Часть 14

Тишина в палате стала другой. Она больше не давила, а обволакивала, создавая островок безопасности посреди бушующего шторма. Кирилл не отпускал её руку, и это простое прикосновение было якорем, который не давал ей снова соскользнуть в бездну отчаяния. Ева смотрела на флешку в своей ладони. Холодный пластик казался живым, пульсирующим, полным обещания. Но её душа всё ещё была скована льдом. — Ты сказал... «летать снова», — её голос был едва слышен, хриплый от долгого молчания и лекарств. — Но я никогда... не умела летать. Кирилл нахмурился, присаживаясь на край кровати. — О чём ты? Я видел тебя на трассе. Ты была рождена для этого. Ты чувствуешь машину лучше, чем кто-либо. Ева закрыла глаза. Воспоминания, которые она так долго и глубоко прятала, начали подниматься на поверхность, как пузырьки со дна тёмного омута. — Когда мне было шесть, я принесла отцу свой рисунок. Я нарисовала небо. Не такое, как на фотографиях. Моё небо было фиолетовым, с золотыми полосами и летающими китами. Я думала... он поймёт. Она открыла глаза, и в них стояла застарелая боль. — Он посмотрел на рисунок. Долго молчал. А потом сказал: «Ева, небо не фиолетовое. Оно синее. И в нём нет китов. Есть только облака и самолёты». Он выбросил рисунок в корзину для бумаг. И купил мне мой первый карт. Кирилл слушал, не перебивая, чувствуя, как в груди разгорается холодная ярость к человеку, которого он и так презирал. — Он всегда хотел сына, — продолжала Ева, и по её щеке скатилась одинокая слеза. — Сильного наследника. А получил дочь, которая мечтает о фиолетовом небе. Гонки были... компромиссом. Способом доказать ему, что я чего-то стою. Что я могу быть полезной. Она повернула голову и посмотрела на Кирилла с такой пронзительной честностью, что у него перехватило дыхание. — Я никогда не хотела быть гонщицей, Кирилл. Это была не моя мечта. Это был мой долг. В комнате повисла тяжёлая тишина. Кирилл смотрел на неё и видел не чемпионку «Skyline», не ледяную принцессу паддока, а просто Еву. Девушку, чью мечту растоптали ради амбиций другого человека. Он осторожно вытер слезу с её щеки тыльной стороной ладони. — А какая она? — тихо спросил он. — Твоя мечта? Фиолетовое небо с золотыми китами? Ева слабо улыбнулась, и эта улыбка впервые за долгое время была настоящей. — Я хочу... рисовать. Не на компьютере, не для рекламы. А по-настоящему. Маслом на холсте. Чтобы цвета были живыми. — Так рисуй, — просто сказал Кирилл. — Я не могу. Я... — она бросила взгляд на свои неподвижные ноги. — Твои руки целы? — он взял её ладонь, ту самую, что сжимала флешку. — Да, но... — Никаких «но». Твой холст может быть любым. Твои краски могут быть светом и кодом. Твой отец считал это пустой тратой времени, потому что не умел видеть мир так, как ты. Кирилл поднёс её руку с флешкой к экрану медицинского монитора рядом с кроватью. — Мы создадим для тебя новый мир, Ева. Мир, где гравитация не властна над тобой. Где ты сможешь рисовать своё фиолетовое небо так, как тебе вздумается. Он говорил о симуляторе, о нейроинтерфейсе, о том, как её талант к чувству машины можно перенаправить в искусство управления виртуальным пространством. Но Ева слышала другое. Она слышала обещание свободы. Она посмотрела на него, и в её взгляде было столько благодарности и чего-то ещё, более глубокого и хрупкого. — Спасибо тебе... за то, что видишь меня настоящую. Кирилл лишь крепче сжал её руку в ответ.