Глава 28

      В кабинете Рене Нуара царил полумрак, который создавали магические светильники с приглушенной яркостью. Их янтарное свечение едва достигало стен, оставляя углы комнаты в бархатистой темноте, где танцевали тени от каждой небольшой детали интерьера. Тяжёлые шторы на окнах были задернуты, и никто снаружи не мог бы увидеть даже силуэтов тех, кто находился внутри, а массивная дубовая дверь, которую Аркада лично зачаровал на звукоизоляцию после того неприятного инцидента с подслушиванием, была заперта на два оборота ключа, что покоился сейчас в кармане самого управляющего.       Рене сидел в своём рабочем кресле. Это было широкое, обитое тёмно-зелёной кожей кресло с высокой спинкой, на которой когда-то красовался герб Гнезда Древнего, но теперь остались лишь едва заметные очертания, стёртые временем и многочисленными перетяжками обивки. На коленях у дроу, свернувшись с какой-то грациозной небрежностью, на которую способны разве что кошки и некоторые особо опасные хищники, сидела Мария. Её алая шерсть переливалась в тусклом свете светильников, отбрасывая на лицо Рене тёплые, рыжеватые блики.       Их губы встретились за мгновение до того, как сознание успело зафиксировать сам факт движения. Поцелуй вышел страстным, почти жадным, отдавая привкусом долгой разлуки, которая длилась всего несколько дней, но растянулась в восприятии каждого из них в бесконечность, наполненную боями, кровью и мёртвыми, которых приходилось хоронить. Ладонь Рене скользнула по её спине, пальцы утонули в густой шерсти, и Мария, откликнувшись на это движение, прижалась к нему всем телом, будто пыталась убедиться, что он настоящий.       Когда поцелуй разорвался, ибо что дышать всё-таки приходилось время от времени, даже таким бессмертным тварям, как они, Рене уткнулся носом в её шерсть, где шея переходила в плечо, и закрыл глаза от того почти болезненного блаженства, которое разливалось по его телу с каждым вдохом, наполненным её запахом. Этот запах — смесь озона, старой крови и чего-то неуловимо родного, что невозможно описать словами, но можно узнать из тысячи других, — действовал на него лучше любого успокоительного зелья, которое когда-либо варили алхимики Гнезда.       — Как ты себя чувствуешь? — спросила Мария мягким, почти нежным голосом, обладающим интимной интонацией, которую Рене слышал только тогда, когда они оставались вдвоём и она могла позволить себе сбросить маску безумного берсерка, пугающего всю округу.       Она провела когтистой лапой по его щеке — осторожно, едва касаясь, чтобы не поцарапать, хотя он никогда не жаловался на царапины и даже находил в них какую-то свою, извращённую прелесть.       Рене поднял голову. Его глаза, в которых отражался свет магических светильников, заблестели хитрым, почти мальчишеским огнём, который никак не вязался с его статусом временного управляющего Гнездом Древнего.       — Чувствую себя прекрасно, особенно сейчас, когда ты рядом, — ответил он. Его губы изогнулись в ленивой, чуть насмешливой улыбке, проступающей на лице всякий раз, когда он хотел сказать что-то неудобное, но делал это с такой грацией, что обижаться было невозможно. — Вот только из-за постоянной бумажной волокиты, которой меня наградил Аркада, мы почти не можем побыть наедине. Этот старый интриган, кажется, специально подсовывает мне самые объёмные отчёты каждый раз, когда замечает, что у меня появляется свободная минута.       Мария тихо рассмеялась — низким, вибрирующим звуком, который больше напоминал рычание довольного хищника, чем обычный смех. В этом звуке было столько жизни, что Рене на мгновение забыл о всех проблемах, нависших над Гнездом.       — Знаешь, — произнесла она. Её вертикальные зрачки расширились, став почти круглыми, что случалось с ней только в моменты настоящего возбуждения. Или когда она смотрела на него с тем особым выражением, которое он не решался называть любовью, потому что это слово казалось слишком маленьким для того, что между ними происходило, — я не против встать между тобой и этой чертовой макулатурой, если потребуется. Прямо здесь, и прямо сейчас.       Она слегка качнула бёдрами, и Рене почувствовал, как её пушистый и тёплый хвост обвился вокруг его запястья, притягивая руку ближе, к тому месту, где её шерсть становилась особенно мягкой. В её взгляде читалось откровенное, неприкрытое желание, что у любого другого на его месте перехватило бы дыхание, а кровь вскипела бы мгновенно, но Рене был не любым другим, и он слишком хорошо знал свою жену, чтобы поддаться первому порыву, каким бы сильным он ни был.       Он понял по её глазам, по тому, как она слегка наклонила голову, обнажая шею, по тому, как её когти впились в ткань его рубашки на плечах — вот она прям не прочь, чтобы её разложили прямо на столе с бумажками и удовлетворили. И, честно говоря, желание сделать это сейчас, не откладывая ни на секунду, захлестнуло его с такой силой, что пришлось приложить немалое усилие, чтобы не сорваться.       Рене тяжело вздохнул и, мягко, но настойчиво отстранился, отодвигая её от себя на расстояние, достаточное для того, чтобы видеть всё её лицо, но не достаточное для того, чтобы продолжать то, к чему они оба были готовы.       Мария замерла. В её глазах, ещё секунду назад полных страсти, промелькнуло что-то, похожее на тревогу, смешанную с лёгкой обидой, которую она, впрочем, не стала высказывать вслух, потому что знала — Рене не стал бы останавливаться без серьёзной причины.       — Что не так? — спросила она спокойным, выверенным голосом, каким она обычно разговаривала перед боем или во время допроса пленных.       Рене провёл рукой по лицу, массируя переносицу. Этот человечески жест, демонстрирующий усталость, сказал Марии больше, чем любые слова.       — Ситуация слишком странная, — ответил он, искоренив из голоса всю игривость, и оставив только холодную, расчётливую серьёзность, которая отличала его от большинства обитателей Гнезда. — Нам нужно продержаться каких-то пару месяцев до прибытия Баронов, которые уж как-нибудь подавят армию мертвых и Лилию. Два месяца, Мария — это смешной срок, учитывая те условия, которые нам обеспечили здесь. Но…       Он замолчал, подбирая слова. Мария терпеливо ждала, не перебивая. Она прекрасно знала — если Рене говорит, значит, он уже прокрутил ситуацию со всех сторон и пришёл к выводу, который его самого не устраивает, но отрицать его бессмысленно.       — Я не понимаю, как вообще можно взять эту крепость, — наконец произнёс он, выражая в голосе свое искреннее недоумение, которое не так часто вообще появлялось у него за последние годы. — После того как за усиление обороны взялся сам Аркада, защищённость Гнезда вышла на совершенно иной уровень. Этот старый перфекционист лично проверил каждую руну на стенах, каждое заклинание и ловушку. Он перестроил систему магической защиты так, что теперь даже я, имея полный доступ, не смог бы найти в ней слабое место без нескольких недель кропотливой работы.       Он поднялся с кресла, и Мария, неохотно отпустив его, соскользнула на пол. Она осталась стоять рядом, касаясь плечом его руки.       — Даже несмотря на то, что Лилия похитила броню высочайшего класса и вызволила Скульптора из нашей темницы, это вообще никак не влияет на ситуацию, — продолжил Рене, расхаживая по кабинету. Его шаги были бесшумными — дроу умели двигаться тише теней, даже когда не пытались скрываться. — Броня — это просто железо, пусть и очень хорошее железо. Скульптор — это всего лишь один маг, пусть и опасный. Но Гнездо Древнего строилось веками. Его стены пережили осады, которые сметали целые королевства. И сейчас, когда Аркада довёл защиту до совершенства, взять эту крепость можно только одним способом.       Он остановился напротив неё и посмотрел прямо в глаза.       — Нужен монстр уровнем не ниже сто пятидесятого, а в идеале — двухсотого и выше. Только такая тварь сможет пробить нашу защиту в лоб, не обращая внимания на руны, ловушки и магические барьеры. Но такую тварь невозможно создать из пустоты, просто пожертвовав всеми существами Песочницы. Это не алхимия, где ты берёшь сто единиц одного ингредиента и получаешь нужный результат. Сила такого уровня либо рождается годами тренировок и битв, либо даруется свыше — Богами или теми, кто стоит на их уровне, но никто из Высших Сущностей не сделает такое за бесплатно.       Мария внимательно слушала. Её хвост перестал двигаться, замерев, как у кошки, которая заметила добычу и готовится к прыжку.       — И что ты думаешь? — спросила она.       Рене вздохнул и вернулся к креслу, но садиться не стал, просто оперевшись рукой о его высокую спинку.       — Сначала я подумал, что у нас затесался предатель внутри крепости, — признался он. — Кто-то, кто откроет ворота изнутри или отключит защиту в самый ответственный момент. Это было бы логично. Лилия не дура, она понимает, что лобовая атака на Гнездо в его нынешнем состоянии обречена на провал. Значит, она попытается нанести удар изнутри. И я, конечно же, подумал на тех личностей, которых можно шантажировать — у кого есть родные, которые могут пострадать, или секреты, которые можно использовать против них.       Он замолчал на мгновение, и Мария, которая за годы жизни с ним научилась читать его мысли по микровыражениям лица, поняла, что сейчас последует нечто важное.       — Первой под подозрение угодила Сакура, — сказал Рене, просто констатируя факт. — Она новенькая в Гнезде. У неё есть Микки, который сейчас неизвестно где, и её эмоциональное состояние после гибели Гришки оставляет желать лучшего. Если бы кто-то из наших стал уязвим для вербовки, то это была бы она.       Он повернулся к Марии, и его губы изогнулись в лёгкой, едва заметной улыбке.       — Вот только из разговора с этой вампиршей мне стало ясно, что она вообще не собирается идти на встречу Лилии. Про торги, сделки или попытки поиска выгоды можно забыть в её случае. Она хочет одного — уничтожить ту, кто убил её друга. И, стоит признать, в этом желании она так же опасна, как и любой монстр двухсотого уровня, потому что у неё нет тормозов и нет границ, которые она не готова переступить.       Мария кивнула, а в её глазах промелькнуло что-то похожее на уважение.       — Эта вампирша мне нравится, — искренне ответила Мария. — В ней есть стержень, который не получится сломать просто так.       — Вот именно, — подтвердил Рене. — Поэтому, если предатель и есть, то это кто-то другой. Но кто? И зачем? Я перебрал всех, кто имеет доступ к ключевым элементам обороны, и не нашёл ни одного, кто мог бы быть заинтересован в падении Гнезда. Аркада — старый фанатик, он скорее сожжёт себя вместе с крепостью, чем сдаст её врагу. Стража верна до безумия, беженцы слишком напуганы, чтобы плести интриги. А значит…       — А значит, проблема не внутри, — закончила за него Мария.       Рене молча кивнул. Его лицо стало ещё мрачнее.       — Тогда что же задумала Лилия? — спросила Мария, в голосе которой впервые за все время разговора зазвучало беспокойство. — Если у неё нет предателя и она не может взять Гнездо силой, то какой у неё план?       — Я не знаю, — признался Рене. Эти слова дались ему тяжелее, чем любой проигрыш в бою. — И это меня пугает больше всего. Я изучил собранное местными досье на неё, так что я уверен: Лилия — не из тех, кто действует без плана. У неё всегда есть запасной вариант, всегда есть козырь в рукаве. И тот факт, что я не вижу этого козыря, означает только одно — он спрятан очень глубоко, и когда он появится, будет уже поздно что-то менять.       Он подошёл к окну и отодвинул край шторы, вглядываясь в темноту ночного Гнезда. Внизу, во внутреннем дворе, догорали костры, у которых грелись беженцы, а стража менялась на постах с механической чёткостью.       –Единственное, что мы можем делать сейчас, — это ждать и готовиться к худшему, — подытожил он, не оборачиваясь. — Укреплять оборону, тренировать бойцов, следить за каждым подозрительным движением. И надеяться, что Бароны прибудут раньше, чем Лилия нанесёт свой удар.       Мария подошла к нему сзади и обняла, прижимаясь грудью к его спине. Он почувствовал, как её теплое, ровное дыхание щекочет его шею.       — Мы справимся, — спокойно сказала она, не испытывая и капли сомнений. — Мы всегда справлялись.       Рене накрыл её лапу своей рукой и сжал, чувствуя, как напряжение, копившееся в нём последние дни, начинает понемногу отпускать.       — Знаю, — тихо ответил он. — Но от этого не легче.       И в этот самый момент, когда напряжение наконец-то начало отпускать, а тёплая тяжесть её тела за спиной обещала хотя бы несколько минут покоя перед неизбежной бурей, Мария резко дёрнулась. Это было не то плавное движение, с которым она обычно высвобождалась из объятий, а судорожный, почти неконтролируемый рывок, заставивший её когти оставить глубокие борозды на рубашке Рене, прежде чем она отшатнулась назад с такой силой, будто его тело вдруг раскалилось добела.       Рене мгновенно обернулся. Его рука потянулась к ней, собираясь восстановить разорванный контакт, но Мария отступила ещё на шаг, поднимая ладони перед собой в жесте, который не оставлял сомнений: «не подходи».       — Не приближайся, — произнесла она голосом, в котором слышалась едва сдерживаемая паника, смешанная с чем-то ещё, что Рене не мог распознать сразу, потому что никогда прежде не слышал от неё такого тона. — Я чувствую себя ужасно.       Она обхватила себя обеими руками. Её когти, которые ещё секунду назад нежно гладили его щёку, теперь впились в собственную шерсть. На прекрасной коже Марии начала проступать алая, пульсирующая влага. Рене замер, не в силах пошевелиться, потому что его мозг отказывался обрабатывать то, что происходило прямо перед его глазами.       А потом раны открылись.       Они появились мгновенно, словно кто-то невидимый провёл по телу Марии острым, невероятно тонким лезвием, разрезая её шерсть, кожу, мышцы — всё, что составляло её физическую оболочку, превращая её в решето, из которого хлынула кровь. Кровь хлынула плотными, тяжёлыми потоками, которые с шипением ударялись о каменный пол и начали растекаться по нему с пугающей, неестественной быстротой.       Рене сделал шаг вперёд, забыв обо всём на свете, потому что единственное, что имело сейчас значение, — это остановить кровь, закрыть раны и спасти её, но он не успел сделать и второго шага, потому то, что происходило на полу, заставило его замереть на месте.       Кровь собиралась в единую, идеально гладкую поверхность, которая росла с каждым мгновением, заполняя собой всё пространство между Марией и Рене. Эта поверхность блестела в тусклом свете магических светильников, отражая их янтарное свечение с такой чёткостью, будто была отполированным до зеркального блеска металлом. Рене смотрел на это кровавое зеркало, и в глубине его сознания шевелилось какое-то страшное осознание, которое он отказывался принимать, потому что оно означало конец всему, что он знал.       Мария посмотрела на него — сквозь боль, кровь и ужас, который, наверное, раздирал её изнутри, — и в её расширенных глазах, полных агонии, он увидел то, что никогда не хотел бы видеть: прощание.       — Нет, — выдохнул он с мольбой.       Но она уже начала проваливаться.       Её босые ступни, ещё секунду назад твёрдо стоявшие на полу, коснулись кровавой глади, и та приняла её, открывшись под ней, как открывается вода под тем, кто ступает на зыбкую поверхность болота. Мария погружалась медленно, почти грациозно, и в этом ужасающем, противоестественном движении было что-то от её обычной, хищной плавности, что делало происходящее ещё более невыносимым.       Рене рванул вперёд, переступая через границу кровавого зеркала, не думая о том, что будет, если он коснётся этой поверхности, не думая ни о чём, кроме одного — успеть, схватить её за руку, вытащить и не дать уйти туда, откуда нет возврата.       Но Мария, даже находясь на грани между жизнью и тем, что ждало её по ту сторону зеркала, сохранила достаточно сил для того, чтобы остановить его.       Её хвост, который ещё минуту назад нежно обвивался вокруг его запястья, превратился в смертоносное оружие. Удар пришёлся точно в грудь. В нем было достаточно мощи, что Рене, не уступавший в ловкости даже лучшим воинам Гнезда, оторвался от пола и пролетел через всю комнату, прежде чем с глухим, сокрушительным грохотом врезался спиной в массивную дубовую дверь. Звон в ушах, искры перед глазами, острая боль в позвоночнике — всё это смешалось в один сплошной, пульсирующий ком, сквозь который он всё равно пытался разглядеть её и понять, что происходит.       Когда его зрение, затуманенное ударом, начало фокусироваться, он увидел, как кровавое зеркало, уже поглотившее Марию по пояс, начинает стремительно схлопываться, сворачиваясь в точку, из которой оно возникло. Мария всё ещё смотрела на него сквозь красную пелену. В её взгляде царило странное, почти пугающее спокойствие, которое говорило о том, что она приняла то, что с ней происходит, и смирилась с этим.       — Нет! — закричал Рене, вскакивая на ноги, и игнорируя боль в рёбрах, которая простреливала каждое движение. Он бросился к тому месту, где ещё секунду назад было кровавое зеркало, но его руки сомкнулись в пустоте. Портал схлопнулся окончательно, оставив на каменном полу лишь несколько тёмных, быстро высыхающих капель, которые не могли быть свидетельством того, что только что произошло, потому что такого просто не могло случиться.       Он стоял на коленях посреди кабинета, тяжело дыша. Его пальцы царапали холодный камень, пытаясь нащупать хоть что-то — нить, щель, след, — что могло бы указать ему, куда она ушла, как её вернуть, но пол был пуст, и только далёкий, затихающий звук, похожий на звон разбитого стекла, напоминал о том, что ещё мгновение назад здесь была его жена.       Рене поднял голову и посмотрел на дверь, в которую только что врезался. Где-то глубоко, под слоем шока и непонимания, начинало зарождаться холодное, липкое чувство, которое он знал слишком хорошо — чувство потери, которое не с чем сравнить, потому что он никогда не терял того, кого любил больше собственной жизни.       Он медленно поднялся на ноги. Руки дрожали, когда он поправил сбившуюся рубашку. В голове билась одна-единственная мысль, которую он не мог и не хотел прогонять: Лилия. Это не могло быть случайностью, естественным явлением или неизвестной болезнью. Кто-то сделал это с Марией, и у этого «кого-то» было имя, и это имя он будет помнить, пока жив, а потом ещё дольше, если смерть вообще способна стереть такую память.