Глава 25

      Очнулся я от того, что кто-то невидимый, но очень настойчивый, водил наждачной бумагой по внутренней стороне моего черепа, и делал это с таким усердием, будто готовился к экзамену по шлифовке костей. Голова раскалывалась на несколько независимых друг от друга осколков, каждый из которых жил своей жизнью и требовал к себе отдельного внимания, а язык во рту напоминал кусок старого войлока, который кто-то засунул туда для просушки и забыл про него на неделю.       Я лежал на чём-то жёстком, но при этом удивительно колючем. Потребовалось несколько секунд, чтобы мои глаза, отказывавшиеся фокусироваться на чём-либо более сложном, чем расплывчатые пятна света, соизволили сообщить мозгу, что подо мной были какие-то старые, грязные тряпки, пропахшие чем-то кислым и неуловимо знакомым, будто кто-то пролил на них прокисшее вино и оставил сохнуть на пару месяцев.       Вокруг царил полумрак, а источником света служила щель под дверью, через которую пробивался тусклый, желтоватый свет, похожий на тот, что дают дешёвые магические светильники в тавернах, где тебе сначала улыбаются, а потом обчищают карманы, пока ты любуешься на улыбку.       Я приподнял голову, и этот простой, казалось бы, жест вызвал такую волну тошноты и головокружения, что я едва не рухнул обратно, прикусив себе язык в последний момент.       Где я? Что я здесь делаю? И, самое главное, каким образом моя голова умудрилась настолько сильно поссориться с моим телом, что они теперь отказывались работать в одной упряжке?       Ответы начали приходить постепенно, словно нехотя, будто моя память была старой, заржавевшей дверью, которую приходилось открывать с боем. Каждое воспоминание давалось с трудом, оставляя за собой неприятный скрип в голове.       Косяк из лунной полыни.       Ох, это меня вставило от той самокрутки, которую я скрутил из салфетки и листьев, найденных в салате, когда сидел в той проклятой комнате под присмотром двух костлявых идиотов?       Я зажмурился, пытаясь нашарить в памяти хоть что-то после того момента, как серебристый дым заполнил мои лёгкие, а мир начал распадаться на цветные лоскуты, которые танцевали вокруг меня в каком-то безумном, не поддающемся описанию ритме. Но там была только чёрная и абсолютная пустота, словно я провалился в колодец и летел вниз бесконечно долго, не касаясь стенок и не понимая, есть ли у этого падения дно.       Я не помнил, как прошёл мимо скелетов, которые должны были охранять выход, не помнил, как выбрался из логова Лилии, не помнил, как шёл по коридорам, которые, наверное, тянулись на многие километры под землёй. Не помнил, как добрался до этого места — какой-то комнаты с тряпками вместо кровати и дверью, за которой мерцал тусклый свет.       Честно говоря, единственное, что я помнил смутно, но удивительно отчётливо — это чьи-то губы на своей щеке и запах, знакомый до боли, до спазма в горле, запах Лилии, смешанный с чем-то ещё, чего я не мог определить.       Я отогнал эту мысль, потому что она вела в такие дебри, в которых моя и без того растрёпанная психика могла застрять надолго, и с трудом поднялся на ноги. Каждый мускул в теле протестовал против этого решения, выдвигая аргументы, которые казались мне совершенно неубедительными.       Мои лапы дрожали, когда я опёрся ими о стену, чтобы не упасть. Я сделал первый шаг по направлению к двери, которая маячила в паре метров от меня.       Я подошёл к двери, взялся за холодную металлическую ручку, и на мгновение замер, потому что интуиция, которая за годы жизни в этом мире редко меня подводила, завопила так громко, что заглушила даже боль в голове. Она кричала, что за этой дверью нет ничего хорошего, что я делаю ошибку, что лучше остаться здесь, на этих вонючих тряпках, и притвориться, что меня вообще не существует.       Но я всё равно открыл дверь, потому что сидеть в неведении было выше моих сил, даже когда эти силы были на исходе.       За дверью оказался коридор — тёмный, узкий, с низким потолком, который давил на психику сильнее, чем любой допрос, потому что казалось, будто стены вот-вот сомкнутся и раздавят тебя, как букашку, и никто даже не заметит пропажи. Свет здесь был ещё тусклее, чем в комнате, и исходил от редких факелов, развешанных на стенах с таким интервалом, будто тот, кто их вешал, экономил каждый сантиметр верёвки.       По моей спине пробежали мурашки — глубокие, древние, которые появляются, когда ты понимаешь, что находишься на чужой территории, которое не принадлежит тебе и никогда не будет принадлежать, и что каждый твой шаг здесь — это вторжение, за которое рано или поздно придётся платить.       И в этот момент, когда я стоял на пороге, вцепившись в дверной косяк, как утопающий в спасательный круг, меня посетила мысль, от которой кровь застыла в жилах, превратившись в густой, почти не текучий кисель.       Я не сбежал.       Все эти усилия, вся эта импровизированная алхимия, этот дурацкий косяк, который отправил меня в нирвану на несколько часов, — всё это было напрасно, потому что я всё ещё находился во владениях Лилии, в её логове, под присмотром её стражи. Просто меня переместили в другую комнату, или я сам добрался в своём безумном, подпитанном галлюциногенами трансе.       Я хотел закрыть дверь, вернуться обратно на тряпки и сделать вид, что ничего не случилось, но в этот самый момент из глубины коридора донёсся звук, который заставил меня замереть на месте, даже не дыша.       Мерные, тяжёлые шаги, от которых, казалось, вибрировал пол под ногами, донеслись до моих ушей. Эта вибрация передавалась моему позвоночнику, заставляя зубы мелко стучать друг о друга. Кто-то очень большой, шёл по направлению ко мне, явно не скрываясь.       Я не стал дожидаться, пока этот кто-то появится в поле зрения, а тихо, стараясь не скрипеть половицами, которые, к счастью, оказались каменными и не издавали ни звука, закрыл дверь и на ватных ногах побрёл обратно к своему ложу из тряпок.       Я закрыл глаза, расслабил мышцы лица, насколько это вообще было возможно в моём состоянии, и попытался изобразить спящего мыша, которому снятся сладкие сны о сыре и уютной норке, в которой нет ни одной Лилии, ни одного скелета и ни одного проклятого браслета на запястье.       Дыхание я старался сделать ровным и глубоким, хотя внутри всё колотилось в каком-то бешеном, неистовом ритме, который, казалось, мог разбудить не только того, кто стоял за дверью, но и всех мертвецов в радиусе километра.       Дверь открылась с глухим, тяжёлым скрипом, который говорил о том, что петли на этой двери давно не видели смазки, а может быть, и не видели её никогда, потому что тот, кто вешал эту дверь, рассчитывал на то, что открывать её будут редко и только в самых крайних случаях.       Я почувствовал, как в комнату вошёл кто-то огромный — это ощущалось не столько звуками, сколько давлением воздуха, которое изменилось, когда массивное тело заполнило собой дверной проём, вытеснив из комнаты часть того убогого тепла, которое в ней было.       Запах, который донёсся до меня, был тяжёлым, звериным, с примесью старой шерсти, пота и чего-то ещё, что я не мог определить, но что вызывало у меня непреодолимое желание чихнуть и одновременно сжаться в комок, надеясь, что меня не заметят.       — Я чувствую твой страх, мышь, — раздался низкий, рычащий голос. От этого звука, казалось, завибрировали стены. — Неужели мне показалось, и ты на самом деле спал?       Я продолжал лежать с закрытыми глазами, надеясь на чудо, но чудо, как назло, не приходило. Через секунду я почувствовал, как огромная, тяжёлая лапа, с когтями, которые, наверное, могли бы вспороть мне брюхо одним движением, опустилась на моё плечо и с силой встряхнула меня, отбрасывая в сторону от моего импровизированного лежбища.       Я врезался в стену, и от удара из моей груди вырвался не то стон, не то хрип, в котором смешались боль, возмущение.       Медведь был огромен — даже по меркам этого мира, где размеры часто имели значение, он казался просто невероятным, почти гротескным в своей массивности. Его шерсть, тёмно-коричневая, почти чёрная, лоснилась в тусклом свете, а глаза — маленькие, глубоко посаженные, с вертикальными зрачками, которые расширились, когда он посмотрел на меня, — не выражали ровным счётом ничего, кроме скепсиса и лёгкого раздражения.       — Я… я спал, — выдавил я из себя голосом, который, как мне казалось, звучал на удивление убедительно, хотя на самом деле, наверное, походил на писк перепуганного котёнка. — Честное слово, спал. Вы что-то перепутали.       Медведь наклонил голову — движение, которое у человека выглядело бы вопросительным, а у него приобрело какой-то пугающий, почти угрожающий оттенок, потому что шея у него была невероятной толщины.       — Ты дышишь, как загнанный заяц, мышь, — произнёс он. В его голосе проскользнула нотка, которую я не смог идентифицировать сразу, но потом понял — это было что-то вроде снисходительного веселья, когда большой и сильный зверь наблюдает за тем, как мелкая добыча пытается его обмануть, и ему это кажется забавным, но ненадолго. — И сердце твоё колотится так, что я слышу его с порога. Не надо врать тому, кто может раздавить тебя одной лапой, не напрягаясь.       Я открыл рот, чтобы возразить, но потом закрыл его, потому что возражать было нечего — он был прав, и эта правота, подкреплённая размерами и явной готовностью применить силу, делала любые мои оправдания не просто бесполезными, а смешными.       Медведь выпрямился, и я заметил, что в дверях ему пришлось слегка нагнуться, чтобы не задеть головой притолоку. Эта деталь почему-то впечатлила меня даже больше, чем его когти или голос.       — Вставай, — приказал он, явно не собираясь давать мне выбора. — Парни тебя ждут. Не заставляй их нервничать, потому что если они начнут нервничать, я начну нервничать, а если я начну нервничать, то… — он посмотрел на меня, взглядом передав незаконченную мысль.       Я не стал спорить, потому что у меня была богатая практика общения с теми, кто сильнее меня. Я давно усвоил одно простое правило: когда тебе приказывает существо, которое может превратить тебя в фарш одним неосторожным движением, лучше просто сделать то, что тебе говорят, и задавать вопросы потом, если, конечно, потом наступит.       Я поднялся на ноги, чувствуя, как дрожат колени, и посмотрел на медведя, который, казалось, изучал меня с профессиональным интересом, оценивая, насколько я опасен и стоит ли вообще воспринимать меня всерьёз.       Судя по выражению его морды, мои шансы на то, чтобы быть воспринятым всерьёз, стремились к нулю, и этот нуль даже не пытался делать вид, что он положительное число.       — Иди за мной, — бросил медведь и развернулся, не дожидаясь моего ответа, потому что ответ был очевиден.       Мы шли по коридору. С каждым шагом паника, которая ещё минуту назад сжимала мою грудь стальными тисками, постепенно отпускала, уступая место какой-то странной, почти болезненной обречённости. В конце концов, если бы этот огромный медведь хотел меня убить, он мог бы сделать это ещё в той комнате, не тратя время на хождение по коридорам и пустые разговоры. А раз он тащил меня куда-то живым и, насколько можно было судить, относительно невредимым, значит, у него или у тех, кто меня ждал, имелись на то свои причины.       Я выровнял дыхание, насколько это вообще было возможно с моими колотящимся сердцем, и заставил себя успокоиться, потому что дрожащая жертва, которая боится собственной тени, вызывает либо презрение, либо желание прикончить её просто чтобы не мельтешила перед глазами, а ни того, ни другого в моём положении не требовалось.       Медведь шёл впереди. Его массивная спина мерно покачивалась в такт шагам. Я, сам не знаю зачем, поднял глаза, чтобы посмотреть на системную табличку, которая висела над ним, как у любого обитателя этого мира. Я ожидал увидеть какие-нибудь внушительные цифры, потому что существо, способное одним своим видом внушать такой животный страх, по идее должно было иметь соответствующий уровень и ранги, но то, что я увидел, заставило мой правый глаз нервно дёрнуться, а бровь поползти вверх.              [Слащавый, гризли, 17 уровень]              Всего лишь семнадцатый… Этот огромный, пугающий, способный раздавить меня одной лапой медведь был на семнадцатом уровне, в то время как я находился на сорок девятом уровне. На фоне этого медвежий показатель выглядел смешным, почти жалким. Вот только ничего поделать с ним я не мог.       Внутри меня закипела горькая, едкая злость, направленная не на Слащавого, а на ту проклятую железку, которая до сих пор покоилась на моём запястье. Браслет раба, который Лилия защёлкнула на моей лапе, продолжал свою чёрную работу, подавляя более девяноста процентов моих характеристик, превращая меня из существа, способного одним ударом отправить этого медведя в нокаут, в жалкую тень, которую мог обидеть даже такой, по сути, рядовой противник.       Я сжал свободную лапу в кулак, чувствуя, как когти впиваются в кожу, и заставил себя выдохнуть, выпуская злость вместе с воздухом. Бесполезно злиться на то, что ты не можешь изменить прямо сейчас, тем более когда это отвлекает от наблюдения за окружающей обстановкой и поиска возможностей для побега, которые, надо признать, пока не просматривались даже на горизонте.       Мы свернули в очередной раз, и коридор начал расширяться, потолок подниматься, а факелов на стенах становилось всё больше, так что мрачное, давящее ощущение постепенно сменялось чем-то более просторным, хотя и не менее чужеродным. Я чувствовал запахи — много разных запахов, среди которых доминировал тот самый звериный дух, который исходил от Слащавого, но теперь к нему примешивались оттенки еды, дыма и чего-то ещё, что я мысленно окрестил «медвежьим общежитием».       Наконец мы вышли в большой зал, который, судя по всему, служил чем-то вроде общей гостиной или столовой. Здесь было светлее, чем в коридоре, и я смог, наконец, рассмотреть своего провожатого во всех деталях — тёмно-коричневая, почти чёрная шерсть, массивные плечи, короткая шея и маленькие, но внимательные глаза, которые сейчас смотрели на меня без той угрозы, что была в коридоре, а скорее с любопытством.       Но главное, что заставило меня замереть на пороге, было даже не помещение, а те, кто в нём находился.       В зале сидели медведи. Их была целая дюжина, а может, и больше — здоровенные, лохматые, с шерстью разных оттенков от почти чёрного до светло-бурого. Все они, как один, повернули головы в мою сторону, когда я переступил порог.       Я приготовился к худшему — к тому, что сейчас меня начнут допрашивать, трясти, угрожать или, что ещё хуже, просто растерзают за то, что я посмел вторгнуться на их территорию. В конце концов, я был чужаком, мышью среди медведей, и в нормальной ситуации это заканчивалось бы плохо для мыши.       Но вместо этого случилось нечто, что я никак не ожидал.       Медведи, увидев меня, начали подниматься со своих мест с такой поспешностью, будто перед ними стоял не оборванный, обкуренный и обессиленный мышонок с браслетом раба на руке, а какой-то важный гость, прибывший с официальным визитом. Самый крупный из них, с седой мордой и шрамом через весь нос, сделал шаг вперёд и, к моему полному изумлению, склонил голову в жесте, который трудно было назвать иначе, чем уважительным поклоном.       — Микки, — произнёс он. Его низкий и раскатистый голос звучал при этом так тепло, что у меня внутри что-то ёкнуло. — Мы думали, что никогда тебя не увидим. Слащавый говорил, что в коридоре запах знакомый, но мы не смели надеяться.       Я стоял, хлопая глазами, и не мог выдавить из себя ни слова, потому что происходящее никак не укладывалось в моей голове. Медведи, которые должны были быть стражами Лилии или, на худой конец, просто агрессивными монстрами, встретили меня так, будто я был их старым другом, которого они не видели много лет и по которому искренне скучали.       — Вы… вы кто? — наконец выдавил я, чувствуя, как мой голос звучит хрипло и неуверенно. Это было совсем не удивительно после того, через что я прошёл за последние несколько часов.       Седой медведь тяжело вздохнул с каким-то надрывом, который бывает у старых существ, переживших много потерь, и посмотрел на меня с выражением, в котором смешались грусть и нежность.       — Мы — логово Медведей, — каждое его слово падало в тишину зала с той весомостью, с какой падают камни в спокойную воду. — Нашим вожаком когда-то был Бурый. Ты помнишь Бурого, Микки? Он всегда говорил о тебе с таким уважением, что мы считали тебя почти легендой.       Бурый… это имя ударило меня в солнечное сплетение с такой силой, что я на мгновение забыл, как дышать, и мир вокруг меня поплыл от нахлынувших воспоминаний, которые я похоронил так глубоко, что почти поверил, будто они исчезли навсегда.       Я вспомнил тот день, когда Гришка попросил меня об одолжении. Бурый достиг девятнадцатого уровня, а значит, он должен покинуть Песочницу и отправиться в Нейтральные Земли, где обитали существа двадцатого уровня и выше.       Правила были просты и суровы: если ты поднялся выше двадцатого уровня, ты не имел права оставаться в Песочнице, потому что твоя сила нарушала хрупкий баланс этого места, предназначенного для новичков и слабых. Бурый же был только на девятнадцатом, но Гришка хотел подготовиться заранее, отправив Бурого по безопасному пути, чтобы тот не сгинул в тех землях, где даже двадцатый уровень был лишь началом, а не гарантией выживания.       Гришка попросил меня сопроводить Бурого до Нейтральных Земель, и я согласился, потому что отказать Гришке в такой простой просьбе было выше моих сил, да и сам Бурый являлся приятным собеседником — неглупым, спокойным, без той звериной агрессии, которая часто встречалась среди его сородичей.       Вместе мы прошли через Перекресток, зачистили Эпический Данж и даже сразились с Вероникой… Эх, прекрасное было приключение.       Мы спокойно пересекли границу и ступили на Нейтральные Земли, а потом… потом началась битва Претендентов.       И вначале все было даже неплохо. Ну, стал я Претендентом и стал. Что такого? Вот только другие Претенденты так не думали…       Нам устроили засаду и ударили очень жестко. Группа опытных игроков, каждый из которых имел около 29-го уровня, чуть не превратила нас в фарш. Спасли нас тогда наши способности, однако Бурый, в отличие от меня и Сакуры не обладал выдающейся силой… Пуля снайпера разорвала ему голову, не оставив и шанса на выживание.       И вот теперь я стоял в логове Медведей, перед теми, кто считал Бурого своим вожаком, и слушал их тёплые, радушные слова, которые жгли меня сильнее любого огня, потому что я знал то, чего они, возможно, не знали — я был там, я мог сделать что-то, я мог предотвратить эту смерть, если бы был быстрее, если бы сильнее…       Я опустил голову, чувствуя, как к горлу подступает ком, и заставил себя сделать шаг вперёд, в центр зала, где медведи смотрели на меня с надеждой и теплом, которых я не заслуживал.       — Простите меня, — произнёс я. Голос дрогнул на первом же слове, но я продолжил, потому что остановиться сейчас означало бы снова сбежать от правды, от которой я бегал все эти годы. — Я не смог защитить Бурого. Он был хорошим… он был настоящим другом, а я… я не успел, я не смог, я подвёл его и подвёл вас.       Тишина, воцарившаяся в зале, была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом, и я стоял под взглядами десятка медведей, чувствуя себя последним ничтожеством, которое не имеет права на их прощение.       Седой медведь медленно подошёл ко мне, и я поднял голову, готовый к любому удару — физическому или словесному, потому что знал, что заслужил и то и другое. Но вместо этого он положил свою огромную лапу мне на плечо — осторожно, почти невесомо, будто боялся причинить боль, и посмотрел мне прямо в глаза.       — Бурый знал, на что шёл, — заявил он твёрдым голосом. — Он всегда говорил, что если суждено погибнуть, то лучше погибнуть в битве, чем сгинуть от старости в какой-нибудь норе. Ты не виноват, Микки. Никто не виноват. Просто так случилось, и мы не держим на тебя зла. Бурый любил тебя, и мы любим тебя, потому что ты был его другом.       Я не знал, что ответить. Слова застревали в горле, превращаясь в комки, которые невозможно было проглотить, и единственное, что я мог сделать — это просто стоять и кивать, чувствуя, как по моей щеке скатывается что-то влажное, чему не положено было появляться на морде у такого опытного и видавшего виды мыша, как я.       Медведи один за другим подходили ко мне, и каждый произносил что-то тёплое, что-то такое, что должно было меня утешить, но вместо этого лишь сильнее разбередило старую, незаживающую рану, о существовании которой я почти забыл. Они рассказывали о Бурым, о том, каким он был, о том, как он смеялся…       Я слушал и улыбался, хотя внутри всё переворачивалось от боли и стыда, потому что я не был героем, которым они меня считали. Я был просто Микки, который когда-то помог другу своего друга, а потом…       Но я ничего не сказал им об этом, потому что не имел права разрушать их память о Бурым своими никчёмными оправданиями. Вместо этого я просто стоял в кругу медведей, которые приняли меня как родного, и клялся себе, что если у меня когда-нибудь появится шанс исправить хотя бы часть того, что я натворил, я воспользуюсь им, не раздумывая ни секунды.       Даже если для этого придётся снова столкнуться с Лилией.