Глава 11

      Я сидел на грубо сколоченном стуле, чувствуя, как дерево впивается в спину даже сквозь свалявшуюся от крови шерсть, и смотрел на Лилию. Она стояла в двух шагах от меня, и в свете подземных светильников её фигура казалась сотканной из противоречий — та же мягкая улыбка, тот же тёплый взгляд, которыми она одаривала меня в Нексаре, но за ними теперь угадывалась бездна, и от этого контраста у меня внутри всё сжималось в тугой узел.       — Лилия, — начал я, чувствуя, как слова ворочаются в горле колючими комьями, — ты ошибаешься. Мы… мы уже начали искать способ воскресить Каина. В Гнезде Древнего мы наткнулись на слухи о свитках воскрешения. Я уверен, что они существуют, Лилия. Эти свитки способны вернуть душу в тело, даже если оно не полностью разрушено. Мы планировали, как только прокачаемся до нужного уровня, отправиться на их поиски. Я не говорил тебе раньше, потому что хотел сделать сюрприз, когда у нас будет результат. Но сейчас… сейчас ты должна знать: его можно вернуть. Каин может вернуться.       Я говорил и говорил, чувствуя, как во мне разгорается отчаянная надежда, что эти слова пробьют ту стену безумия, которой она окружила себя. Я верил в это, потому что иначе просто не мог — та Лилия, что делилась со мной последними зельями, что улыбалась мне с такой искренней теплотой, не могла исчезнуть бесследно.       Да, где-то я врал, потому что у меня не было достоверной информации о том, существуют ли реально свитки воскрешения, однако в одном я не сомневался — воскресить Каина будет возможно в будущем, потому что я добрался лишь до 49-го уровня, а впереди еще… даже не знаю, сколько уровней, ведь Лариэль — Верховная жрица Алиона — обладала 205-м уровнем. Это высочайший уровень, который я видел своими глазами, а ведь были еще и Бароны с Богами… Финальная точка моего пути еще так далеко…       Лилия слушала молча. Её лицо оставалось неподвижным, только в глубине глаз мелькнуло что-то, похожее на тень прежней боли. А когда я закончил, на её губах расцвела та самая печальная улыбка, от которой у меня внутри всё оборвалось, потому что в ней не было безумия — только бесконечная, всезнающая грусть существа, заглянувшего слишком далеко.       — Микки, — произнесла она тихо. Её голос прозвучал с той же нежностью, с которой она когда-то утешала меня после тяжёлых боёв, — ты даже не представляешь, как я рада, что вы с Сакурой думали об этом. Что вы собирались сделать для меня такое… это бесценно. Правда.       Она сделала шаг ближе и опустилась на корточки перед моим стулом, заглядывая мне в глаза снизу вверх, и в этом жесте было столько прежней Лилии, что у меня перехватило дыхание. А ведь и об этом я солгал… мы искали способы воскрешения для Вероники и Бурого…       — И знаешь, что самое страшное? — продолжила она. Голос дрогнул всего один раз, но этого хватило, чтобы я понял: сейчас она говорит абсолютную правду. — Ты прав. Воскрешение Каина возможно. Сяо Жань — тот, кого вы называете Скульптором, — рассказал мне много интересного. О башне испытаний, о её этажах, о наградах. Он говорил, что на высоких уровнях башни начинают выпадать первые свитки воскрешения легендарного и даже мифического рангов. Ты полностью прав — они существуют. Рано или поздно я бы добралась до них и вернула бы Каина.       Она замолчала, давая мне время осознать услышанное. Я чувствовал, как внутри разрастается ледяной ком. Если она знает, если верит, что воскрешение возможно, тогда зачем всё это? Зачем армия мёртвых, зачем разрушенные города, зачем смерть тысяч?       — Но это ничего не меняет, Микки, — произнесла она, и в её голосе прозвучала та самая пугающая убеждённость, которую я слышал в её монологе несколько минут назад. — Пойми главное: смерть Каина не была причиной. Она стала лишь последней каплей, спусковым крючком, который привёл в действие механизм, заведённый задолго до этого. Вся почва была подготовлена годами наблюдений за тем, как этот мир потребляет добро, не замечая его ценности. Годами разочарований в тех, кому я помогала, и кто даже не оборачивался, когда помощь требовалась мне. Каин просто… сделал эту правду невыносимо очевидной.       Она коснулась моей щеки своей тёплой ладонью, и я вздрогнул от этого прикосновения, такого знакомого и такого чужого одновременно.       — Если бы я вернула его завтра, если бы он снова стоял рядом со мной живой и невредимый, это не изменило бы моего решения. Потому что проблема не в том, что его нет. Проблема в том, что мир устроен неправильно. И его воскрешение не сделает этот мир правильным. Только боль, только страх, только осознание того, что добро — это не бесконечный ресурс, который можно потреблять не задумываясь, способны изменить людей. Я пройду этот путь до конца, Микки. Даже если Каин будет стоять рядом и умолять меня остановиться.       Я смотрел в её глаза и видел в них ту самую бездну, о которой думал раньше. В этой бездне не было зла в чистом виде — там была только абсолютная, непоколебимая уверенность в своей правоте, перед которой меркнут любые доводы.       Я открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, чтобы попытаться достучаться до неё, найти те слова, которые пробьют эту броню. Но в этот момент всё изменилось.       Сначала я подумал, что мне показалось, потому что давление, которое я ощущал всё это время — обычное, почти незаметное присутствие Лилии и её силы — вдруг стало другим. Оно не нарастало постепенно, оно просто появилось, заполнив собой всё пространство вокруг, и это было так же естественно и неотвратимо, как появление самого воздуха, которого за секунду до этого не существовало.       Я перестал дышать, потому что мои лёгкие просто отказались работать под этим чудовищным прессом. Каждая клетка моего тела вдруг осознала свою ничтожность перед тем, что стояло за моей спиной. Это было не просто присутствие сильного существа — это было ощущение, что сама реальность вокруг меня истончилась, стала прозрачной, и за этой тонкой плёнкой открылась бесконечная, абсолютная пустота, готовая поглотить всё.       Лилия поднялась с корточек и отступила в сторону. В её движении я прочитал не страх, а скорее уважение, смешанное с чем-то, похожим на покорность. Она знала, кто пришёл, и ждала этого.       Я попытался повернуть голову, но мышцы шеи свело судорогой от одного только усилия. Всё, что мне оставалось — это смотреть прямо перед собой и ждать, когда неизбежное случится.       Шагов я не услышал. Тот, кто стоял за моей спиной, просто переместился в пространстве, и в следующее мгновение я увидел Её.       Она обошла мой стул и встала передо мной, чуть левее Лилии, и одного взгляда на неё хватило, чтобы моё сердце, и так колотившееся в бешеном ритме, пропустило несколько ударов подряд.       Я не знал эту женщину. Никогда не видел её даже на картинках в описаниях божеств, которые иногда попадались мне в книгах. Но я знал, кто она. Это знание пришло из тех глубин сознания, где живёт самый древний, самый примитивный страх — страх существа перед тем, кто может стереть его из реальности одним лишь взглядом.       Она была прекрасна той особенной, пугающей красотой, которая не имеет ничего общего с человеческими представлениями о привлекательности. Её кожа отливала глубоким фиолетовым оттенком, на котором проступали едва заметные серебристые узоры, пульсирующие в такт дыханию, которого я не слышал. Волосы, чёрные как сама бездна, струились по плечам и спине, и в их глубине, казалось, мерцали далёкие звёзды — не отражённый свет, а настоящие, живые искры, застрявшие в прядях. Глаза… глаза были самыми страшными. В них не было зрачков, только бесконечная, абсолютная чернота, в которой тонуло всё, включая мою волю к сопротивлению.       Она улыбнулась, и эта улыбка была подобна восходу тёмной луны над миром, обречённым на вечную ночь.       — Наконец-то я вижу тебя воочию, — произнесла она. Этот её голос прозвучал одновременно и в моих ушах, и прямо в сознании, заполнив каждую его клетку вибрацией абсолютной власти. — Самый везучий мышонок в истории этого мира. Тот, о ком шепчутся даже в Бездне.       Я хотел ответить, хотел спросить, кто она и что ей нужно, но язык прилип к нёбу, а горло сжалось так, что даже вздох стал проблемой. Я мог только сидеть и смотреть на неё, чувствуя, как моё тело покрывается холодным потом, а мысли разбегаются в панике, как тараканы от света.       — Умбрис, — произнесла Лилия, и это имя упало в тишину подземелья, как камень в бездонный колодец. –Вы решили почтить нас своим присутствием.       Умбрис. Богиня Бездны. Одна из тех, чьё имя даже произносить вслух считалось дурной приметой среди игроков, знающих толк в лоре этого мира. Я слышал о ней лишь обрывками — в сплетнях, в редких системных подсказках, в предупреждениях, которые выводились на полях фолиантов по магии. Никто не знал о ней ничего конкретного, потому что те, кто сталкивался с ней достаточно близко, просто переставали существовать.       — О, я не могла пропустить такой момент, — ответила Умбрис, и её улыбка стала шире, обнажая идеально белые зубы, которые в этом контексте смотрелись особенно жутко. — Моя любимая Жрица Ночи наконец-то встретилась с тем, из-за кого она готова была перевернуть весь этот мир. Я должна была увидеть это своими глазами.       Она протянула руку в мою сторону — медленно, плавно, давая мне возможность насладиться каждым мгновением приближающегося ужаса. Её пальцы, украшенные теми же мерцающими узорами, что и кожа, тянулись к моему лицу. Я чувствовал, как от них исходит холод, не имеющий ничего общего с температурой — это был холод самой пустоты, холода небытия, перед которым меркнут любые представления о тепле и свете.       — Знаешь, мышонок, — проговорила она. Голос звучал почти ласково, — я была бы рада сделать тебя своим апостолом. Ты обладаешь тем, чего нет у многих сильнейших воинов этого мира — удачей, перерастающей в закономерность. Ты выживал там, где гибли сотни. Ты находил союзников там, где другие видели только врагов. Ты привлёк внимание стольких сил, что это уже само по себе чудо. С такой основой… ты мог бы стать величайшим из моих слуг.       Её рука приближалась, и я не мог пошевелиться. Давление, исходившее от неё, было абсолютным, парализующим не только тело, но и саму волю к сопротивлению. Я смотрел, как эти прекрасные и страшные пальцы тянутся к моему лбу, и понимал, что через мгновение произойдёт нечто необратимое, то, после чего я перестану быть собой, превратившись в марионетку Бездны.       В моей голове пронеслась отчаянная мысль о Сакуре, о Спайке, о том, что я так и не смог с ними попрощаться, не смог сказать им то, что должен был сказать. Я представил лицо Сакуры, искажённое горем и яростью, и это видение вдруг зажгло во мне крошечную искру сопротивления, но она погасла так же быстро, как и вспыхнула, потому что против воли Богини даже эта искра была ничем.       В тот самый момент, когда кончики пальцев Умбрис почти коснулись моей шерсти, произошло нечто, что заставило время остановиться.       Другая рука перехватила запястье Богини.       Я не видел, откуда она появилась. Она просто возникла из пустоты за моей спиной, сжав руку Умбрис с той же абсолютной уверенностью, с какой сама Богиня только что тянулась ко мне. И в этом жесте читалось не просто сопротивление, а нечто большее — равенство сил, способность бросить вызов самой Бездне.       Умбрис замерла. Её идеальное лицо на долю секунды исказилось гримасой, в которой смешались удивление и нечто, похожее на раздражение, но она тут же взяла себя под контроль, и на её губах снова заиграла та же пугающая улыбка.       — А вот это уже интересно, — произнесла она, и в её голосе прозвучали нотки, которых я не слышал раньше — нотки настоящего, живого любопытства.       Из-за моей спины медленно вышла та, кто осмелилась коснуться Богини.       Я моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд, потому что первое, что бросилось в глаза — это цвет кожи. Тёмная, с глубоким лиловым отливом, который я уже успел изучить за время своих скитаний по этому миру. Это была дроу. Я встречал их раньше, в Гнезде, в Перекрёстке, мельком, всегда на почтительном расстоянии, потому что даже обычные представители этой расы вызывали у окружающих смесь восхищения и опаски. Но эта женщина… она не была обычной.       Её кожа отливала каким-то внутренним светом, который струился под поверхностью, будто каждая клетка её тела светилась изнутри мягким серебристым сиянием. Волосы, белоснежные, как первый снег, спадали на плечи тяжёлыми волнами, и в них, как и у Умбрис, мерцали далёкие звёзды, только здесь они не пугали, а завораживали, обещая бесконечность, полную чудес. Глаза — ярко-алые, почти рубиновые, с вертикальными зрачками — смотрели на Умбрис с выражением спокойного превосходства, перед которым меркли любые попытки запугивания.       Но самое удивительное было в её ауре. После леденящего давления Умбрис, от которого у меня сводило внутренности, присутствие этой женщины ощущалось иначе. Оно не давило, не парализовало, оно просто… было. Как свет солнца, который не нужно замечать, чтобы чувствовать его тепло. Как удача, которая всегда с тобой, даже когда ты о ней не думаешь.       — Умбрис, — произнесла она. Голос прозвучал с той особенной интонацией, с которой строгая, но справедливая учительница отчитывает провинившуюся ученицу, — ты переходишь все границы.       Умбрис склонила голову набок, и на её губах заиграла улыбка, в которой читалось скорее развлечение, чем раскаяние.       — Лиссара, дорогая, — протянула она, и в голосе прозвучали медовые нотки, — вечно ты появляешься в самый неподходящий момент. Я всего лишь хотела познакомиться с тем, о ком столько говорят.       — Ты хотела сделать его своим апостолом, — отрезала Лиссара. Её алые глаза сверкнули, и на долю секунды я увидел в них отражение той самой бездонной силы, которой обладала Умбрис, только здесь она была другой — не пугающей, а защищающей. — Трогать чужих апостолов, Умбрис, дурной тон даже по меркам Бездны.       Умбрис театрально развела руками, и в этом жесте читалась такая искренняя, почти детская обида, что я на мгновение забыл, кто передо мной стоит.       — Я всего лишь хотела взглянуть на аномалию, — произнесла она с лёгким надутым выражением лица, которое на богине выглядело до абсурда нелепо. — На ту самую мышку, к которой наша любимейшая Лиссара Вейнтарис привязалась так сильно, что готова лично спускаться в подземелья и ловить меня за руку. Неужели это преступление?       Лиссара Вейнтарис — это имя ударило в мою память, как молния, потому что мое око репутации отмечала это имя. Я никогда ранее не видел её вживую, однако её имя ни раз мелькало в системных сообщениях, так и крича, что Богиня Удачи следит за тобой. По моей спине забегали табуны мурашек.       — Это преступление, Умбрис, — голос Лиссары стал жёстче, и я почувствовал, как воздух вокруг нас зазвенел от напряжения. — Потому что ты знаешь правила. Ты знаешь, что этот игрок находится под моей защитой. И если ты ещё раз посмеешь протянуть к нему руки, я буду вынуждена предпринять меры, о которых мы обе пожалеем.       Тишина, повисшая после этих слов, была такой плотной, что её можно было резать ножом. Я сидел на своём стуле, вжавшись в спинку, и смотрел, как две богини смотрят друг на друга, и в этом взгляде не было ни капли той театральности, которую они демонстрировали мгновение назад. Была только абсолютная, чистая сила, сошедшаяся в противостоянии, исход которого мог изменить само мироздание.       Умбрис молчала. Её фиолетовая кожа, казалось, потемнела на несколько тонов, а глаза без зрачков стали ещё более глубокими, ещё более пугающими. Но Лиссара не отводила взгляда. Она стояла перед Богиней Бездны, и в её алых глазах горел тот самый огонь, который способен осветить даже самую глубокую тьму.       Я не знаю, сколько это длилось. Может быть, секунду. Может быть, вечность. Время потеряло смысл, когда две божественные сущности мерялись силами в пространстве, которое едва выдерживало их присутствие.       А потом Умбрис моргнула.       Это было едва заметное движение, почти неуловимое, но я его увидел. И в этом движении читалось признание поражения — не полного, не окончательного, но достаточного, чтобы отступить.       — Как скажешь, Лиссара, — произнесла она, и в её голосе впервые за всё время прозвучали нотки настоящей, не наигранной усталости. — Как скажешь. Я всего лишь хотела посмотреть. Ты права — трогать не стоило.       Она перевела взгляд на меня, и в этом взгляде я прочитал нечто, отчего у меня по спине побежали мурашки, но на этот раз не от страха. Это было обещание. Обещание того, что наша встреча — не последняя.       — Береги себя, мышонок, — сказала Умбрис, и её фигура начала таять, растворяться в воздухе. — Мы ещё увидимся, когда твоя покровительница отвлечётся на что-то более важное.       Она исчезла. Просто исчезла, будто её никогда и не было, оставив после себя только лёгкий запах озона и той самой пустоты, от которой у меня до сих пор сводило внутренности.       Тишина, воцарившаяся после её ухода, была оглушительной. Я сидел на стуле, чувствуя, как дрожат колени, как сердце колотится где-то в горле, и пытался осознать то, что только что произошло. Лиссара Вейнтарис. Богиня Удачи. Стояла в двух шагах от меня и смотрела на меня своими алыми глазами, и в этом взгляде не было ни капли того ужаса, который источала Умбрис. Только тепло. Только забота. Только что-то такое, отчего у меня защипало в уголках глаз, хотя я понятия не имел, почему.       Она повернулась ко мне, и я впервые увидел её лицо полностью. Оно было прекрасно той особенной, неземной красотой, которая не принадлежит этому миру, но при этом в нём не было ни капли той отстранённости, которую я ожидал от божества. Лиссара улыбнулась — мягко, почти по-матерински, и от этой улыбки у меня внутри всё перевернулось.       А потом она сделала то, чего я никак не ожидал.       Её руки — тёплые, живые, с длинными изящными пальцами — протянулись к моему лицу и взяли меня за щёки. Она слегка сжала их, теребя мою шерсть, и я замер, не в силах пошевелиться, не в силах даже дышать, потому что это прикосновение было настолько неожиданным и настолько… человеческим, что у меня напрочь отключились все мыслительные процессы.       — Какой же ты милый, — произнесла Лиссара, и в её голосе звучала такая искренняя, такая тёплая нежность, что я почувствовал, как краска приливает к моим щекам под шерстью. — Я так долго ждала момента, чтобы увидеть тебя вживую, Микки.       Я открыл рот, чтобы сказать что-то, но из горла вырвалось только нечленораздельное мычание. Мои щёки продолжали находиться в плену её пальцев, и я чувствовал, как по всему телу разливается странное, успокаивающее тепло, не имеющее ничего общего с тем холодом, который исходил от Умбрис.       — Слушай меня внимательно, — сказала Лиссара, и её голос стал серьёзным, хотя улыбка не исчезла с её губ. — Ты идёшь правильным путём. Я знаю, сейчас тебе кажется, что всё потеряно, что ты в ловушке, что выхода нет. Но это не так. Ты должен продолжать идти. Не сходить со своего пути, что бы ни случилось. Понимаешь?       Я кивнул, насколько это было возможно с зажатыми щеками.       — Хорошо, — она слегка сжала мои щёки ещё раз, будто ставя печать на своём напутствии. — Если ты будешь верен себе, если не предашь того, кем являешься на самом деле, всё будет хорошо. Я обещаю тебе это. Удача всегда будет на твоей стороне, потому что ты заслуживаешь её.       Она отпустила моё лицо и выпрямилась. В этот момент я увидел, как изменился её взгляд, когда она посмотрела на Лилию. В нём не было ни гнева, ни осуждения, ни даже сожаления. Только холодная, отстранённая констатация факта, будто она смотрела на экспонат в музее, который уже не имел значения.       — Лилия, — произнесла она ровно, — ты сделала свой выбор. Я не буду тебя останавливать. Но знай: то, что ты ищешь, не находится там, куда ты идёшь.       Лилия молчала, и в этом молчании читалось столько всего, что я не мог разобрать и малой части.       Лиссара перевела взгляд обратно на меня, и на мгновение её глаза снова стали тёплыми.       — До встречи, Микки, — сказала она. — И помни: я всегда рядом. Даже когда тебе кажется, что ты совсем один.       Она исчезла так же внезапно, как и появилась. Просто растворилась в воздухе, оставив после себя только лёгкое дуновение тёплого ветра и запах цветущих садов, которого здесь, в подземелье, быть не могло.       Я сидел на стуле, чувствуя, как мои щёки до сих пор горят от её прикосновения, и пытался переварить всё, что только что произошло. Две богини. Две встречи за пять минут. Одна хотела сделать меня своим апостолом, другая — защитила и сказала, что я на правильном пути.