Глава 23

      Джотаро свел руки перед собой, и Фиолетовый, рожденный из столкновения Красного и Синего, вырвался на свободу. Пространство вокруг Антимага пошло рябью, будто поверхность озера, в которое бросили камень. Этот луч — концентрированное отрицание реальности, сила, созданная для того, чтобы стирать различия между живым и мертвым, между существующим и тем, чего больше нет, — устремился прямо в грудь Марии, не оставляя ей ни единого шанса на уклонение, если только она вообще собиралась уклоняться.       Но Миккири, чья шерсть цвета запёкшейся крови переливалась в лунном свете, не сделала ни одного движения, которое можно было бы назвать попыткой уйти от атаки. Вместо этого она шагнула навстречу Фиолетовому лучу с естественной непринужденностью, с какой человек делает шаг навстречу утреннему ветру. Её коса — это произведение искусства, созданное для того, чтобы сеять смерть, — описала дугу, которая заставила Джотаро сжаться от ужаса, хотя он никогда не признался бы в этом даже самому себе.       В этом движении не было ни капли магии, ни единого заклинания, ни той силы, которую можно измерить системными табличками и уровнями. Это была чистая, первозданная физическая мощь, такая плотная и неумолимая, что пространство перед лезвием косы начало прогибаться, будто ткань реальности не выдерживала того давления, которое на неё обрушили. Коса Марии встретила Фиолетовый луч под идеальным углом, и тот раскололся надвое, разделившись на два потока, которые ушли в стороны от её тела и врезались в скальные выходы за пределами Гнезда Древнего. Земля содрогнулась, а в месте удара образовались две идеально круглые воронки, из которых повалил густой, едкий дым.       Джотаро не успел осознать, что произошло, потому что следом за рассечённым лучом до него добралась сама атака — та самая дуга, которая только что разрезала Фиолетовый пополам. Он почувствовал, как лезвие косы, даже не коснувшись его тела, прошло сквозь него с той же лёгкостью, с какой горячий нож проходит сквозь масло. Мир вокруг него разлетелся на две половины — буквально, потому что его собственное тело оказалось разделённым от правого плеча до левого бедра. Две его части начали падать вниз, в расселину между скалами, каждая со своим набором органов, своих мыслей, своей боли.       Он успел увидеть, как скалы внизу приближаются с пугающей скоростью, и вложил все силы в регенерацию, потому что знал: если он не соберёт себя заново до того, как ударится о землю, даже его способности может не хватить, чтобы склеить осколки в нечто жизнеспособное. Плоть заструилась, затягивая разрез, кости срослись с хрустом, который он услышал скорее внутренним ухом. Когда его тело, уже будучи целым, рухнуло на каменистый выступ в нескольких метрах от того места, куда должны были упасть две его половины, он позволил себе выдохнуть — тяжело, с присвистом, выпуская из лёгких воздух, который копился там с момента, как коса Марии начала своё движение.       Он поднял голову и посмотрел туда, куда ушла атака Алой Миккири. То, что он увидел, заставило его кровь замереть в жилах даже сильнее, чем в момент рассечения собственного тела. Горизонт, который ещё минуту назад был ровной линией, где небо встречалось со скалами, теперь был рассечён глубокой, идеально вертикальной щелью, которая тянулась насколько хватало глаз, уходя в бесконечность и исчезая только там, где мир начинал искривляться, подчиняясь законам кривизны пространства. Эта щель была настолько тонкой, что в неё едва ли можно было просунуть лезвие ножа, но настолько глубокой, что из неё не поднималось ни звука, ни света, ни даже той пустоты, которую можно было бы измерить — только абсолютное, первозданное ничто, которое не принадлежало ни этому миру, ни любому другому.       Джотаро сглотнул, чувствуя, как горло пересохло. Он искренне поразился силе, которой обладают существа, стоящие на вершине пищевой цепочки этого мира. Он знал, что Мария пока что официально не стала Алым Бароном — этот титул ждал её впереди, если она вообще собиралась его принимать, — но её мощь уже сейчас находилась на том уровне, который он привык ассоциировать с самыми опасными противниками в своей жизни. Рене Нуар предвидел их приход, подготовил Марию к встрече, и теперь Джотаро начинал понимать, почему этот дроу с его ленивой улыбкой считался одним из самых страшных существ в Нейтральных Землях. Рене Нуар умел направлять силу тех, кто был рядом, в нужное русло с такой точностью, с какой хирург направляет скальпель.       Мария, всё ещё парящая в воздухе там, где она отразила его атаку, опустила косу и посмотрела на Джотаро с выражением, которое можно было назвать разочарованием, если бы в её глазах не было древней, ледяной пустоты, которая не оставляла места для таких простых человеческих эмоций. Она медленно, почти лениво, опустилась на каменный выступ, на котором он лежал. Её босые ступни коснулись скалы, не издав ни единого звука, будто она весила не больше пушинки.       — С магами всегда скучно иметь дело, — произнесла Мария. Её голос прозвучал в ночной тишине с будничной простотой. Так люди могли бы обсуждать погоду или планы на ужин. — У вас есть потолок, Джотаро, и вы никогда не можете перепрыгнуть выше своей головы, сколько бы уровней ни набирали и сколько бы артефактов ни собирали. Вы учите заклинания, вы комбинируете их, вы ищете слабые места в защите противника, но в конечном счёте ваша сила всегда упирается в число, которое вам когда-то присвоила система, и вы не способны выйти за его пределы, потому что магия — это всего лишь инструмент, а инструмент всегда ограничен тем, кто им пользуется.       Она сделала шаг вперёд, и Джотаро, который всё ещё не пришёл в себя после рассечения и падения, почувствовал, как его тело сковывает древний, животный страх, который невозможно контролировать,. Этот страх рождался не в сознании, а в спинном мозге, в тех отделах нервной системы, которые отвечают за выживание и не подчиняются приказам рассудка.       — Физическая сила, с другой стороны, — продолжала Мария, перекладывая косу из одной руки в другую, — не имеет потолка. Каждый новый день, каждое новое движение, каждая новая битва делают меня сильнее, потому что моё тело помнит всё, через что оно прошло. Оно адаптируется, становится плотнее, быстрее, неуязвимее. Я не жду, пока система подарит мне новый уровень — я беру силу сама, и система лишь подтверждает то, что уже случилось.       В следующее мгновение Мария исчезла из поля зрения Джотаро. Он успел только инстинктивно дёрнуться в сторону, но это движение было бесполезным, потому что она уже стояла рядом с ним, настолько близко, что он чувствовал тепло, исходящее от её тела, и запах озона, который остался после того, как её коса рассекла Фиолетовый луч. Её рука, сжимающая древко косы, замерла в воздухе. Лезвие, всё ещё покрытое серебристым узором, переливающимся в лунном свете, начало медленно заноситься для удара. Это был медленный, почти церемониальный замах, который должен был стать последним, что он увидит в этом мире.       Джотаро посмотрел в её глаза — эти вертикальные зрачки, расширенные тьмой, в которых не было ни ненависти, ни гнева, ни даже того холодного удовлетворения, которое обычно испытывают победители, — и понял с абсолютной, не оставляющей места для сомнений ясностью, что эта атака не оставит от него ничего. Она превратит его в пыль, в первозданную материю, из которой нельзя регенерировать, потому что регенерировать будет нечему.       Коса Марии замерла на мгновение в верхней точке замаха. В этом замирании, в этой короткой паузе, которая длилась не дольше удара сердца, было самое страшное обещание смерти, которое испытывал Джотаро в своей жизни. Дыхание Антимага перехватило, а сердце пропустило удар. Он знал, что следующее движение лезвия превратит его тело в пыль и развеет по ветру то, что осталось от существа, которое ещё минуту назад считало себя вершителем чужих судеб. В этом знании было холодное, абсолютное принятие того факта, что он ошибся, столкнувшись с мощью Марии, которая выходила за пределы его понимания.       В тот миг, когда лезвие косы начало своё смертоносное движение вниз, пространство между Марией и Джотаро разорвал щит, сотканный из чистой тьмы —первозданной, живой черноты, которая поглощала всё вокруг себя, будто сама реальность проваливалась в неё, не находя сил сопротивляться. Этот щит не был рассчитан на то, чтобы полностью заблокировать атаку Алой Миккири, и он не справился с этой задачей: лезвие косы прошло сквозь него, разорвав тьму на части с поразительной лёгкостью. Казалось, что разница между Фиолетовым Джотаро и этой защиты не было… по крайней мере, для удара Марии. Благо, того крошечного мгновения, на которое щит задержал удар, оказалось достаточно, чтобы чья-то рука схватила Джотаро за шиворот и рванула его назад, вырывая из-под самой смерти.       Джотаро, всё ещё не до конца осознавший, что произошло, почувствовал, как его тело пролетает несколько метров и приземляется на каменный выступ, где уже стоял тот, кто только что спас ему жизнь. Сяо Жань, чьё лицо было бледнее обычного, а глаза горели странной, лихорадочной энергией, держал в вытянутой руке остатки того самого щита из тьмы, который уже растворялся в воздухе, не оставляя после себя ничего, кроме воспоминания о том, как он на мгновение задержал удар существа, стоящего на пороге силы Баронов.       Сяо Жань смотрел на Марию, и его глаза были наполнены тяжёлым, мрачным узнаванием. Он вновь встретился с ней лицом к лицу… Девушка? Миккири? Существо? Нет, ни одно из эти определений не могло в полной мере описать Марию. Именно эта алая мышь с косой в руках стала тем камнем преткновения, о который разбились его самые тщательно выстроенные схемы, и именно из-за неё Гнездо Древнего, которое он рассчитывал покорить или уничтожить, продолжало стоять. Его же очевидная победа превратилась в заточение в темниц.       Сяо Жань не мог назвать Марию никак иначе, кроме как Бедствие — не в том пафосном, театральном смысле, который вкладывают в это слово поэты и сказители, а в самом прямом, самом пугающем значении: она была тем бедствием, которое обрушилось на его жизнь и перечеркнуло всё, что он строил.       Благо, Лилия, которая освободила его из заточения в темнице Баронов несколько недель назад, оказалась достаточно дальновидной, чтобы отправить своих людей на поиски того, кто мог бы спасти её верного слугу в случае, если операция в Гнезде пойдёт не по плану. Сяо Жань не знал, сколько ещё ему пришлось бы ждать, если бы не этот спасательный круг — возможно, часы, возможно, дни. В любом случае каждый лишний миг, проведённый в этом проклятом месте, увеличивал риск того, что Бароны, проснувшись от своей вековой спячки, придумают что-то такое, что навсегда лишит его возможности когда-либо покинуть их владения.       Сейчас, стоя на каменном выступе и глядя на Марию, которая, казалось, не собиралась немедленно продолжать атаку, Сяо Жань понимал, что перед ним находится, пожалуй, главный враг из всех, что у него когда-либо были. Никто, включая Микки, Сакуру и других Претендентов, которые попадались на его пути, не представляли такую опасность, как эта Миккири с косой и крестиком на шее.       Мария широко оскалилась, демонстрируя торжество хищника, который нашёл достойную добычу после долгих лет скуки. Она медленно опустила косу. Лезвие коснулось камня, высекая сноп искр, которые на мгновение осветили её лицо. В этом освещении Сяо Жань увидел то, что заставило его внутренности сжаться: её глаза горели азартом, но не тем нездоровым, лихорадочным азартом, который бывает у безумцев, а холодным, выверенным интересом мастера, который наконец-то встретил противника, способного составить ему компанию.       — Вот это будет чрезвычайно интересно, — произнесла Мария с явными нотками безумия в поведении. Голос, оскал и морда — всё в Миккири переменилось, буквально крича о том, что она готова стать серьезной.       Вот только… Это продлилось лишь мгновение, после которого она просто остановилась. Её поза расслабилась, коса замерла в опущенной руке, а взгляд, который ещё секунду назад был прикован к Джотаро и Сяо Жаню, стал рассеянным, почти скучающим. Она не атаковала, не готовилась к новому удару и даже не делала попытки приблизиться — она просто стояла на краю скалы и ждала. В этом ожидании было нечто такое, что пугало сильнее любого замаха косой или магического заклинания.       Джотаро не стал испытывать судьбу второй раз. Его рука, всё ещё дрожащая после пережитого ужаса, скользнула за пазуху и извлекла небольшой чёрный камень, покрытый письменами, которые слабо светились в темноте. Это был артефакт переноса, который Лилия вручила ему перед выходом на случай, если операция в Гнезде обернётся катастрофой, и сейчас, когда катастрофа стала реальностью, Джотаро без колебаний активировал его, вливая в камень остатки своей маны. Чёрная воронка разверзлась перед ним, пахнущая серой. Схватив Сяо Жаня за плечо, он шагнул в неё, утягивая Скульптора за собой.       Воронка схлопнулась за их спинами с тихим, почти ласковым шелестом, и в следующее мгновение они уже стояли в главном зале логова Лилии, где магические светильники мерцали ровным, ничем не возмущённым светом, а воздух пах сыростью и той особенной, кладбищенской свежестью, которая сопровождает всё, что принадлежит повелительнице нежити.       Мария, оставшись одна на скалистом выступе, провожала взглядом то место, где только что исчезла чёрная воронка. В её глазах не было разочарования. Она развернулась и, не торопясь, зашагала обратно к Гнезду Древнего, ступая босыми ногами по острым камням так, будто они были мягким ковром. Её коса, которую она перекинула через плечо, мерно покачивалась в такт шагам. Всем своим видом Миккири демонстрировала спокойную, размеренную уверенность, которая отличает человека, выполнившего свою работу и возвращающегося домой.       У неё были простые указания от Рене Нуара, и она следовала им без вопросов, потому что за годы жизни вместе с ним усвоила одну простую истину: когда этот дроу с его ленивой улыбкой и вечно сонными глазами говорит что-то сделать, лучше сделать это без лишних разговоров. Рене сказал: «Если Скульптор вырвется на свободу, его ни в коем случае нельзя останавливать». Он не объяснял почему, не вдавался в подробности, не рисовал схемы и не строил прогнозов — он просто произнёс эту фразу своим обычным, будничным тоном, и Мария приняла её как руководство к действию, потому что доверяла его разуму больше, чем любому другому.       Он также сказал: «Ты должна защищать город любой ценой». Эта фраза была для неё даже важнее первой, потому что Гнездо Древнего, пусть и не являлось для неё домом сейчас, однако это могло измениться, ибо Рене занял должность управляющего в нем. Да, это было временно, и, когда найдут замену, Рене придется покинуть свой пост, однако, пока, было непонятно, когда появится замена, поэтому Мария начинала обживаться на старом месте.       Именно поэтому она выкинула Джотаро за пределы Гнезда, именно поэтому не стала преследовать его и Скульптора, когда они исчезли в чёрной воронке, и именно поэтому сейчас, когда битва была окончена, она просто шла обратно, чувствуя, как ночной ветер играет с её шерстью, а луна освещает путь.       Она оставила за спиной рассечённый горизонт и две дымящиеся воронки, оставшиеся после того, как её коса разорвала Фиолетовый луч на две части. Она оставила там же и те куски скал, которые были срезаны её атакой и теперь медленно падали в пропасть, поднимая облака пыли и каменной крошки. Но всё это было лишь деталями, побочными эффектами той силы, которую она выпустила на волю, и Мария не обращала на них внимания, потому что её ждал дом, её ждал Рене, и её ждал разговор о том, что случилось этой ночью.       Гнездо Древнего встречало её тишиной и тем особенным покоем, который бывает только в местах, которые видели столько битв, что перестали бояться новых. Мария улыбнулась — широкой, полной оскала улыбкой, которая появлялась на её лице только тогда, когда она была по-настоящему счастлива, — и ускорила шаг, потому что внутри, в лаборатории, её ждал Аркада, который, наверное, уже успел наложить в штаны от страха, и Рене, который, наверное, уже пил чай и ждал её с отчётом.       Война только начиналась, но сегодня, в эту ночь, Гнездо Древнего устояло, и этого было достаточно.