Глава 4

Я рванул вперёд и почти сразу понял, что с этим телом надо быть осторожнее. Не потому, что я не умел бегать, драться или пользоваться усилением. С этим как раз проблем не было: за прожитые жизни я успел побегать так, что потом неделю вытряхивал из сапог пыль чужих империй, и подраться с таким количеством живых, мёртвых и не до конца определившихся существ, что мог бы открыть небольшую школу выживания с очень печальной статистикой выпускников. Проблема была в другом: тело реагировало слишком хорошо. Стоило дать мышцам чуть больше рейрёку, как земля ушла назад, воздух ударил в лицо, а кривые кусты, камни и сухая трава слились в одну серую полосу. Я не столько побежал, сколько был запущен собственным телом в сторону поселения, и первые несколько шагов ушли не на разгон, а на поиск тормозов у этой красивой бело-золотой махины. — Прекрасно, — выдохнул я, удерживая равновесие. — Мощность есть, инструкция потерялась. Плотная рейрёку сработала даже лучше, чем я рассчитывал: слишком резкий отклик, слишком высокая отдача, слишком мало привычной человеческой задержки между командой и движением. В старом теле я бы уже чувствовал сопротивление связок, тяжесть суставов и мелкое запаздывание мышц. Здесь команда выполнялась сразу, честно и с таким размахом, которого я не просил. Первый поворот едва не закончился знакомством с деревом. Не потому, что я не увидел ствол: его я видел прекрасно, успел просчитать траекторию, перенести вес и подготовить стопу под торможение. Просто новое тело выполнило всё слишком резко, а земля под ногой оказалась мягче, чем нужно. Почва треснула, меня протащило боком, пыль взлетела к коленям, но с деревом мы всё-таки разминулись. — Тело отличное, — сказал я, снова набирая ход. — Водитель требует не обучения, а настройки. Я убавил поток рейрёку в ногах и распределил силу ровнее: немного в корпус, чуть больше в бёдра, осторожно в колени, достаточно в спину и плечи, чтобы не развалиться на первом же резком рывке. Стало лучше: быстро, опасно, но уже без ощущения, что меня сейчас размажет о ближайший камень из-за собственного энтузиазма. Пустой двигался к поселению с другой стороны. Я видел его рывками между деревьями и кривыми заборами дальней окраины: белая маска мелькала над травой, длинные руки цепляли землю, а тело дёргалось вперёд неровно, будто каждое движение толкал один только голод. До первых домов ему оставалось совсем немного. От него тянуло неправильностью. Не страхом и не злостью — к этим запахам я давно привык. Монстров за свои жизни я видел много: зубастых, рогатых, разумных, неразумных и таких, что сперва рассуждали о высоком, а потом пытались использовать чужие рёбра как украшение интерьера. Этот был хуже по другой причине: в нём почти не чувствовалось личности. Только пустота, белая маска и желание жрать. — Хотел заняться устройством района, — пробормотал я, перепрыгивая через низкую каменную осыпь. — Получил бег с препятствиями и духовную саранчу. День начинается продуктивно. Сила продолжала подкидывать новые данные. Каждый шаг оставлял в земле глубокий след, но двигался я так, будто весил меньше, чем должен. Рейрёку ложилась в мышцы охотно, почти жадно. С похожими принципами усиления тела я уже сталкивался, и урок был простой: если просто залить мышцы энергией, можно впечатлить зрителей, а потом долго объяснять целителю, почему локоть смотрит не туда. Здесь всё было похоже, только мощнее и опаснее, потому что это тело не жаловалось. Оно принимало силу спокойно, почти радостно — а такая покладистость всегда выходит боком, обычно сразу и целиком. Я перескочил сухую канаву и уже в воздухе понял, что прыгнул выше, чем нужно. Не критично: изменил положение корпуса, подсобрал ноги, принял землю мягче, чем позволяла скорость. Всё равно вышло громко. Почва хрустнула под ступнями, меня повело вперёд, и я плечом задел старый забор на окраине поселения. Забор скрипнул, прогнулся, осыпал меня трухой, но не развалился. Надо будет потом отметить его в списке местных чудес. Вид у него был такой, будто он должен падать от сурового взгляда, а он выдержал столкновение со сверхчеловеком в бело-золотой упаковке. Оттолкнувшись от забора, я выровнялся уже на бегу и увидел поселение целиком. Оно было слишком тихим. Для Руконгая, где в любой момент кто-то ругается, кашляет, торгуется, плачет или пытается доказать соседу свою правоту кулаком, такая тишина выглядела хуже любого крика. Люди стояли посреди улиц, сидели у стен, лежали в пыли, закрыв головы руками. Почти никто не кричал. Большинство просто застыло, будто вопль Пустого не напугал людей, а обесточил. У перекошенной стены я заметил троих местных храбрецов. Не тех, что встретились мне раньше, других, но порода читалась сразу: из тех, кто вчера ещё мог отобрать еду у слабого и считать себя хозяином улицы. Сейчас один сидел на земле и трясся, второй пытался отползти назад, а третий стоял с мокрым пятном на штанах и пустыми глазами. Наблюдение вышло полезным. Местные банды могли держать в страхе соседей, но против Пустого они были теми же овцами, только с ножами. Значит, если я собирался здесь что-то строить, одной зачистки гопников будет мало. Нужна защита не от соседа с дубиной, а от твари, которая приходит из-за горизонта и одним криком превращает людей в живые статуи. План только что стал сложнее. Мир, как всегда, был любезен и подкинул проблему вовремя. Пустой ворвался на первую улицу. Его лапа ударила по углу дома, доски разлетелись сухой щепой, и женщина у стены наконец сорвалась с места. Она пыталась бежать, но ноги почти не слушались: сделала два шага, споткнулась и упала. Рядом с ней сидел ребёнок — маленький, на вид лет пять или шесть, хотя в Руконгае возраст часто был вещью странной. Он смотрел на Пустого, вцепившись пальцами в пыль, и даже не плакал. Страх забил ему горло до немоты. Я видел детей и в худшем положении. За много жизней успеваешь насмотреться такого, после чего внутренний человек либо ломается, либо учится реагировать не тогда, когда страшно, а тогда, когда нужно. Так что сердце у меня не ухнуло в пятки, мир не замедлился, слёзы на глаза не навернулись. Просто ситуация стала предельно ясной. Если я позволю этой твари сожрать женщину, ребёнка и ещё половину улицы, все будущие разговоры о порядке, защите и новой жизни можно будет засунуть себе под лавровый венок. Люди должны увидеть простую вещь: рядом со мной у них больше шансов выжить, чем без меня. Красивые речи потом, сейчас — дело. Пустой опустил голову ниже, пасть раскрылась. Я ускорился, но уже через два шага понял, что прямой рывок не решит задачу. Не из-за нехватки скорости как таковой — скорости хватало. Не хватало привычки к этому телу. Угол был плохой: если идти прямо, я врежусь в Пустого сбоку, но он успеет дёрнуться вниз. Прыжок давал шанс, но слишком большой риск промаха при текущей настройке силы. Кричать на него было бы, конечно, благородно, но я сомневался, что Пустой оценит мою ораторскую школу. Оставался самый древний и надёжный способ: запустить в проблему чем-нибудь тяжёлым. Под ногами валялся камень размером с хорошую дыню. Я подстроил шаг, влил немного силы в правую ногу и пнул его подъёмом стопы. Никакой техники, никакой красоты, просто точный удар по нужной траектории. Камень сорвало с земли и понесло вперёд серым пятном. — Каменный век плохого не посоветует. Каменюка влетела Пустому в маску с глухим звуком, от которого у меня самого неприятно свело зубы. Маску не пробило и даже, кажется, толком не раскололо, но голову твари дёрнуло в сторону, пасть захлопнулась, а женщина с ребёнком получили несколько лишних секунд жизни. Пустой замер на долю секунды, потом белая маска повернулась ко мне. Пустые глазницы уставились прямо в мою сторону, и стало понятно: раньше он был общей бедой поселения, а теперь я сделал его личной проблемой. — Ну здравствуй, мистер людоед. Он раскрыл пасть и закричал уже не в воздух, а прямо в меня. Первый крик прошёлся по улицам, как грязная волна. Этот был уже иным: узким, направленным, липким. Он бил не по ушам, а куда-то глубже, будто чужая рука полезла внутрь черепа и стала искать выключатель. Я ожидал чего-то подобного. Слишком уж спокойно он до этого выключал людей одним воплем. Но ожидать удар и полностью его выдержать — разные вещи. На мгновение мир просел: шорохи исчезли, пыль будто застыла, а тело захотело остановиться, согнуться, лечь на землю и перестать мешать окружающей среде. Предложение было очень убедительным. Я отказался. Верхний слой рейрёку поднялся почти рефлекторно и лёг между криком и сознанием тонкой защитной плёнкой. Крик всё равно пробил, но уже не полностью. Я остался на ногах, хотя зубы свело, а в висках неприятно застучало. — Нет, — сказал я сквозь зубы. — Так со мной нельзя. Пустой бросился вперёд. Я видел рывок заранее: плечо ушло вниз, лапа пошла чуть шире, корпус провалился в атаку. В другом теле я бы ушёл чисто. В этом — рассчитал правильно, но отклик запоздал на долю мгновения из-за слишком грубой дозировки силы. Лапа задела меня по боку, боль вспыхнула горячей полосой, тога порвалась, кровь брызнула на белую ткань. Неприятно, но полезно. Боль вернула резкость, и мир снова стал нормальным: пыль, улица, перекошенные дома, женщина, которая вцепилась в ребёнка и пыталась отползти, и Пустой, уже разворачивающийся ко мне. Я отступил на шаг, потом ещё на один. Не из страха и не от растерянности. На узкой улице он мог снести половину домов и зацепить людей, которых я как раз пытался сохранить. Мне нужен был не просто мёртвый Пустой, а победа, после которой от поселения останется больше, чем щепки и благодарная пыль. — Сюда, голодная хрень, — бросил я, отходя назад. — Я вкуснее. Не уверен, что Пустые понимают человеческую речь. Может, он уловил интонацию, может, запах силы, а может, просто обиделся на камень. В любом случае он бросился за мной, и этого было достаточно. Я сначала пятился, потом развернулся и побежал вдоль улицы, уводя его от женщины и ребёнка. Две лапы ударили в землю за спиной, пыль взлетела столбом, обломки досок просвистели рядом с головой. Один кусок задел скулу. Больно, но жить можно. Впереди улица поднималась к верхней окраине. Там дома стояли реже, а земля выходила сухим бугром над поселением: пара камней, кривой забор, почти пустое место и хороший обзор. Ничего героического, зато достаточно простора, чтобы не превращать бой в массовое разрушение чужой бедности. Пустой не отставал. В первые мгновения он превосходил меня не техникой, конечно, а чистой физикой: скорость рывка, длина конечностей, масса, привычка к собственному уродливому телу. Он не думал, зато не тратил время на сомнения и не подбирал дозировку силы. Движения были грубыми, но не бесполезными: после первых промахов размахи стали короче, удары прямее, а траектория — злее. Инстинкт работал за него лучше, чем у некоторых разумных бойцов работает голова. Хорошая новость была в том, что голый инстинкт всё равно остаётся инстинктом. Он давит, хватает, режет путь, пытается прижать к препятствию. Это опасно, пока ты медленнее, но читается. Я перестал спорить с телом и начал калибровать его под реальный бой. Не «сильнее», а точнее: ступни — меньше силы, больше сцепления; корпус — плотнее; плечи и спина — принимать удар не жёстко, а с разворотом. Главное — дыхание: стоило ему сбиться, и рейрёку тут же начинала идти рывками. Пустой ударил справа. Я видел атаку заранее и успел сместиться, но тело ещё не до конца слушалось в нужном ритме. Вместо чистого ухода вышел скользящий приём удара на плечо и корпус. Меня всё равно швырнуло к земле. Я ушёл в перекат, поднялся уже на следующем движении и отметил: бедро горит, плечо ноет, бок кровит, но баланс стал лучше. Пустой снова закричал. Теперь я поднял верхний слой раньше, не дожидаясь полного удара. Защита легла плотнее, звук прошёл через неё, но не вцепился в мысли. Мир не просел, ноги не подломились. — Ага, — выдохнул я. — Один пункт настроек найден. Он прыгнул. Я не стал встречать массу в лоб: бессмысленно спорить с падающей тушей, пока тело не откалибровано. Вместо этого шагнул под угол, принял край удара на предплечье, развернул корпус и дал твари пройти чуть дальше, чем она рассчитывала. Пустой промахнулся не полностью, лапа всё равно царапнула грудь, но теперь уже я выбрал цену, а не он. Ответный удар пришёлся ему под нижний край маски: не сильнейший, не решающий, зато проверочный. Я хотел понять плотность, отклик, болевые точки, реакцию на рейрёку. Маска глухо стукнула под кулаком, тварь дёрнула головой и сразу ударила другой лапой. Быстро, быстрее, чем выглядело со стороны. Я ушёл назад, но намеренно оставил ему ощущение, что он почти достал. Пустые глазницы ничего не выражали, зато тело сказало достаточно: он повёлся. Голод любит близкую добычу. Если чуть-чуть дать ему почувствовать успех, он полезет глубже. Так и вышло. Пустой навалился серией ударов, и я отступал вверх по улице, не просто уходя, а собирая его ритм: широкий замах после короткого рывка, пауза на развороте левой лапы, провал корпуса при попытке схватить, слабая устойчивость на задней конечности после прыжка. Он был силён, быстр и опасен, но очень прямолинеен. Через несколько обменов тело начало попадать в нужный темп. Не идеально, но достаточно, чтобы бой перестал быть лотереей с моими рёбрами в качестве ставки. Пустой бросился вперёд, пытаясь прижать меня к стене дома. Я дождался последнего шага, ушёл не назад, а внутрь и в сторону, под его лапу, и ударил основанием ладони в сустав. Не туда, где крепче, а туда, где движение уже взяло на себя вес. Лапа подломилась, тварь провалилась ниже, а мой следующий удар вошёл ей в бок. Не кулаком отдельно — всем телом через кулак. Пустого впервые отбросило по-настоящему. Он проехал по земле, вспарывая пыль длинными конечностями, и врезался в стену дома на верхней окраине. Доски треснули, внутри кто-то завизжал. — Дома жалко, — выдохнул я и сам удивился этой мысли. Если во время драки с монстром я уже думаю о сохранности инфраструктуры, значит, нервная система вернулась в рабочее состояние. Пустой поднялся медленнее. На маске появилась трещина. Не от одного удара — от всего сразу: камня, столкновений, давления и, возможно, от того, что моя рейрёку действовала на него не так, как обычная грубая сила. Он зарычал низко и злобно, уже без прежней уверенности. Вот теперь бой начал становиться моим. Я сделал шаг вперёд и заметил свет. Сначала решил, что показалось. Кожа на руках едва заметно светилась, будто под ней тлели золотые угли. Воздух вокруг пальцев дрожал, пыль у ног медленно расходилась в стороны. Это не было кидо, не было техникой и уж точно не было шикаем. Скорее тело, душа и разум на пару секунд перестали спорить, кто главный, и сработали вместе. Излишек силы не расплескался в стороны грязной волной, а вышел светом. — О как, — тихо сказал я. — Это уже интересно. Пустой отшатнулся. Совсем немного, но я увидел. Свет ему не нравился не потому, что был ярким: он причинял боль. На груди твари, там, куда пришёлся мой удар, плоть потемнела и начала пузыриться, будто её обожгли кислотой. И в тот же миг изменилось поселение. Я не сразу понял, что именно произошло. Просто тишина перестала быть мёртвой. Внизу кто-то резко вдохнул, кто-то всхлипнул, кто-то поднял голову. Давление Пустого, которое держало людей в пыли и не давало им даже закричать, будто сорвали с улиц одним движением. Не весь страх исчез — страх остался, куда ему деться, когда рядом голодная белая тварь. Но тот липкий ужас, который прибивал к земле и глушил волю, начал исчезать почти сразу, стоило свету выйти из моего тела. Люди смотрели наверх уже не просто на бой и не просто на чужака, который почему-то ещё жив. Они смотрели на свет, и в этих взглядах появлялось что-то такое, от чего мне стало не по себе сильнее, чем от очередного удара. Страх смешивался с облегчением, облегчение — с тихим, почти детским изумлением. Они не понимали, что видят, но души, кажется, поняли раньше голов. Потом Пустой бросился снова, и размышлять о чужих религиозных переживаниях стало некогда. Теперь он уже не был равным противником даже на уровне опасной неизвестности. Тело попало в ритм, рейрёку легла ровнее, а его прямолинейность стала слишком заметной. Он всё ещё мог убить, если дать ему попасть чисто, но это «если» быстро уходило всё дальше от реальности. Пустой ударил сверху. Я сместился на полшага, пропуская лапу мимо плеча, и ударил в открывшийся бок. Свет вспыхнул на костяшках. Плоть зашипела, тварь взвыла и тут же попыталась достать меня второй лапой. Я уже ждал этого: поднырнул, развернулся и вбил локоть в основание конечности. Сустав хрустнул не как кость, а как что-то духовное, плотное и неправильное. Лапа повисла хуже, чем раньше. Пустой взревел и попытался раздавить меня массой. Я отступил ровно настолько, чтобы он промахнулся, потом вошёл обратно в его движение. Колено под опору, ладонь в маску, удар плечом в грудь. Он провалился, потерял устойчивость, а я добавил короткий удар в трещину на маске. Трещина разошлась шире. Больше он почти не попадал. Царапал, задевал, вынуждал двигаться быстрее, чем хотелось повреждённому боку, но уже не вёл бой. Я давал шаг, чтобы забрать два, оставлял открытую линию, чтобы наказать за рывок, и бил не туда, где было удобнее, а туда, где тварь не успевала перенести вес. Силы, скорости и злости ему хватало, но передо мной был не человек, который впервые вышел на драку, а голодный зверь, слишком привыкший, что добыча падает от одного крика. А добычей я не был давно. Пустой дёрнулся влево, пытаясь обойти меня и рвануть вниз, к людям. Я перехватил его на первом же шаге. Удар в бок остановил разворот, второй — в маску — вернул внимание ко мне, третий, снизу, подбросил голову. Свет на руках стал ярче, и каждый удар оставлял на его плоти тёмные, дымящиеся пятна. Внизу люди ахнули почти разом. Я краем глаза видел, как кто-то поднимается на колени, как женщина с ребёнком перестаёт пятиться, как старик у стены закрывает лицо руками и плачет, а рядом с ним девчонка впервые за всё это время судорожно втягивает воздух. Давление Пустого исчезло для них почти полностью. Его крик ещё был страшен, но уже не мог раздавить их так, как раньше, потому что мой свет стоял между ним и их душами. Это было важнее, чем я успел тогда понять. Для них в этот момент мир делился заново. С одной стороны оставались они сами: соседи, бандиты, дети, старики, люди с ножами, люди без ножей, все мелкие страхи и привычные беды Руконгая. С другой стороны был я — светящийся, раненый, злой, в порванной тоге, с Пустым перед собой. И эта линия проводилась не словами, а их глазами, дыханием и тем странным благоговением, которое поднялось в них раньше, чем они успели придумать ему имя. Пустой попытался закричать ещё раз. Я не стал ждать, пока звук соберётся. Шагнул вперёд, ударил в нижнюю часть маски и сбил пасть в сторону. Крик сорвался хрипом. Следом — удар в грудь, ещё один в бок, короткий разворот и локоть по трещине. Пустой пятился. Уже не заманивал, не давил, не охотился. Просто пятился под ударами, не понимая, почему добыча не падает. Я вдохнул глубже, и всё наконец сложилось окончательно. Не как великое озарение с небесным хором, а как правильно выставленная стойка после десятка неверных шагов. Тело не нужно было заставлять, душу — черпать ковшом, разум — дёргать за каждую нитку. Им нужен был общий ритм: тело держит форму, душа даёт силу, разум задаёт направление. Я позволил рейрёку подняться из глубины, не мешая лишними командами. Средний слой пошёл сильным, но ровным потоком — не идеальным, не полностью послушным, но достаточным. Золотое сияние разлилось по рукам, плечам, груди и волосам. Оно стало ярче, плотнее, ощутимее. Не мягкий свет свечи и не весёлое пламя костра, а сухой, чистый жар раскалённого металла. Пустой врезался в этот свет и закричал уже не как охотник, а как существо, которому больно. Его плоть задымилась там, где касалась сияния. Лапы дрогнули, маска пошла новыми трещинами, чёрная мерзость под ней зашипела. Я шагнул вперёд. Пустой попытался ударить, но я видел начало движения раньше, чем лапа поднялась. Уход, подшаг, удар, ещё удар, ещё. Каждый — короткий, собранный, без лишней красоты. Последний рывок вышел почти простым. Никаких красивых прыжков, героических поз и названий техники, которые потом стыдно произносить вслух. Я оказался перед ним, поймал момент, когда он провалился на повреждённую опору, и ударил в центр маски. Кулак вошёл в белую поверхность, на миг всё замерло, а потом свет рванул наружу. Пустой даже не успел нормально закричать. Маска вспыхнула трещинами, тело выгнулось, длинные конечности судорожно дёрнулись. Золотое сияние прошло через него, как огонь через сухую бумагу. Плоть начала осыпаться, плавиться, распадаться в серо-чёрную пыль, которую тут же выжигало светом. Через несколько секунд от Пустого остался только оборванный крик, а потом исчез и он. Я стоял на сухом бугре над поселением, тяжело дышал и смотрел, как ветер растаскивает серую пыль. Внизу молчали люди. Не одна улица — почти всё поселение. Они смотрели из дверей, окон, из-за заборов, с крыш и узких проходов между домами. И видели меня. В крови, пыли, разорванной белой одежде и золотом сиянии, которое уже начало уходить. Яркость спадала медленно, как жар после вспышки, но свет не исчезал полностью. Он остался тонким ореолом вокруг плеч, волос и рук, слабым золотым дыханием на коже. Уже не тем светом, который выжигал Пустого, но достаточно заметным, чтобы люди продолжали смотреть и не могли отвести глаз. Тело предъявило счёт сразу после того, как опасность закончилась. Бок ныл, плечо горело, грудь саднила, ноги дрожали от перенапряжения. Внутри всё ещё перекатывалась поднятая в бою рейрёку — горячая, тяжёлая, слишком послушная и оттого опасная. Пустого больше не было. Осталась только пыль, медленно оседающая на землю, и тишина, которую я заметил не сразу.