Глава 13

После той ужасной ночи прошло семь дней. Семь длинных, невыносимых дней. Изменилось ли что-то? Нет. Ничего. Только тишина стала ещё гуще, ещё тяжелее. Семь дней абсолютного молчания. Аомине не пытался выйти с ней на связь. Хотя, возможно, и пытался — но он был заблокирован. Было бы желание — он бы нашёл способ. Это она понимала. И именно это понимание резало глубже всего. Ана отменила все съёмки. В академии отпросилась, сославшись на сильную простуду. Всю неделю она не выходила из квартиры. Лежала в кровати, завернувшись в одеяло, как в кокон, и смотрела в потолок. Иногда вставала, чтобы выпить воды или съесть что-нибудь, потом снова возвращалась в постель. Комната постепенно превращалась в свалку: пустые стаканы, упаковки от еды, разбросанная одежда. Она не убирала, не было сил. Она много плакала. Иногда тихо, иногда в голос, зарывшись лицом в подушку, чтобы никто не услышал (хотя слышать было некому). Слёзы текли и текли, пока глаза не начинали гореть, а горло не сжималось спазмом. Потом наступало странное оцепенение — пустое, серое, когда даже плакать уже не получалось. В эти семь дней она много размышляла. Перебирала в голове каждое их взаимодействие, каждое слово, каждый взгляд. Пыталась понять, где именно всё пошло не так. Где она ошиблась. Где позволила себе поверить, что между ними может быть что-то настоящее. «Я всегда знала, кто он. Грубый, эгоистичный, холодный. Я видела это. Но всё равно надеялась. Почему? Потому что когда-то он был другим? Потому что когда-то защищал меня? Или потому что мне просто нужна была эта иллюзия? Иллюзия, что меня можно любить. Что меня можно выбрать.» Она анализировала себя безжалостно, почти садистски. «Я — мазохистка. Вот кто я. Я позволяю человеку, который меня постоянно ранит, оставаться в моей голове. Я сама даю ему эту власть. Я могла бы просто забыть. Вычеркнуть. Но нет. Я держусь за него, как за последнюю соломинку. Как будто без него я перестану существовать. Как жалко.» Она думала о том, что, возможно, чувства к нему она выдумала сама. Просто нуждалась в опоре. В ком-то сильном, кто когда-то уже защищал её. В ком-то, кто когда-то видел в ней человека. Но теперь этот человек превратился в оружие против неё самой. «Я не люблю его. Я люблю идею его. Идею того мальчика, который когда-то нёс мой портфель. А настоящий Аомине — это просто красивая оболочка, внутри которой пустота и эгоизм. И я продолжаю биться об эту стену, раз за разом разбивая себе лицо.» Она пыталась «похоронить» всё, что было связано с ним, старалась не произносить его имя вслух. Но это не помогало. Стоило закрыть глаза — и она снова видела его. Его взгляд. Его руки. Его губы. И то, как он сказал: «Поехали ко мне… или давай прямо здесь». От этих воспоминаний её начинало тошнить. Буквально. Она бежала в туалет, но ничего не выходило — только сухие спазмы. Потом она сидела на холодном полу в ванной и думала: «Я дала ему себя. Опять. Даже после всего. Я слабая. Жалкая. Я заслуживаю этого.»  Нельзя давать столько власти над собой одному человеку. Особенно тому, кто использует все возможности, чтобы морально искалечить. Она это понимала. Пыталась выстроить в голове чёткую границу. Они ещё обязательно пересекутся — из-за общей компании, из-за локаций академий. Нужно быть готовой. Нужно быть холодной. Нужно сделать вид, что ей всё равно. Но как заставить себя искоренить весь этот мандраж? Как убить бабочек, которые до сих пор трепыхались в животе при мысли о нём? Как перестать вспоминать его запах, его голос, его прикосновения? Это было непонятно. Невыполнимо. Ана лежала в темноте, свернувшись калачиком, и чувствовала себя пустой оболочкой. Семь дней она умирала внутри. И не знала, останется ли от неё хоть что-то живое, когда эта неделя закончится. В понедельник она проснулась рано утром. Часы показывали пять тридцать. Комната ещё тонула в сероватом предрассветном полумраке, но Ана уже не спала. Она лежала на спине, глядя в потолок, и чувствовала, как накатывает усталость — не от недосыпа, а от чего-то гораздо более глубокого. Усталость от того, что она застряла. Застряла в одной точке, в одной боли, в одной и той же мысли, которая крутилась в голове уже седьмой день подряд. «Сколько можно так жить? — думала она. — Сколько можно позволять одному человеку держать меня в заложниках внутри самой себя?» Всю неделю Кисе и Саори писали и звонили. Сообщения приходили одно за другим: беспокойные, заботливые, иногда шутливые. Она ответила всего один раз — коротко, сухо: «Со мной всё хорошо, не переживайте». Остальные уведомления она просто игнорировала. Телефон лежал на тумбочке экраном вниз, как укор, как напоминание о том, что она отгородилась от мира. В шесть утра Ана наконец собрала все свои силы и встала. Ноги были тяжёлыми, тело — ватным. Она медленно начала уборку. Собирала пустые стаканы, упаковки от еды, разбросанную одежду. Каждый предмет, который она брала в руки, казался символом. Грязная кружка — это дни, когда она не могла заставить себя даже помыть посуду. Смятая простыня — это ночи, проведённые в слезах. Пыль на полках — это время, которое она позволила себе потерять. По мере того, как порядок возвращался в квартиру, что-то начало стабилизироваться и внутри неё. Не радость, нет. Просто тихое, размеренное принятие. Рутина оказалась странным, но действенным лекарством. Не исцелением, а хотя бы временным перемирием с самой собой. Спустя полтора часа уборки она пошла в душ. Горячая вода хлестала по коже, смывая недельный слой апатии и слёз. Ана стояла под струями долго, закрыв глаза, и просто дышала. Потом умылась, заварила себе крепкий кофе и начала приводить себя в порядок. Когда через час она посмотрела в зеркало, то увидела совсем другого человека — свежего, выспавшегося, с ровным взглядом. «Вот так и происходит возвращение к себе, — подумала она. — Не через великие откровения. Не через громкие решения. А через простые действия. Через порядок. Через заботу о своём пространстве.» В этот день съёмок не было, но была учёба с одиннадцати утра. Времени побыть с собой наедине ещё оставалось. Ана села у окна с чашкой кофе и просто смотрела на улицу. В ней откуда-то появился холод. Спокойный, чистый, почти кристальный. В глазах, в мыслях, в движениях. Она была слишком расслаблена и одновременно опустошена. Ей не было интересно, что у кого произошло за эту неделю, что случилось в мире моды, как у кого дела. Ей было всё равно. Она словно обновилась. Пропала вся тревожность, все эмоции. Целую неделю почти не разговаривая, она даже немного забыла, как звучит её собственный голос. Посмотрев на себя в зеркало ещё раз, она увидела обычного человека. Ничего выдающегося. Ничего особенного. Просто девушку, которая пытается жить дальше. Она оделась и вышла из квартиры. Подходя к академии, Ана увидела, как кипит жизнь вокруг. Студенты куда-то спешили, оживлённо разговаривали, смеялись, обсуждали планы на неделю. Она шла медленно, наблюдая за всем происходящим со стороны, словно зритель в театре. Успев отвыкнуть от такого темпа, ей было слегка некомфортно. Казалось, что все слишком куда-то торопятся, будто боятся пропустить что-то важное. А она — нет. Она больше не боялась ничего пропустить. Учебный день тянулся очень долго. Саори не было, и Ана даже не стала спрашивать почему. Ей не хотелось узнавать. Не хотелось вникать. Она просто сидела на лекциях, делала записи, слушала преподавателя и чувствовала внутри странную, почти философскую отстранённость. Словно она наблюдала за своей жизнью со стороны. После занятий она вышла из здания. Был прохладный ветер, который раздувал её волосы. Воздух пах особенно — асфальтом после дождя, мокрыми листьями, городом. Ана шла медленно, ловя себя на мысли, что ей это всё очень даже нравится. Этот размеренный темп. Эта тишина внутри. Эта возможность просто быть, а не бежать. Она шла и впервые за долгое время не чувствовала, что должна куда-то спешить. Так она дошла до небольшого ресторана и решила в нем поужинать. Она сделала заказ и села за небольшой столик у окна. Ана смотрела на улицу, наблюдая за проезжающими машинами и спешащими людьми. Жизнь за стеклом продолжалась своим обычным ритмом, а она чувствовала себя выключенной из неё. — Привет, я не помешаю? — рядом с ней раздался приятный, уверенный мужской голос. Ана даже не вздрогнула. Она медленно повернула голову и посмотрела вверх. Над ней стоял парень, старше ее примерно на пару лет. Тёмные, слегка растрёпанные волосы, длинная чёлка. Острые, немного хищные черты лица, высокие скулы. Ухмылка — самоуверенная, с лёгким вызовом. Высокий, подтянутый. — Привет, — спокойно ответила Ана. Голос был ровным, почти безжизненным. — Нет, ты мне не помешаешь. Что-то случилось? — Она продолжала смотреть сквозь него, будто он был частью фона. Парень улыбнулся шире, явно не ожидая такого холодного приёма, но не растерялся. — Не пойми меня неправильно, я бы хотел с тобой познакомиться. Не против, если я составлю тебе компанию? — он кивнул на свободный стул напротив. Ана смотрела на него несколько секунд. Внутри поднялась волна раздражения. Ей хотелось тишины. Просто сидеть, смотреть в окно и ни с кем не разговаривать. — Знаешь, я против, — ответила она холодно, каждое слово падало как камень. — У меня сейчас нет настроения с кем-либо знакомиться. Поэтому я бы хотела, чтобы ты оставил меня одну. Парень слегка замялся, но улыбка не исчезла полностью. Он явно был не из тех, кто быстро сдаётся. — Прости, если я напугал тебя. Просто мне показалось, что это мой долг — подойти и хотя бы узнать, как тебя зовут, — он продолжал стоять, не отходя. — Давай я задам тебе пару вопросов, и после них ты уже точно скажешь, удастся ли нам с тобой познакомиться или нет. Идёт? Ана смотрела на него так, словно он говорил на другом языке. Он нарушил её спокойствие. Её единственное желание в этот момент — побыть одной. Этот парень начинал серьёзно раздражать. Она уже хотела ответить ему очень резко, но он, не дожидаясь разрешения, просто сел за её столик. Ана слегка опешила от такой наглости. — Ты меня не напугал, — сказала она, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри уже кипело. — Я просто не хочу ни с кем знакомиться. Твоя настойчивость очень меня напрягает. Парень поднял руки в примирительном жесте, но в глазах всё ещё блестел азарт. — Хорошо, я тебя понял. Извини, если доставил неудобства. Но всё-таки… меня зовут Ханамия Макото. А тебя? Ана молчала, глядя в окно. Она не хотела продолжать этот разговор. Не хотела улыбаться. Не хотела быть вежливой. — Послушай, — продолжила она уже более холодно, — я понимаю, что ты пытаешься быть милым. Но мне сейчас действительно не до знакомств. Я хочу побыть одна. Пожалуйста, уважай это, — парень смотрел на неё ещё несколько секунд, потом кивнул и медленно встал. — Что ж… понял, хорошего вечера тогда, — сказал он уже без прежней уверенности. Ана ничего не ответила. Просто проводила того настойчивого парня равнодушным взглядом и вернулась к своему столику. Она снова уставилась в окно, на проезжающие машины и спешащих людей. Когда официант принёс заказ, она поняла, что даже не успела помыть руки после того, как тот надоедливый тип нарушил её покой. С тяжёлым вздохом она встала и направилась в сторону уборной. Подойдя к раковине, она включила холодную воду и начала тщательно мыть руки. Вернувшись к своему столику, Ана заметила небольшой белый листок, аккуратно подложенный под её бокал с водой. Она оглянулась по сторонам, но ничего подозрительного не увидела — люди вокруг спокойно ужинали, разговаривали, смеялись. Никто не смотрел в её сторону. Она взяла записку и медленно развернула её. Внутри аккуратным, чуть резковатым почерком было написано: «Если станет скучно — дай знать. Буду ждать твоего сообщения или звонка. Ханамия.» В углу листа был аккуратно записан номер телефона и никнейм в социальных сетях. Ана немного хмыкнула, уголки губ невольно приподнялись. Она отложила записку в сторону и наконец приступила к своей трапезе. Но мысли уже начали крутиться вокруг этого короткого послания. Закончив ужин, она расплатилась и вышла из ресторана. Вечерний воздух был прохладным и свежим. Вместо того чтобы сразу вызывать такси, Ана решила немного пройтись пешком. Она шла медленно, наслаждаясь тишиной улиц, редкими фонарями и шелестом листьев под ногами. Этот день был одновременно обычным и насыщенным — именно таким, какой ей сейчас был нужен. Зайдя в небольшой сквер неподалёку, она села на скамейку и глубоко вдохнула прохладный воздух. Глаза закрылись сами собой. В голове было неожиданно спокойно. Но потом она вспомнила про записку. Почему-то она взяла её с собой. Ана достала листок из сумочки, развернула его и перечитала ещё раз. Улыбка снова тронула её губы. «А почему бы и нет?» — подумала она. — Жизнь на Аомине не заканчивается. Я не могу вечно сидеть и ждать» Она набрала номер. Несколько гудков. Сердце слегка ускорилось. — Алло? — ответил Ханамия. Голос был низкий, уверенный, с лёгкой хрипотцой. — Привет… это, — сказала она немного неловко. На том конце послышалась довольная усмешка. — О, это прекрасная незнакомка решила позвонить. Я узнал твой голос. Рад, что ты не выбросила записку. — Да, это я, — Ана слегка улыбнулась, хотя он не мог этого видеть. — Я… хотела извиниться за своё поведение. Вела себя слишком резко. Ты просто застал меня в не самый лучший момент. — Всё хорошо, — ответил Макото легко. — Я уже понял, что ты умеешь постоять за себя. Это даже привлекательно. Так как же тебя зовут? — Ана, — она немного смутилась от его прямолинейности. — А тебя… Макото, верно? — Верно. Рад, что запомнила. Скажи, Ана, когда мы сможем увидеться? Я не люблю тянуть время. Ана немного замялась. Внутри всё ещё жили сомнения. Неделю она страдала из-за Аомине, плакала, чувствовала себя разбитой. А теперь вот так просто соглашаться на встречу с почти незнакомым парнем? — Я… не думала, что мы куда-то пойдём, — честно сказала она. — Просто хотела принести извинения. — Извинения я приму только за ужином. Согласна? Один вечер. Никаких обязательств. Просто поговорим, поедим, посмотрим, как пойдёт. Ана молчала пару секунд. В голове крутились мысли: «А почему нет? Я молодая. Красивая. Зачем сидеть дома и зализывать раны от человека, которому на меня плевать?» — Хорошо, — наконец ответила она. — Давай поужинаем. — Отлично, — в его голосе явно слышалось удовлетворение. — Я могу считать это свиданием? — Макото, — Ана слегка улыбнулась, — мне кажется, мы договорились на примирительный ужин. — Я сделаю всё, чтобы этот ужин был не единственным, — ответил он уверенно, почти игриво. И я не из тех, кто легко сдаётся. Её щёки немного налились краской. Он вёл себя слишком самоуверенно, настойчиво, но в этом было что-то притягательное. Что-то, чего так не хватало после холодности Аомине. — Я подумаю над твоим предложением, — сказала она. — Думай. А я пока забронирую столик. В выходные ты свободна? — Да, вполне. — Отлично. Я скину тебе адрес и время в сообщении. До встречи, Ана. — Пока. Она положила трубку и ещё несколько секунд смотрела на экран телефона. Внутри было странное, смешанное чувство — лёгкое волнение, любопытство и тихая грусть. «Зато проведу время не дома, — подумала она».

***

Первую ночь после того, как Ана ушла из клуба, Аомине провёл в своей квартире. Просто сидел на балконе и долго смотрел на ночной город. Он понимал, что перешёл грань. Предложил ей «потрахаться», как будто она была очередной девчонкой на ночь и в тот момент он воспринимал ее именно так. После всего, что между ними происходило, после того поцелуя в раздевалке, после её слёз, после того, как она пришла к нему. На следующий день он встал рано и пошёл на тренировку. Каждый бросок был с особой силой, каждый проход — агрессивнее обычного. Тренер даже сделал ему замечание. — Аомине, успокойся! Либо выйди из зала и подыши.  Он только кивнул и продолжил. После тренировки отказался идти с командой обедать. Вернулся домой, принял душ и лёг на диван, глядя в потолок. «Она сказала, что ненавидит меня. И, наверное, имеет на это право.» Он не страдал, но внутри сидело неприятное, гложущее чувство. Как будто он сделал что-то грязное. Не по отношению к чужой девушке, а именно к Ане. К той, которую знал очень давно, еще ребенком.  Вторник и среду он провёл почти так же: тренировки, учёба, дом. Иногда ловил себя на том, что смотрит в телефон. Хотел написать. Но она его заблокировала. Он знал это. И это тоже бесило. В четверг вечером он сидел с командой в баре. Кисе был там. Они почти не разговаривали, но Аомине чувствовал напряжение между ними. В какой-то момент Кисе вышел покурить, и Аомине вышел следом. — Она в порядке? — спросил он резко, без предисловий. Кисе посмотрел на него спокойно, но в глазах была усталость. — Не знаю. Она со мной не общается.  Аомине сжал челюсть. — Ясно. Он не стал продолжать разговор. Просто вернулся в бар, взял ещё одну бутылку и молча пил. Не напивался до беспамятства, но и трезвым не был. В пятницу он впервые за неделю позволил себе подумать об этом по-настоящему. Лёжа ночью в постели, он вспоминал её лицо в тот момент, когда предложил переспать. Как она сначала не поняла, потом покраснела, потом в её глазах появилась боль. — Да… я определенно мудак, — сказал он в пустоту.  Эта мысль пришла неожиданно ясно. Он не стал себя жалеть, но впервые за долгое время признал: он был не прав. Не просто «перегнул», а именно поступил плохо. Суббота и воскресенье прошли в тишине. Он много тренировался один, бегал по утрам, смотрел старые записи матчей. Иногда Аомине ловил себя на том, что думает о ней. Не постоянно, не так, чтобы это полностью парализовывало жизнь, но достаточно часто, чтобы это начало его раздражать. Мысль об Ане всплывала неожиданно — посреди тренировки, когда он делал бросок, в машине по дороге домой, когда радио играло какую-то мелодию, или ночью, когда он лежал в темноте и не мог заснуть. В его голове что-то надломилось. Возможно, её слёзы в тот вечер в клубе так на него повлияли. Возможно, то, как она смотрела на него, когда сказала, что ненавидит. Возможно, то, как он ушла, не обернувшись, с дрожащими плечами и размазанной тушью. Но что-то сделать… не мог. Или не хотел. Он сам не мог до конца разобраться в своих чувствах. Есть ли они вообще? Или это просто уязвлённое эго? Привычка владеть? Страх потерять контроль? Поток мыслей был слишком сильным. Он понимал, что его ежедневное бездействие только сильнее отдаляет её. Что с каждым днём молчания шансов становится всё меньше. Что она, скорее всего, уже поставила на нём крест. Но всё равно молчал. Ждал удобного момента. Ждал, когда сам будет готов. Ждал… сам не зная чего. Он не привык извиняться. Не привык признавать, что ошибся. Бегать за девушкой? Увольте. Это не про него. Он всегда был тем, за кем бегали. Тем, кого хотели. Тем, кто мог позволить себе быть холодным, грубым и недоступным. Но Ана… с ней всё было иначе. «Я мог бы написать. Мог бы приехать. Мог бы сказать, что жалею. Но что-то держит. Гордость? Страх? Или просто привычка быть ублюдком?» Аомине сидел на балконе своей квартиры уже третий час подряд. Ночь была прохладной, но он даже не накинул куртку. В руке тлела сигарета, хотя он почти бросил курить полгода назад. Дым медленно поднимался вверх, растворяясь в темноте. Он злился. Злился так сильно, что внутри всё выворачивало наизнанку. Злился не на кого-то конкретного — на себя. На неё. На весь этот чёртов мир, который позволил ей так глубоко засесть в его голове. «Почему именно она?» — эта мысль крутилась уже который день, как заевшая пластинка. Он сжал челюсть так, что зубы скрипнули. Выкинуть её из головы не получалось. Что бы он не делал — она всё равно возвращалась. В самые неподходящие моменты. Посреди броска на тренировке. Ночью, когда он пытался заснуть. Утром, когда открывал глаза. «Что в ней такого особенного? — думал он с яростью. — Обычная девчонка. Таких тысячи. Почему именно она не выходит из головы? Почему я думаю о ней, когда пытаюсь сосредоточиться?» Он швырнул сигарету вниз с балкона. Она полетела яркой точкой и погасла где-то внизу. Его бесило, что она занимает столько места. Что она стала фоном для всего. Что даже когда он пытался злиться на неё, злость быстро превращалась в какую-то странную, болезненную тоску. Он ненавидел это чувство. Ненавидел слабость. Ненавидел то, что она смогла сделать с ним то, чего не смог никто другой. Он встал и прошёлся по балкону. Руки сжались в кулаки. Хотелось ударить по чему-нибудь. По стене. По стеклу. По себе. Аомине остановился, облокотившись на перила. Глаза были тёмными, почти чёрными. Он злился. Злился на то, что не может её выкинуть. Злился на то, что она стала важной. Злился на то, что её слёзы в тот вечер до сих пор стоят перед глазами. Злился на себя за то, что позволил этому случиться. Он ударил кулаком по перилам. Раз. Ещё раз. Боль в костяшках немного отрезвила. Но даже боль не смогла заглушить главную мысль, которая крутилась в голове: «Почему именно она?»