Глава 27

На последнем слоге Анафема отозвался. Клинок дрогнул в руке, и связь между нами распахнулась до предела. Мой внутренний океан рейрёку рванулся наружу, а навстречу ему прямо из меча хлынула мощная сила самого Анафемы, до этого дремавшая в глубинах клинка. Два независимых потока встретились, смешались — и впервые за долгие годы мне не пришлось сжимать собственную силу до жалкой капли. Я вдохнул полной грудью. Давнее чувство, будто мне всё это время позволяли дышать лишь краешком лёгких, мгновенно исчезло. Плечи расправились, грудная клетка расширилась, и тело наконец-то заняло столько места, сколько ему полагалось по праву. Первый же всплеск рейрёку раскрошил маскирующий кулон. Под одеждой сухо хрустнуло. По груди полоснуло мелкими осколками, оборванная цепочка скользнула вниз, а вырвавшаяся наружу сила лавиной ворвалась на полигон. О том, что кулон может не пережить высвобождения, я заранее как-то не подумал. Впрочем, жалеть о его потере не собирался. Раз уж моей целью было привлечь к себе как можно больше внимания, исчезновение маскировки пришлось как нельзя более кстати. По площадке покатилась настоящая приливная волна. Каменные плиты под ногами вздыбились, покрываясь глубокими трещинами, а пыль и обломки швырнуло к стенам. Сидевших на трибунах бойцов Одиннадцатого отшвырнуло назад — они спинами врезались в каменные ступени арены. Впрочем, главный удар от моего перформанса принял на себя камень, рассеивавший духовную силу. Да и мне достаточно было исключить зрителей из числа целей, чтобы Анафема не причинил им серьёзного вреда. Следующий выплеск уже не растёкся по сторонам. Сила собралась вокруг меня и ударила в небо сплошным столбом золотого света. Его основание поглотило добрую половину площадки, а уходящая ввысь вершина насквозь пробила низко висящие облака, разогнав их плотное полотно в стороны, отчего на полигон тут же хлынули яркие солнечные лучи. Сама арена на несколько мгновений превратилась в дно ослепительного колодца. Стены почернели на фоне бешеного сияния, а всё, что осталось за его пределами, утонуло в резких, мечущихся тенях. Внутри золотого столпа моё тело продолжало изменяться. Земля уходила вниз — я стремительно рос. Кости удлинялись, плечи раздавались вширь, а мышцы наливались колоссальной, тяжёлой силой, но вместо боли или судорог я ощущал лишь абсолютный покой. Всё происходило на удивление естественно. Будто тело не раздувалось в размерах, а просто возвращалось к своей настоящей, правильной форме. Кожу обтянул глухой чёрный поддоспешник. Следом прямо из воздуха соткались тяжёлые золотые пластины брони, плотно закрывая грудь, плечи и руки. Из стыков между пластинами пробился ровный золотой свет. Тем же сиянием вспыхнули волосы и глаза. Сзади с глухим хлопком развернулось багряное полотно — восходящий поток подхватил плащ и с грохотом расправил его над истерзанным полигоном. В какой-то момент мой больной мозг умудрился сравнить это преображение с перевоплощением девочек-волшебниц из «Сейлор Мун». Хорошо, что вместе с именем занпакто я получил и знание о том, как будет выглядеть мой шикай. По крайней мере, я точно знал: мне не придётся размахивать жезлом и выкрикивать что-то про любовь, Луну и справедливость. Анафема рос вместе со мной. Рукоять легла в ладонь как влитая — словно этот меч изначально и ковался под такого исполина. Прямой клинок вытянулся и налился глубокой чернотой, а выбитые на нём руны вспыхнули бело-золотым пламенем. Оружие потяжелело в разы, но безупречный баланс остался прежним. Ножны на левом бедре тоже увеличились, послушно подстроившись под новый размер. За головой с тихим гулом замкнулся сияющий Венец. Мне не нужно было оборачиваться: этот нимб я ощущал так же чётко, как собственные пальцы или клинок в ладони. Пока ещё почти пустой, он лишь начинал пробуждаться: вдоль его нижней кромки лениво разгорались первые короткие лучи. Золотой столп света истончился и растаял в небесах. Вместе с его уходом на полигон обрушились звуки. По разбитым плитам застучала каменная крошка, кто-то надсадно закашлялся в облаках поднявшейся пыли, а у самой стены с протяжным звоном ударился об землю чей-то выроненный занпакто. Я медленно оглядел себя, привыкая к новым габаритам. Израненный камень подо мной ощутимо просел под возросшим весом, но преображённое тело слушалось безукоризненно. Я размял пальцы, повёл широким плечом и слегка перехватил рукоять. Каждое микродвижение выходило невероятно точным — будто я всю жизнь ходил именно в этом обличии. Я запрокинул голову, подставляя лицо лучам солнца, пробивавшимся сквозь расширяющуюся прореху в облаках. Интуиция, требовавшая от меня вжарить на полную, наконец успокоилась. Теперь я точно знал: мой месседж просто не мог не дойти до нужного адресата. Я попытался вспомнить, доводилось ли мне прежде быть настолько сильным, — и не смог. Выложись я сейчас на всю катушку — и за несколько минут от какого-нибудь мегаполиса двадцать первого века остались бы одни руины. Страшно представить, что такая мощь сотворила бы с моей психикой и самомнением, достанься она мне в одной из первых жизней. А ведь это был всего лишь шикай — только начало. Нам с мечом ещё долгие годы предстояло притираться друг к другу. Закончив проверку, я глянул на Киганджо. Чтобы поймать его взгляд, мне приходилось сильно опускать голову и смотреть сверху вниз, словно на ребёнка. Былая спесь мигом слетела с его лица. Рот Киганджо глупо приоткрылся, зрачки сузились до крошечных точек, а по виску покатилась крупная капля пота. Рука, сжимавшая занпакто, ходила ходуном — кончик его меча мелко и жалко дрожал. Левая ладонь то сжималась в кулак, то беспомощно разжималась, будто пальцы наотрез отказались его слушаться. Он был напыщенным ублюдком и редкостным придурком, но инстинкт самосохранения у него всё же имелся. Маскировочного кулона больше не существовало, и Киганджо до последней капли пота прочувствовал, против какого монстра вызвался драться. Несколько секунд я молча смотрел на его трясущиеся руки, но капитан так и не сделал ни шага. Острие его занпакто медленно опускалось к земле, а тяжёлая рейацу, ещё недавно давившая на полигон, трусливо стянулась обратно к телу и почти перестала ощущаться. Ещё немного — и животный страх окончательно задушит в нём остатки гордости. Тогда он просто сдастся, так и не начав бой по-настоящему. Меня такой расклад категорически не устраивал. Мне требовался не перепуганный толстяк, добровольно подставивший шею, а Десятый Кенпачи на пике своих возможностей. Только такой противник позволил бы устроить шоу нужного масштаба. Судя по тому, как стремительно с капитана слетела спесь, его былая храбрость держалась исключительно на уверенности в собственном превосходстве. Не удивлюсь, если всю жизнь он выбирал лишь тех врагов, которые заведомо не могли дать сдачи. Впрочем, раздутая гордость занимала в этой туше не меньше места, чем жир. Оставалось только как следует на неё надавить. Я развернул Анафему клинком вниз и неспешно вложил его в ножны. Бело-золотое пламя свернулось на лезвии и погасло, стоило клинку скрыться внутри. В наступившей тишине особенно звонко прозвучал щелчок гарды, упёршейся в устье. По трибунам прошёл растерянный гул. Взгляд Киганджо метнулся к моей пустой правой руке, а затем — к лицу. Он мрачно насупился. Судя по всему, оскорбительный смысл этого жеста дошёл до него сразу. Никакого личного удовольствия я от этого не получал. Его уязвлённое эго интересовало меня лишь как рычаг, способный выжать из капитана всю его силу. — Посмотри вокруг, Киганджо. Твои люди пришли увидеть бой Кенпачи — якобы сильнейшего бойца поколения. — Я небрежно обвёл рукой заполненные трибуны. — А что они видят на самом деле? — Я презрительно окинул взглядом его массивную фигуру. — Трясущийся, трусливый комок плоти. Я неторопливо поднял правую руку и нацелил на него указательный палец. — Если ты сейчас же не соберёшь в кулак свои трясущиеся яйчишки, я раздавлю тебя как клопа одним-единственным пальцем. Несколько мгновений он продолжал молча таращиться на меня, переваривая услышанное. Затем его взгляд дёрнулся к трибунам, где за ним, затаив дыхание, наблюдали бойцы его собственного отряда. Бледность начала стремительно сходить с его лица. Шея побагровела, пальцы перестали дрожать и с такой яростью сжали рукоять занпакто, что побелели костяшки. Тяжёлая рейацу рваными толчками снова разошлась по полигону. — Трус?! — голос капитана сорвался на бешеный рёв. — Я тебе этот палец вырву и в жопу засуну, педераст светящийся! Сработало. Под правой ногой Киганджо с треском взорвалась каменная плита. Он оказался передо мной быстрее, чем выбитые толчком обломки успели коснуться земли, а его занпакто уже нёсся по широкой дуге на уровне моего живота. В этом ударе не было ни капли осторожности: капитан вложил в него весь свой вес, инерцию разогнанной туши и захлестнувшую его ярость. Для большинства шинигами одного этого хватило бы с избытком. Для кого-то другого его скорость и мощь, возможно, и показались бы запредельными, но не для меня. В моём восприятии эта туша двигалась словно улитка в густой патоке. Перекошенная рожа вызывала улыбку, а вопящий и брызжущий слюной мясистый рот — брезгливость. Я был уверен, что Киганджо привык внушать своим противникам первобытный ужас; мне же до смерти хотелось зевнуть до хруста в челюсти и почесать задницу под плотно обтянувшим тело поддоспешником. Но я благоразумно сдержался — не хватало ещё, чтобы у Киганджо от чистой обиды лопнул какой-нибудь сосуд в башке и этот цирк закончился досрочно. Я даже не шелохнулся. Когда лезвие почти вплотную приблизилось к доспеху, мой указательный палец лениво коснулся плоскости клинка, едва заметно сбив траекторию. Тяжёлый меч просвистел мимо и с оглушительным скрежетом врубился в каменную кладку. Особый сверхпрочный камень, рассчитанный на тренировки капитанов, неохотно поддался чудовищной силе: на месте удара осталась глубокая выбоина, а во все стороны брызнул веер острых осколков. Они со звоном забарабанили по золотым пластинам брони, не оставив на полированном металле даже царапины. В этот момент я мог бы прикончить его тысячей и одним способом. Однако, как пел один великий усатый дядька в моей первой жизни: «Шоу маст гоу он». И Киганджо действительно не думал останавливаться. С диким рыком выдрав занпакто из сопротивляющегося камня, он обрушил на меня лавину ударов. Мне оставалось лишь слегка покачиваться, уклоняясь всем корпусом, да изредка коротким касанием указательного пальца сбивать траекторию летящей стали. Лезвие заходило сбоку, падало сверху, взлетало по диагонали, но раз за разом либо свистело в паре сантиметров от золотых пластин, либо послушно уходило в сторону. За какие-то пару секунд каменная кладка вокруг нас покрылась сеткой рваных царапин и мелких трещин. И всё же арена выдерживала безумный натиск Кенпачи: после каждого промаха по камню рассыпались снопы ярких искр, а под ногами прокатывался глухой, недовольный гул. — И это всё, на что способен Кенпачи? — спросил я, когда он тяжело отступил на несколько шагов. — Давай, подсвинок, я верю, что ты способен на большее! — Я ободряюще ему улыбнулся и поднял большой палец. — Высвобождай уже свою палку, а то я от скуки сейчас сдохну. Я перестал сдерживаться, и над притихшим полигоном разнёсся мой громогласный, выворачивающий челюсть зевок: — А-а-а-у-у-х-х-х… По мере того как Киганджо слушал мою «подбадривающую» речь, его лицо наливалось густым, нездоровым багрянцем. А уж когда он увидел мою смачно зевающую рожу, мне показалось, что от чистой ярости его башка сейчас лопнет, как переспелый арбуз на солнцепёке. — ПАЛКУ?! — взревел он, срывая голос. — ПАЛКУ?! Он вскинул меч и яростно потряс им перед собой. Лезвие заметалось из стороны в сторону, ловя на гранях золотые отблески. Я засунул мизинец в ухо, немного там поковырял и демонстративно стряхнул невидимую соринку: — Ну чего ты так возбудился? Ладно, пускай будет не палка, а дрын. — Я изобразил на лице вселенское утомление. — Давай уже, хорош тянуть кота за все подробности. На арене воцарилась прямо-таки гробовая тишина. Бойцы Одиннадцатого отряда на трибунах, кажется, даже дышать перестали. Киганджо бешено таращился на меня, тяжело и хрипло дыша, а затем заговорил на удивление тихо: — Ты будешь умирать очень медленно и мучительно. Уверенности в его голосе было столько, что на мгновение я и сам почти поверил в эту угрозу. Капитан наставил на меня острие клинка и глухо произнёс: — Прими мою участь — Катасиро! Его рейацу вздулась тяжёлым, удушливым валом, заставив ближайшие обломки зависнуть в воздухе. Клинок в его руках раздался вширь и потемнел, превращаясь в массивный однолезвийный тесак. Огромное кольцо на конце рукояти выросло почти до ширины плеч капитана, а вдоль обуха проступила цепочка колец поменьше, отливающих матовым чёрно-золотым блеском. Капитан опустил тесак. Кольца на обухе глухо столкнулись друг с другом, и над полигоном прокатился протяжный металлический звон. Затем он неторопливо провёл остриём по земле. Внутри глубокой борозды мгновенно вспыхнуло чёрно-золотое кольцо-печать. Следующим движением Катасиро плашмя коснулся торчавшего из земли обломка, оставив на нём такую же метку, а затем задел край полуразрушенной стены, где вспыхнуло третье кольцо. На внезапный приступ тяги к прекрасному это походило мало. Я не стал мешать ему готовить поле боя, с интересом наблюдая за каждым новым росчерком. Закончив расставлять метки, Киганджо снова рванул вперёд. Увеличившийся втрое клинок ничуть его не замедлил. Тяжёлый тесак пошёл сверху вниз, намереваясь разрубить меня от плеча до бедра, но я шагнул внутрь замаха ещё до того, как кольца на обухе успели звякнуть во второй раз. Сильно наклонившись к стоящему внизу капитану, я прижал указательный палец к большому, готовя лёгкий, издевательский щелбан. Мой указательный палец, по ширине закрывавший добрую половину лица Киганджо, сорвался с большого, и ноготь с хлёстким, тяжёлым звуком врезался капитану прямо в лоб. Я отчётливо почувствовал, как колоссальный кинетический импульс ушёл в цель, однако голова Киганджо даже не качнулась. В ту же секунду далеко за его спиной с грохотом вспыхнула одна из оставленных Катасиро печатей. Участок кладки внутри чёрно-золотого кольца разорвало изнутри. Камень брызнул во все стороны, а на месте печати осталась глубокая круглая выбоина. Само кольцо покрылось трещинами и погасло. Пока позади Киганджо оседали выбитые из стены осколки, Катасиро завершил начатую нисходящую дугу и с протяжным скрежетом проскрёб по плитам сбоку от меня, высекая веер искр. Я неторопливо выпрямился во весь свой гигантский рост и сделал ленивый шаг назад, разрывая дистанцию. Торчать в глубоком наклоне лицом к лицу с этой потной, брызжущей слюной тушей больше не имело никакого смысла. Киганджо остался стоять на месте — невредимый, с целым лбом и медленно расползающейся по лицу торжествующей ухмылкой. Задрав голову, он победно уставился на меня снизу вверх. В момент касания я действительно не ощутил никакого сопротивления. Моя сила никуда не испарилась — отмеченному камню досталось ровно то, что предназначалось капитанской голове. Выходило, Катасиро просто менял получателя удара, перекладывая воздействие с хозяина на одну из оставленных печатей. Для равного ему противника эта способность могла стать сущим кошмаром. Пока на поле оставались активные печати, любой успешный удар по Киганджо мог обернуться разрушением очередного отмеченного объекта, а сам хозяин — остаться невредимым. Теперь хотя бы стало понятно, как этот жиртрест умудрялся удерживать звание Кенпачи. — Ну наконец-то, мистер Свин, ты сподобился показать хоть что-то стоящее! — Я снисходительно ему улыбнулся, словно хвалил неразумное дитя за первый самостоятельный шаг. — Твой дрын просто невероятен. Прекрасно подходит такой трусливой крысе, как ты! — Смейся, смейся. — Киганджо на удивление легко проглотил шпильку. Под защитой своих светящихся кругов этот боров явно снова поверил в собственное бессмертие. — Недолго тебе трепаться осталось, ублюдок. Скоро я твои зубы тебе же в глотку вколочу. — Какая прелесть! — Я аж всплеснул руками от наигранного умиления. — Минуту назад ты трясся так, что мог своим тесаком сливки в масло взбивать, а сейчас смотри-ка — распетушился. — Я покосился на воронку позади него, над которой ещё висела каменная пыль. — Удивительно, сколько храбрости может проснуться в человеке благодаря одной несчастной каменной плите. Ухмылка на его багровой морде дрогнула, но не исчезла. — Зубоскаль, урод. Твоя же силушка тебя и похоронит. — Киганджо осклабился ещё шире, обнажая желтоватые клыки. — Каждый твой удар теперь принадлежит Катасиро! И он сорвался с места. На этот раз Киганджо не стал тупо лететь напролом. Оттолкнувшись правой ногой, капитан метнулся к моему левому боку, стараясь держаться подальше от правой руки. Подошва тяжёлого сапога с хрустом крутанулась на каменной крошке, и он обогнул меня по широкой дуге. Проходя за моей спиной, Киганджо кончиком Катасиро прочертил короткую борозду в полу, чуть позади левой пятки. В камне тут же вспыхнуло чёрно-золотое кольцо. Следом он пнул валявшийся рядом обломок плиты, отправив его по высокой дуге мне за правое плечо, и на взлёте вскользь мазнул по нему плоскостью клинка. На летящем камне зажглась вторая печать. Вместо того чтобы задержаться у меня за спиной, капитан завершил оборот, выскочил вперёд и без малейшей паузы с силой рубанул тесаком по моему левому колену. Замысел оказался немудрёным, но всё же на порядок умнее предыдущей попытки просто разрубить меня надвое. Я переставил левую ногу на полшага в сторону, пропуская летящую сталь мимо, и снова потянулся огромным указательным пальцем к его открывшемуся лбу. Киганджо даже не подумал уклониться. Напротив, завидев мою приближающуюся руку, он сам подался навстречу, и его морда растянулась в самодовольном оскале. Значит, подставил собственную морду как приманку? Похвально, очень похвально. Ещё немного — и я, чего доброго, привью Десятому Кенпачи полезную привычку думать хотя бы на два шага вперёд. Я согнул указательный палец, прижал его большим и приготовился отвесить Киганджо хлёсткий щелбан. Мой ноготь с сухим, тяжёлым треском врезался ему в лоб, но голова капитана даже не шелохнулась. Киганджо коротко провернул рукоять Катасиро — и печать в том месте, где мгновение назад стояла моя левая пятка, приняла удар на себя. На этот раз каменную плиту не разнесло на осколки: чёрно-золотой обод резко сжался, камень внутри него вздулся, а по поверхности побежали светящиеся золотые трещины. Мой импульс никуда не делся. Катасиро запер его внутри метки, превратив её в бомбу, заряженную кинетической энергией. Киганджо довольно зарычал и коротко встряхнул занпакто. Тяжёлые кольца на обухе тесака оглушительно залязгали. Печать на полу погасла, а чёрно-золотое кольцо на летящем обломке за правым плечом ослепительно вспыхнуло. Воздух за спиной сжался и тут же ударил меня между лопаток, выплеснув наружу весь запертый в печати импульс. Я мог бы без труда уклониться от этой атаки. Но, глядя на лоснящуюся от предвкушения харю Киганджо, я просто не нашёл в себе сил лишить бедолагу его секундного триумфа. Парню всё равно скоро отправляться на новый виток колеса Сансары — надо же оставить ему напоследок хоть одно тёплое воспоминание о прошлой жизни. Мой багряный плащ с хлопком взметнулся вверх, под ногами брызнула пыль, но я ощутил лишь слабый толчок, которого не хватило даже на то, чтобы покачнуть мою массивную фигуру. Киганджо тем временем уже довернул корпус и, не останавливая тесак у земли, перевёл его в восходящий диагональный удар — от моего левого колена к правому боку. Он явно рассчитывал поймать меня в тот момент, когда выпущенный из печати импульс нарушит моё равновесие. Наивный. Я просто выставил навстречу лезвию указательный палец и едва заметно надавил на плоскость клинка. Тяжёлый занпакто послушно скользнул в сторону, со свистом разминувшись с моим золотым наплечником, и ушёл в пустоту над головой. А вот эта фишка Катасиро была действительно любопытной. Меч не просто перенаправлял урон в случайный булыжник. Он позволял аккумулировать полученную силу внутри печати, а затем выплёвывать её обратно через другую метку под самым неудобным углом. Для меня это, конечно, как слону дробина, но для любого бойца уровня Киганджо такой поединок быстро превратился бы в изощрённое самоубийство. Что ж, это просто идеальный расклад. Толпа на трибунах должна видеть, что Кенпачи силён и опасен как никогда. Чем изощрённее выглядят его трюки, тем легитимнее и громче будет моя победа, когда я окончательно втопчу его в эти плиты. — Ну что, урод, дошло наконец? — Киганджо перехватил рукоять обеими руками, заставив кольца на обухе издать глухой, издевательский перезвон. — Каждая зуботычина, которую ты мне приготовил, прилетит обратно в твою же тушу. Чем сильнее будешь тужиться, тем быстрее сам себя по арене размажешь! — То есть вся твоя хвалёная капитанская тактика — прятаться за булыжниками и драться чужими руками? — Я уважительно кивнул своей огромной головой. — Ну, теперь-то пазл сложился. Понятно, почему вы с Катасиро нашли друг друга. Два трусливых сапога — пара. Ухмылка мгновенно сползла с его лица, сменившись бешеной гримасой. — Я тебе этот поганый язык вместе с кишками через задницу вытащу! — взревел он, брызгая слюной. — Опять задница? — Я укоризненно покачал головой. — Какая-то у тебя нездоровая фиксация, мистер Свин. Постарайся всё-таки сосредоточиться на бое, а то твои угрозы начинают звучать как-то двусмысленно. Киганджо рванул вперёд. От толчка плита под правой подошвой с треском лопнула, выбросив ему вслед веер каменной крошки. Однако слепая ярость уже не застилала ему глаза. Первый удар Киганджо направил мне в правое бедро. Я слегка надавил указательным пальцем на плоскость тесака, сбивая лезвие вниз. Катасиро с грохотом врубился в пол, и вокруг свежей выбоины мгновенно вспыхнуло чёрно-золотое кольцо. Капитан даже не попытался выправить сбитую траекторию. Он выдрал тесак из камня, пустил его по обратной дуге и, разворачиваясь всем корпусом вслед за оружием, обрушил клинок на торчавшую рядом вертикальную плиту. На её ребре зажглась вторая печать. Носком сапога он тут же подбросил с земли горсть обломков и широким движением мазнул по ним плоскостью Катасиро. Рейацу капитана подхватила три помеченных обломка, не дав им упасть. Камни поплыли вокруг меня: один ушёл за спину, второй завис справа, третий поднялся почти над головой. Рисунок его движений читался без труда. Киганджо больше не пытался любой ценой достать меня тесаком. Каждый отведённый удар он намеренно доводил до пола, стены или крупного обломка, превращая собственные промахи в новые узлы разрастающейся сети. Я не мешал. Более того — охотно подыгрывал. Зато всякий раз, когда этот потный боров оказывался достаточно близко, я прижимал указательный палец к большому и отвешивал ему очередной щелбан. Если лоб оказывался вне досягаемости, ноготь врезался в щёку или грудь. Поначалу Киганджо встречал каждое попадание всё более широкой, почти безумной ухмылкой. Сам он оставался невредим, а по полигону одна за другой вспыхивали принимавшие удар метки. Слабо светившиеся печати капитан сразу разряжал, вплетая накопленные в них импульсы в очередную атаку. Самые яркие он не трогал. Они оставались гореть на полу, стенах и летающих обломках, а камень под ними всё сильнее вздувался и покрывался золотыми трещинами. Капитан продолжал наседать спереди, но ни одна его атака больше не приходила в одиночку. Печать слева подкрепляла короткий выпад в живот хлёстким толчком под рёбра. Тяжёлый замах сверху сопровождался ударом между лопаток. Стоило мне повернуть корпус, пропуская тесак в паре сантиметров от брони, как над правым плечом вспыхивал летящий обломок и выплёвывал накопленный импульс в открывшийся бок. Расчёт был вполне здравым: метки должны были расшатать меня, а Катасиро — войти в уязвимое место в тот самый миг, когда очередной удар собьёт равновесие. Не учёл Киганджо лишь одного — сдвинуть меня не мог ни один из его каменных сюрпризов. Но я понемногу добавлял силы. Шоу требовало масштаба, а из Киганджо ещё предстояло выбить всё, на что был способен его занпакто. Вскоре одной печати для перенаправления удара уже не хватало. Стоило мне щёлкнуть чуть сильнее, как принимавшее основной импульс кольцо шло трещинами. Киганджо каждый раз коротко дёргал рукоять Катасиро, перебрасывая остаток силы в соседнюю печать, а затем — в третью. Вот оно как. Для каждого такого переброса Киганджо приходилось тратить собственную рейрёку. Чем сильнее я щёлкал, тем дороже обходилась очередная «подмена». У этой хвалёной защиты имелся вполне конкретный, осязаемый предел. Ещё пара моих небрежных щелчков — и я уже мог точно определить, сколько печатей сожрёт следующий удар и сколько ещё подобных атак понадобится, чтобы окончательно пустить этот «вечный двигатель» вразнос. Похоже, до Киганджо тоже наконец дошло, что долго его защита не выдержит. На багровой морде не осталось и следа прежнего самодовольства, но вместо паники в заплывших глазах появилась злая сосредоточенность. Он почти перестал выпускать силу обратно, расходуя на ответ лишь самые слабые, почти исчерпанные метки. Импульс каждого нового щелчка уходил всё глубже в сеть, накапливаясь в оставленных про запас печатях. Постепенно вокруг меня сложилось несколько ярусов печатей. Они горели под ногами, на стенах слева и справа, на обломках за спиной и над головой. Свободной оставалась только узкая полоса прямо передо мной — ровный каменный коридор, которым Киганджо пользовался для каждого нового захода. Его замысел стал окончательно понятен. Этот боров не надеялся измотать меня одиночными выпадами. Он собирал мои удары по всей арене, чтобы в нужный момент вернуть их разом и добавить к ним всю силу собственного тесака. Но мне по-прежнему не требовалось отступать или выбираться из центра расставленной сети. Я лишь смещал корпус, уводя уязвимые сочленения брони с траектории Катасиро, и методично, шаг за шагом, увеличивал силу своих ударов. Венец за моей головой отзывался на каждое столкновение глубоким, утробным гулом. Вдоль его нижней кромки один за другим разгорались ослепительные лучи. Чем сильнее я нагружал Катасиро, тем активнее сила циркулировала в моём теле. Вложенный в ножны Анафема пульсировал всё мощнее, а Венец всё быстрее наливался первородным светом. А затем на гребне стены за верхним рядом трибун появились новые зрители. Мне даже не потребовалось оборачиваться, чтобы понять это. Двенадцать мощных духовных присутствий почти одновременно накрыли арену сверху. Но одно из них выделялось даже на фоне сильнейших капитанов — сухое, невыносимо обжигающее и сжатое настолько плотно, будто где-то совсем рядом молча распахнули зев исполинской доменной печи. Кому в Сейрейтее могла принадлежать эта чудовищная, иссушающая рейацу, гадать не приходилось. Сам главнокомандующий соизволил явиться лично. А вместе с ним — и остальные одиннадцать капитанов, которых мой затянувшийся фейерверк успел сорвать с насиженных мест. Прекрасно. Просто прекрасно. Теперь у этого спектакля наконец-то появились именно те зрители, ради которых я и разыгрывал всю эту комедию.