Глава 2

Лишнее внимание, правда, быстро начало утомлять. После показательной встречи с первой четвёркой местных низовых хищников я решил временно выбраться за пределы поселения, но двигаться не напрямик, а кружным путём. Раз уж меня всё равно заметили и скрываться не имело смысла, стоило пройтись помедленнее, собрать первые впечатления об этом месте и только потом искать укромный угол. Хотелось уйти подальше от дешёвой шпаны, навязчивых любопытных взглядов и чужих рук, которые так и тянулись проверить, насколько легко с головы незнакомца снимается золотая побрякушка. Мне жизненно необходимо было привести мысли в порядок: понять, куда именно меня занесло, кого здесь боятся, кто держит эти убогие улицы и где находится тот ближайший рубеж, за которым меня не попытаются прирезать ради красивых ниток ткани. Только после этого можно будет составлять планы на будущее — короткий, длинный и, разумеется, отдельный стратегический вариант на случай, если оба предыдущих одновременно полетят к чёрту. Многовековой опыт приучил меня к простой истине: если у тебя есть всего один план, считай, что у тебя нет ничего. Мироздание редко читает чужие схемы и с особенным изяществом бьет именно туда, где ты забыл выставить защиту. Однажды в одной из прошлых жизней я выстраивал военную кампанию на три года вперёд, скрупулезно просчитывая дипломатические интриги, логистику поставок, человеческие слабости, периоды затяжных дождей и даже колебания цен на соль на южном тракте. Однако вся эта монументальная конструкция рухнула всего за сутки, когда местный король банально подавился вишнёвой косточкой. С тех самых пор я с глубоким подозрением отношусь не только к долгосрочному планированию, но и к свежим фруктам. К сожалению, у местной вольницы имелись собственные взгляды на мою свободу передвижения. Стоило мне свернуть с относительного простора главной улицы вглубь кварталов, как вокруг начали сгущаться тучи. Посёлок шептался и реагировал на чужака гораздо быстрее, чем я шел: где-то за спиной предупреждающе хлопали двери, кто-то слишком поспешно шаркал прочь в темноту переулков. Я шагал среди удручающей нищеты, подмечая детали. Заплат на одежде редких прохожих было куда больше, чем исходной ткани, сами дома держались исключительно на кривых гнилых досках и упрямстве жильцов, а чумазые дети смотрели настороженно ещё до того, как успевали осознать происходящее. Женщины при моем приближении автоматически прижимали к себе корзины, старики испуганно отводили глаза, а взгляды местных мужчин цеплялись вовсе не за мое лицо. Их интересовало золото на ткани и край чистой тоги — всё то, что можно было сорвать, унести и обменять на кусок еды. В их положении я бы, признаться, и сам заинтересовался подобным объектом. Высокий, чистый, подчёркнуто спокойный, идущий без охраны и местных знаков клановой принадлежности, я выглядел в глазах уличных идиотов праздничным подарком судьбы, который почему-то передвигается на своих двоих и смотрит на мир слишком равнодушно. Желающие попытать удачу не заставили себя ждать. Они выдвигались передо мной один за другим из тесных, зловонных проходов по мере того, как я продвигался вглубь трущоб. Первой дорогу преградила троица с тяжёлыми дубинами и лицами людей, которым любой мыслительный труд давался через физическую боль; один из них при этом так старательно хрустел шеей, будто репетировал грозный театральный выход. Убивать их мне искренне не хотелось. Пролить первую кровь — значит сразу прослыть либо чудовищем, либо опасным выскочкой, которого местным вожакам нужно устранить превентивно, всей толпой. Мне уже доводилось совершать такую ошибку — я слишком жёстко вырезал провинциальных смутьянов и вместо порядка получил затяжную партизанскую войну. Опыт научил меня главному: страх подданных должен быть тонким и уважительным, как лезвие, а не слепым, как обвал. Помня об этом, я решил действовать тоньше: не силой оружия, а силой авторитета, который понятен любому хищнику на уровне инстинктов. Я лишь на секунду приоткрыл внутреннюю заслонку, позволив капле накопленного давления выплеснуться в душный воздух. Самый смелый из троицы тут же споткнулся на ровном месте, его приятель удивленно выронил изо рта травинку, а третий поспешно опустил глаза и принялся носком сандалия размазывать пыль, делая вид, будто именно ради этого процесса он здесь и стопорился. Негромко пробормотав себе под нос: «Вот и поговорили», я двинулся дальше. Долго идти в одиночестве не пришлось. На следующем перекрёстке, явно прослышав о нарядном чужаке, путь мне отрезали пятеро костлявых юнцов — голодных, злых и свято уверенных, что численное преимущество способно заменить воинское качество. Повторный короткий импульс воли — и вся компашка дружно вспомнила о неотложных делах. Подростки попятились, причём один из них панически тянул товарища за рукав, стараясь сохранить остатки лица и не сорваться на откровенный бег. За очередным поворотом меня поджидали двое мужчин с ножами, усердно изображавшие обычных прохожих, хотя гуляли они строго в мою сторону, а один даже фальшиво насвистывал. Человек, который идет на ограбление с насвистыванием, либо беспросветно глуп, либо слишком привык к полной безнаказанности. Очередной точечный выплеск тяжёлой ауры — и засадники внезапно проявили живейший интерес к архитектуре полуразрушенного соседского сарая, изучая его гнилые доски с таким усердием, словно планировали заделаться потомственными плотниками. Наконец, из глухого тупика вынырнул самый приметный тип с грубой татуировкой на шее — широкие плечи, сломанный нос и тупой взгляд человека, привыкшего сначала бить, а потом задавать вопросы. Он уже приоткрыл рот, чтобы выдать извечное уличное требование, но на этот раз я надавил чуть отчетливее. Громила мгновенно побледнел под воздействием накатившего давления; его инстинкты самосохранения вовремя забили тревогу. Он медленно закрыл рот, вежливо и глубоко кивнул мне, будто мы только что завершили содержательную беседу двух респектабельных господ, после чего аккуратно отступил назад, едва не споткнувшись о собственную пятку, и поспешил скрыться за углом. После четвёртой подобной стычки мне это окончательно надоело. Слухи в трущобах разлетались быстрее пожара: банда за бандой выходили на охоту, передавая по цепочке информацию о чужаке, на котором можно нехило нажиться. Реагировать на каждую группу индивидуально было уныло и неэффективно. Поэтому я просто зафиксировал вокруг себя ленивую, почти незаметную пленку постоянного давления, возведя своего рода мобильную зону отчуждения в радиусе нескольких шагов. Система заработала безупречно. Стоило очередным умникам, выскочившим из переулка с явным намерением поживиться, войти в этот невидимый радиус, как они мгновенно теряли ко мне всякий коммерческий интерес. Люди бледнели, ломали траекторию шага и резко вспоминали, что им жизненно необходимо починить крышу, покормить скотину или просто умереть как-нибудь в другой раз. Некоторые воришки разворачивались столь стремительно, что врезались в собственных подельников, кубарем вылетая в придорожную пыль. Те, кто поумнее, пытались сохранить остатки достоинства — они хмурились, озабоченно всматривались в даль и с напускным величием уходили прочь быстрым, размашистым шагом, упрямо выводя залихватский мотив, будто просто наслаждаются полуденной прогулкой. При этом я всё равно держался подальше от тёмных проёмов и слишком узких щелей между стенами: аура аурой, а внезапный нож из глухого угла никто не отменял. Чем дальше я углублялся в окраины, тем яснее понимал, что в этом поселении царит вовсе не первобытный хаос. Порядок здесь существовал, пусть и был он кривым, злым, голодным и давно немытым, но социальные шестерёнки крутились по вполне определённым законам. Я замедлил ход, будто меня занимали только складки тоги, и принялся внимательно разглядывать окружение. Вот дряхлая старуха с тяжёлым ведром покорно уступает дорогу троим вооруженным парням задолго до того, как они успевают ее толкнуть, а те проходят мимо с абсолютной уверенностью, что мир обязан перед ними расступаться — значит, свои местечковые авторитеты здесь имеются, и они прекрасно понимают язык быстрых, публичных уроков. Чуть дальше худой мальчишка, несший неподъёмную связку дров, безропотно сносит тяжёлый подзатыльник от торговца за обычную медлительность; он даже не пытается огрызнуться, лишь поудобнее перехватывает выпадающие поленья и беззвучно бредет дальше, явно привыкнув к подобному обращению. У соседней лавки шел натуральный обмен: женщина меняла сушеную рыбу на мешочек зерна, тщательно растирая зёрна пальцами и принюхиваясь, пока недовольный купец со щёлканьем досыпал ещё щепоть. Полное отсутствие монет говорило о примитивном бартере, на котором далеко не уедешь, ведь при такой системе слабым всегда недовешивают, долги помнятся криво, а излишки товаров быстро становятся весомым поводом для ночного визита с ножом. И все же сквозь эту серую безысходность проглядывало что-то живое: трое мужчин дружно латали прохудившуюся крышу соседа, пока маленькая девочка, сердито сопя, обеими руками тащила им огромный кувшин с водой. Раз люди способны помогать друг другу без прямого принуждения и приказов сверху, значит, ситуация далеко не безнадёжна и здесь есть за что зацепиться. У старого колодца бурлила длинная, раздраженная, но все-таки упорядоченная очередь, где люди ворчали и толкались локтями, но никто не осмеливался лезть вперёд слишком нагло — даже парочка крепких бойцов с мечами смиренно дожидалась своего черёда, хоть их лица и выражали крайнюю степень уязвленной гордости. Вода была строго ограничена, но некие нормы доступа соблюдались, что являлось колоссальной ценностью для формирования будущей структуры власти. Чуть в стороне три кумушки у низкой ограды мгновенно притихли, стоило мимо них пройти высокому сухому мужчине в скромной серой куртке; при нем не было ни оружия, ни свиты, он шел, не повышая голоса, однако улица отреагировала на него мгновенным снижением тона и отведенными взглядами. Даже хулиганистый мальчишка поспешно спрятал за спину палку, которой ковырял землю, словно она была главной уликой против всего человечества. Это говорило о наличии нематериальной власти — репутации людей, которым нет нужды размахивать сталью, поскольку окружающие прекрасно помнят, чем обычно заканчиваются их тихие распоряжения. Зафиксировав направление, куда скрылся этот примечательный посредник, я двинулся к выходу из поселка. Напоследок я заметил уличного старика, который беззастенчиво мухлевал в кости с двумя хохочущими детьми. Смех среди подобной нищеты стоил дорогого: он доказывал, что местное население ещё не додавили окончательно. Этот человеческий материал был тяжёлым, запущенным, но определённо качественным. Перед моими глазами раскинулась не бесплодная пустыня из ментальных мертвецов, а живые души, загнанные в деструктивную систему, но всё ещё способные к кооперации, состраданию и мелким бытовым радостям. Если избавить это место от постоянного, удушающего страха и голода, оно неизбежно даст буйные ростки. Я окончательно перешагнул невидимую границу основной застройки, и этот переход ощутился физически: многоголосый гул скученной жизни, состоящий из детского плача, криков торговцев и ругани, начал стремительно затихать, уступая место сухому, ленивому ветру. Оставшийся за спиной посёлок издали казался обманчиво безобидным серым комком из кривых крыш и тонких струек дыма, однако с высоты холмов, к которым я направлялся, на его теле отчетливо проступали невидимые линии социального напряжения. Впереди расстилались неровные, растрескавшиеся поля, заросшие жёсткой сорной травой; редкие кривые деревья стояли поодаль друг от друга с упрямым и живучим видом, вызывая у меня невольное уважение. Поднимаясь по пологому склону, я ощутил, как острые камни неприятно впиваются в босые подошвы, и мысленно сделал зарубку на будущее — как можно скорее обзавестись хоть какой-нибудь обувью. Пафос живого бога заметно блекнет, когда этот самый бог вынужден уныло хромать по гравию. На вершине холма я присел на корточки, зачерпнул пригоршню плотной глинистой земли и медленно растёр её между пальцами, убеждаясь, что почва хоть и бедна, но далеко не бесплодна. Бесплодие — это окончательный приговор, в то время как бедность — всего лишь фронт для долгой, грязной и упорной работы, требующей правильного распределения водных ресурсов и защиты посевов от местных мародеров. С чудесами у меня вообще всегда были крайне нестабильные отношения: они, конечно, иногда случались, но, как правило, совершенно не вовремя. Как-то раз я опрометчиво выпросил у богов дождя для увядающих посевов — и получил катастрофическое наводнение, смывшее половину провинции. В другой — известная пророчица громогласно пообещала мне великое и сакральное предназначение, которое на поверку оказалось ролью самого первого трупа в банальной придорожной засаде. С тех пор с любыми проявлениями мистики я подчёркнуто вежлив и стараюсь держаться от них в сторонке. С созидательным трудом всё устроено куда надёжнее. Когда ты копаешь землю — гарантированно появляется яма. Когда сеешь зерно — при должном уходе что-нибудь да взойдёт. Если упорно учишь людей — даже у самых закоренелых тупиц со временем в глазах рождается подобие мысли. А если достаточно долго и методично пинаешь бездельников, они, как это ни странно, начинают работать. Труд, безусловно, гораздо скучнее красивых легенд, но несоизмеримо полезнее для государства. Я слишком давно вышел из того возраста, когда пафосную мифическую балладу предпочитают доверху забитому складу с зерном. Не рай, но и не пустыня. При желании тут вполне можно кормить людей. Или души, что в здешних реалиях гораздо ближе к истине. Казалось бы, самый разумный шаг в моей ситуации — уйти в тень, обустроить себе тихую, безопасную нору и вообще не лезть в чужие дела. Сила позволяет держать на дистанции любого местного дурака, так зачем добровольно впрягаться в очередную многолетнюю стройку и разгребать этот вековой навоз? Но я слишком хорошо знал: покой для меня — это не благословение, а самый изощренный вид казни. Когда ты заперт в бесконечном цикле перерождений и физически не способен прекратить возрождаться из раза в раз, у тебя появляется один по-настоящему страшный враг — безумие от скуки и абсолютной бессмысленности бытия. Рано или поздно бесконечная череда эпох сливается в одну серую кашу, и чтобы окончательно не сойти с ума, я давным-давно выработал для себя несколько жёстких правил и ограничений. Самый надёжный способ сохранить разум — это выдумывать себе внутренние квесты, искусственно усложняя условия игры. Первое правило было простым: если ты можешь не поступать плохо — не делай этого. Свалиться в циничный эгоизм, стать равнодушным мудаком и идти по головам ради минутного комфорта — слишком легкий путь, не требующий никаких интеллектуальных усилий. А легкие пути ведут к деградации личности, чего я позволить себе не мог. Второе правило касалось миров, в которые меня забрасывало. Если я попадал в отсталое, запущенное и дикое место, я сознательно занимался прогрессорством. Это стало моим главным долгосрочным хобби, своеобразной ментальной гигиеной. Именно поэтому в своей сороковой, прошлой жизни на Земле я даже не подумал лезть в геополитику или государственное управление. Тот бурный двадцать первый век с его цифровым шумом, корпорациями и циничными играми спецслужб прекрасно развивался сам по себе, и большая власть там не предлагала ничего принципиально нового. Мне это было попросту неинтересно. Вместо этого я выбрал самый сложный, выматывающий и опасный путь — стал хирургом во «Врачах без границ». Я умышленно усложнял себе жизнь: вместо сытой частной практики в каком-нибудь мегаполисе сознательно мотался по самым глухим и горячим точкам планеты. Проводил сложнейшие операции в полуразрушенных зданиях под гул недалекой канонады, часами стоял у стола в душных брезентовых палатках, зашивая рваные раны, и вытаскивал людей с того света в лагерях беженцев. Это была колоссальная нагрузка на психику, но именно этот вызов держал мой разум в идеальном тонусе, не позволяя многовековой памяти превратить меня в холодный истукан. Впрочем, Мироздание в очередной раз оценило мои планы по достоинству, оборвав ту жизнь банальной придорожной засадой во время очередной гуманитарной миссии. Но этот мир... Этот мир, судя по всему, находился на той стадии запущенности, где прогрессорство было не просто моим личным хобби, а единственным способом заставить эту глухомань функционировать. А любая работа в кризисном регионе, как знает любой военный медик или управленец, всегда начинается с жёсткого аудита базовых ресурсов — воды, пропитания и санитарии. Прежде чем строить долгосрочные планы, нужно понять базовые потребности системы. И этот привычный аудит я на автопилоте начал с самого себя. К моему удивлению, собственный желудок по-прежнему хранил абсолютное молчание. Ни голода, ни жажды — лишь укоренившаяся за сорок жизней привычка заставляла меня чисто машинально фиксировать взглядом источники пресной воды и остатки провизии на уличных лотках. С местной физиологией ещё только предстояло детально разбираться, ведь этот загробный край — Руконгай — явно жил по законам, далеким от привычной земной анатомии. В памяти смутно всплывали правила здешней вселенной: продовольствие и чистая влага требовались далеко не каждому, а лишь тем, в ком просыпалась и росла внутренняя духовная сила. Это мгновенно превращало еду из банальной бытовой потребности в мощнейший инструмент политического давления и контроля. А это уже пахло не просто кашей, а системным, масштабным вызовом. Я выпрямился, без труда преодолел остаток подъема и окинул взглядом открывшуюся панораму. Посёлок лежал внизу серым рваным пятном, дороги тянулись тонкими нитями, а вдали виднелись другие строения и новые цепочки дыма. Район определённо шевелился, а мёртвое, как известно, не толкнёшь. Чуть в стороне я заметил узкую, поблескивающую на редком солнце ленту ручья, которая могла бы стать отличным стратегическим ресурсом, если правильно изолировать её от местных банд. А вот лесов на горизонте не наблюдалось, что полностью объясняло, почему стены в поселке собраны из разнокалиберного хлама, а деревянные доски ценятся на вес серебра. Картина была ясной: правил мало, наглых много, ресурсы лежат криво, а где-то бесконечно далеко существует власть, которой до этих окраин нет никакого дела. Классика. Я выбрал массивный, нагретый тусклым светом валун, удобно устроился на нем и впервые за весь этот сумасшедший день позволил себе полностью расслабиться в рабочей тишине, нарушаемой лишь шелестом травы и далекими криками птиц. Величие, как обычно, немного страдало от прилипшей к ногам пыли и ветра, настырно забивающегося под тогу, но я лишь иронично усмехнулся, глядя на раскинувшийся внизу серый массив трущоб. Декорации моих перерождений опять сменились. Этот запущенный, дикий и голодный бардак так и просился, чтобы его упорядочили, вычистили и превратили во что-то жизнеспособное. Что ж, новый внутренний квест принят. Пора включаться в игру и брать этот хаос под свой тотальный контроль — исключительно ради удовольствия перестроить этот мир по правильным, разумным законам.