. Прости за неудобства, но Джотаро иногда бывает излишне прямолинейным в выполнении приказов.       Она говорила об отрезанных ногах с той же лёгкостью, с какой обсуждают неудачную стрижку. От этого несоответствия у меня внутри закипала злость, но сил на её выражение просто не осталось. Я сидел, прислонившись спиной к спинке стула, и смотрел на неё, пытаясь собрать мысли в кучу.       Вопросов было слишком много. Они роились в голове, перебивая друг друга, мешая сосредоточиться на чём-то одном. Почему она это делает? Зачем ей армия мёртвых? Зачем уничтожать целые города? Зачем убивать Иларию, которая, насколько я знал, никогда не делала ей ничего плохого? И самое главное — зачем всё это, если в конечном счёте она хотела заполучить меня? Я был обычным игроком, пусть и с неплохими статами, но такими, как я, в этом мире пруд пруди.       Я набрал в грудь воздуха, чувствуя, как лёгкие наполняются с трудом, и задал тот самый вопрос, который крутился на языке с того момента, как я увидел её лицо.       — Зачем, Лилия?       Она склонила голову набок, и на её губах заиграла та самая мягкая улыбка, которую я так хорошо помнил. Только теперь в этой улыбке мне виделось что-то пугающее, какая-то глубинная неправильность, которую я раньше просто не замечал.       — Зачем я всё это затеяла? — переспросила она, будто уточняя формулировку. — В чём смысл моих действий?       Я кивнул, чувствуя, как даже это простое движение отдаётся слабостью во всём теле.       — Неужели всё это из-за твоего брата? — продолжил я, потому что других объяснений у меня просто не было. — Из-за смерти Каина?       Улыбка медленно сползла с её лица. Глаза Лилии стали серьёзными, глубокими, и в них зажглось то самое выражение, которое я никогда ранее не видел.       — Каин, — повторила она. В её голосе прозвучала такая горечь, что мне стало не по себе. — Ты думаешь, я способна уничтожить города и погубить тысячи жизней просто из мести за брата?       Она покачала головой, и в этом жесте не было осуждения, только усталое понимание того, что обычному человеку её замыслы могут показаться безумием.       — Смерть Каина стала лишь последней каплей, Микки. Тем спусковым крючком, который привёл в действие механизм, запущенный задолго до этого. Понимаешь, я была доброй жрицей. Я помогала всем, кто обращался ко мне — людям, эльфам, гномам, даже гоблинам. Я исцеляла их раны, утешала в горе, давала надежду тем, кто её потерял. И знаешь, что я заметила?       Она сделала паузу, и я понял, что вопрос риторический.       — Никто из них никогда не помог мне в ответ. Я не ждала благодарности, не требовала платы за свои услуги, но иногда мне самой нужна была поддержка. Иногда мне нужна была просто протянутая рука, тёплое слово, кто-то, кто скажет: «Я рядом, Лилия, ты не одна». И знаешь, кто оказался этим человеком?       Она посмотрела на меня, и я увидел в её глазах отражение тех дней, когда мы только начинали свой путь.       — Ты, Микки. Обычная мышь, которая даже не понимала, куда попала. Ты помог мне, не требуя ничего взамен. Ты рисковал своей жизнью ради меня, потому что считал это правильным. И тогда я впервые задумалась: а правильно ли устроен этот мир, если единственным существом, проявившим ко мне искреннюю доброту, оказался тот, кто сам нуждался в помощи?       Она отвернулась, делая несколько шагов в сторону, и я видел, как напряжены её плечи, как она сжимает и разжимает кулаки, пытаясь облечь свои мысли в слова.       — Жители этого мира перестали ценить добро. Для них оно стало чем-то само собой разумеющимся, чем-то, что можно потреблять, не задумываясь о цене. Они привыкли брать и не отдавать, привыкли к тому, что всегда найдётся кто-то, кто решит их проблемы. А когда добро перестаёт быть ценностью, когда его воспринимают как должное, мир начинает разрушаться изнутри.       Она резко развернулась, и в её глазах горел тот самый огонь, который я боялся увидеть больше всего — огонь убеждённости, огонь фанатика, который знает, что прав.       — Смерть Каина стала лишь подтверждением моих мыслей. Я помогала тем гоблинам, я вытаскивала их из передряг, я давала им зелья и советы. А они убили моего брата, потому что им нужно было зелье снятия проклятий, а он не мог сопротивляться из-за своего проклятия. Они убили его просто так, без злобы, без ненависти — просто потому, что им было нужно, а он оказался под рукой.       Её голос дрогнул, но она справилась с эмоциями и продолжила:       — И тогда я поняла: чтобы люди вновь начали ценить добро, чтобы они научились состраданию и уважению к чужим жизням, им нужно дать понять, что такое настоящее зло. Не то абстрактное зло, о котором они читают в книгах или слышат в проповедях, а реальное, осязаемое, то, которое приходит в их дом и забирает всё, что им дорого.       Она подошла ко мне ближе и опустилась на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.       — Я пройдусь с боем по всем локациям этого мира, Микки. Я пролью столько крови, что реки изменят своё русло. Я уничтожу города, которые считали себя неприступными. Я покажу им истинное лицо тьмы, той тьмы, которая не знает пощады и не принимает оправданий. И когда этот кошмар закончится, когда последний выживший будет рыдать над пеплом своего дома, они наконец поймут, что добро — это не пустой звук. Они научатся ценить каждую улыбку, каждое тёплое слово, каждую руку помощи, протянутую в трудную минуту.       Я слушал её и чувствовал, как внутри разрастается холод. Это был не страх перед её силой, не ужас от масштабов разрушений, которые она планировала. Это было осознание того, что передо мной стоит человек, который абсолютно, стопроцентно уверен в своей правоте. И эту уверенность невозможно поколебать аргументами, потому что она родилась из боли, из потери, из того самого одиночества, которое она испытывала долгие годы.       — Ты сошла с ума, — прошептал я.       Лилия улыбнулась той самой мягкой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось.       — Может быть, — согласилась она. — Может быть, я действительно сошла с ума. Но знаешь, что самое страшное? В этом мире нормальность — это и есть безумие. Нормально убивать слабых, потому что они слабые. Нормально предавать друзей, если это выгодно. Нормально закрывать глаза на чужую боль, потому что тебя это не касается. Я отказываюсь быть нормальной в таком мире. Я выбираю безумие, которое попытается его исправить.       Она протянула руку и осторожно коснулась моей щеки. Её прикосновение было тёплым, почти нежным, и от этого контраста с её словами у меня перехватило дыхание.       — Ты единственный, кто не дал мне окончательно потерять себя, Микки. Ты показал мне, что добро существует, что оно может быть настоящим и бескорыстным. Именно поэтому ты здесь. Именно поэтому я хочу, чтобы ты был рядом, когда всё закончится. Чтобы ты увидел своими глазами, как этот мир меняется, как люди становятся лучше, потому что познали истинное зло.       Я смотрел в её глаза и видел в них отражение того самого света, который когда-то делал её Жрицей Света… этот свет никуда не делся. Он просто трансформировался, переплавился в горниле боли в нечто иное, во что-то, что снаружи выглядит как тьма, но внутри всё ещё хранит искру той самой Лилии, которая когда-то делилась со мной последним зельем.       И от этого понимания мне становилось ещё страшнее, чем от вида её армии мёртвых.