Часть 10

Глава 10. Испорченные джинсы

Суббота началась отвратительно. Полина проснулась с тупой, ноющей болью внизу живота — той самой, знакомой до тошноты, которая обещала тяжёлый день. Она застонала, сворачиваясь калачиком под одеялом, и нащупала телефон. Первая пара через час. Вставать не хотелось совершенно. Но она встала. Потому что дома было хуже, чем где угодно: отчим с матерью снова нажрались с вечера, и теперь храпели в соседней комнате, а в воздухе висел кислый запах перегара и немытой посуды. Уж лучше в университет. Там тихо. Там можно сесть в уголке и переждать. Она натянула светлые джинсы — чистые, единственные, которые не успела застирать после прошлой носки. Светлые джинсы. Какая же она дура. На первую пару она пришла бледная, но держалась. Барса не было — он предупредил, что опоздает, какие-то дела с документами для гонки. Полина даже выдохнула с облегчением. Не то чтобы она не хотела его видеть. Просто сегодня ей было слишком плохо, чтобы играть в их странные игры с обереганием и нежностью. Она сидела на задней парте, обхватив живот руками, и мечтала только об одном — чтобы боль отпустила. Дилара, сидевшая рядом, косилась с беспокойством, но молчала. Лика, по обыкновению, красилась и болтала с Егором, не замечая ничего вокруг. А потом наступила вторая пара. Полина почувствовала это не сразу. Сначала просто — влажно. Тепло. Она замерла, боясь пошевелиться. Сердце ухнуло в пятки. Нет. Нет-нет-нет. Она осторожно провела рукой сзади, по ткани джинсов, и пальцы стали липкими. Красными. — О боже, — прошептала она одними губами. До конца пары оставалось ещё полчаса. Полчаса. Она не могла ждать. Каждая секунда грозила катастрофой — пятно расползалось, она чувствовала это. А джинсы светлые. Почти белые. На них видно всё. — Дилар, — тихо позвала она. — Что? — Я... мне нужно выйти. Скажешь преподу, что мне плохо? — Ты белая как мел, — нахмурилась Дилара. — Живот? — Да. Сильно. Я пойду, ладно? — Конечно, иди. Давай я с тобой... — Нет! — почти выкрикнула Полина. — Я сама. Пожалуйста. Она схватила рюкзак, прижала его к спине, прикрывая зад, и начала пробираться к выходу. Каждый шаг отдавался болью внизу живота. Кровь, казалось, хлестала сильнее от движения. Она почти бежала по коридору, прижимая рюкзак к пояснице, и молилась только об одном — чтобы никто не увидел. Но увидели. Компания парней с физкультурного потока — те самые, что вечно курили за гаражами и угорали над чужими унижениями, — стояли у окна и ржали над чем-то в телефоне. Их было четверо. Они подняли головы, когда Полина пронеслась мимо, и один из них — рыжий, конопатый, с вечно сальным взглядом — присвистнул. — Эй, блонди, ты чего бежишь? Пожар? Она не ответила. Только ускорила шаг. — Да стой ты! — другой, повыше, заступил дорогу. — Чё случилось-то? — Пустите, — её голос дрогнул. — Мне надо идти. — Да погоди, — рыжий обошёл её сзади, и она замерла, чувствуя, как его взгляд упирается ей в поясницу. — О-о-о. Пацаны, гляньте. У неё протечка. Полина закрыла глаза. Мир рухнул. — Фу-у-у, — протянул кто-то из них, и в голосе этом была не брезгливость, а какое-то мерзкое, издевательское веселье. — Туманова обосралась! Или это месячные? — Да точно месячные! Глянь, джинсы все красные! Ну и мерзость. — Чего ж ты, Туманова, не следишь за собой? Баба вроде, а ходишь, как... Она не слышала конец фразы. Просто пошла вперёд, расталкивая их плечом, и почти побежала. Слёзы текли по лицу, размывая тушь. Она не могла их остановить. Не могла дышать. Ей казалось, что весь коридор смотрит на неё, показывает пальцами, смеётся. Пятно на джинсах горело, как клеймо. Как тавро позора. Она почти добежала до выхода. Ещё немного — и она выскочит на улицу, добежит до остановки, спрячется в маршрутке... И врезалась в кого-то. — Эй, аккуратнее, блонди! — знакомый голос с хрипотцой. — Я тебя обыскался. Ты чего... Барс. Он стоял прямо перед ней, в своей чёрной толстовке, с неизменной сигаретой за ухом, и улыбался — той самой улыбкой, которая появлялась у него только при ней. Но улыбка погасла мгновенно, как только он увидел её лицо. Мокрое от слёз, бледное, с размазанной тушью. — Полин? Что случилось? Кто тебя тронул? — его голос стал опасным, низким. — Никто, — она замотала головой, пытаясь обойти его. — Пусти. Мне домой надо. Пусти, пожалуйста. — Стоять. — Он не пустил. Схватил за плечи, заставил посмотреть на себя. — Ты ревёшь. Почему ты ревёшь? Что произошло? Тебя обидел кто-то? Скажи кто — я ему... — Да никто! — почти крикнула она, и слёзы хлынули с новой силой. — Просто пусти! И тут из-за спины раздался тот самый голос. Рыжий. Они всё ещё стояли у окна, наблюдая за сценой. — Барс, да у неё месячные, — хохотнул он. — Протекла, как пацанка. Джинсы все в кровище. Мы ей говорим, а она бежит, как... Он не договорил. Барс развернулся к нему всем корпусом, и рыжий заткнулся на полуслове. Взгляд чёрных глаз был таким, что даже те парни, что стояли поодаль, попятились. — Заткнул пасть, — тихо, очень тихо сказал Барс. — Если я ещё хоть слово от тебя услышу про неё — ты останешься без зубов. Понял? Рыжий кивнул, бледнея. Барс отвернулся от них, как от пустого места, и снова посмотрел на Полину. Она стояла, дрожа всем телом, и по её щекам текли слёзы. Она не могла поднять на него глаза. Ей было стыдно. Так стыдно, что хотелось умереть прямо здесь. — Полин, — позвал он тихо. — Посмотри на меня. Она не могла. Тогда он сделал то, чего она не ожидала. Медленно, чтобы не спугнуть, он стянул с себя толстовку. Под ней оказалась простая чёрная футболка, обтягивающая широкие плечи и татуированную руку. Он присел перед ней на корточки — как перед маленькой, — и аккуратно, не касаясь её тела, обвязал толстовку вокруг её пояса рукавами вперёд. Сзади, там, где было пятно, ткань легла широкой складкой. Теперь ничего не было видно. Вообще ничего. Только чёрная толстовка Барса, повязанная на её светлых джинсах. — Вот, — сказал он, поднимаясь. — Теперь норм. Никто не увидит. Она подняла на него глаза. В них была такая благодарность, такая боль и такое облегчение, что у него внутри что-то перевернулось. — У меня живот болит, — прошептала она, и голос её был жалким, детским. — Очень сильно. И я хочу спать. И домой. Только дома этот... — она не договорила. — Я отвезу, — сказал он твёрдо. — Не домой. Ко мне. — Что? — Ко мне, говорю. У меня тихо. Лорд только, но он не кусается. Я тебя уложу, дам таблетку, и ты поспишь. А потом я отвезу тебя на гонку. Или не на гонку. Как захочешь. — Но... — Никаких «но». — Он уже взял её за плечи и развернул к выходу. — Ты еле на ногах стоишь. И ты замёрзнешь в одной кофте. А у меня в машине тепло. Пошли. Он обнял её — не за талию, а за плечи, по-дружески, по-братски, но в этом жесте было столько защиты, что Полина чуть не заревела снова. Она прижалась к его боку и позволила вести себя к машине. Сзади рыжий что-то буркнул себе под нос, но тут же получил подзатыльник от Лёхи, который невесть откуда возник в коридоре. — Ещё слово, — сказал Лёха без улыбки, — и я лично тебе помогу зубы пересчитать. Барс просил. Рыжий замолчал окончательно.