Глава 2. Последствия

Николь встала со своей койки и протерла глаза. За почти две недели реабилитации ей изрядно надоела такая жизнь. Каждый день одно и то же. Подъём, который начинался чуть ли не с первыми петухами, завтрак, что был ну так себе по вкусу и запаху, тренировки, на которые девушка тратила свои последние силы за день, и отбой, только вот заснуть тебе не дадут из-за ужасного поведения персонала и других таких же пациентов… Единственное, что нравилось девушке больше всего, – тот самый один час в день, когда она могла поговорить с родителями. Чаще всего, конечно, приходила мама, комментируя это, что «у отца очень много работы, но он передавал тебе привет и этот подарок». Николь всегда замечала, что подарки меняются. У её отца нет каких-то отдельных предпочтений, что дарить своему младшему ребенку. Хотя однажды она вспомнила, как он подарил ей на тот момент популярную куклу: ей надо было менять наряды и всячески ухаживать за ней (мама говорила, что это тест, насколько она хорошая хозяйка и мать). Но стоит ли говорить, что всё, что Николь про неё помнит, – это то, что она отлично горит в костре? — Мы не скажем твоему папе, – говорил голос какой-то девочки на фоне. Пациентка догадывалась, что это была Химеко, и оказалась чертовски права. Мама подтвердила, что это, сказав что-то типа: «Вы тогда вернулись с Химеко домой все вонючие, вся ваша одежда пропиталась дымом от сожжённого пластика. Кажется, именно в тот день Химеко пришлось переночевать у нас, потому что её папа был сильно занят на работе». В тот день Николь поняла, что они с Химеко знакомы довольно давно. Наверное, именно поэтому девушка любила, когда вместо родителей в часы приёма гостей забегала эта русая девочка в перерывах между учёбой. — А где ты учишься? – как-то спросила Николь, сидя на своей койке и смотря на Химеко, что искала какой-то смешной мем в интернете. Девушка подняла глаза на пациентку и подумала несколько секунд, будто что-то взвешивая, отсекая голоса «за» и «против». — Недалеко. Как Николь выяснила, она врала. Причём очень сильно. Она училась на другом конце города, а чтобы повидаться с подругой, либо сбегала с учёбы, либо даже не ходила на неё, ожидая открытия больницы с самого утра. Николь чувствовала счастье и лёгкую грусть от такого. Ей было приятно, что подруга выделяет ей время в больнице, жертвуя своим временем, но также она безумно боялась за саму Химеко и её успеваемость в целом. Размышляя обо всём этом, Николь ушла в себя, но вывел её звук открытия двери в палату. Доктор Бенджамин пришёл навестить её уже в который раз за день. Он загадочно ходил по кабинету, молчал и что-то записывал в свою тетрадь. — Док? – подала голос девушка и чуть приподнялась на локтях. – Со мной всё хорошо? Вы пугаете меня. В ответ на это мужчина лишь ухмыльнулся и закрыл дверь за собой. Бенджамин медленно подошёл к своей пациентке, садясь рядом на стул. — Вам не о чем переживать, мисс Даунтон. У вас отличные анализы, и могу с радостью сообщить, что вы можете покинуть больницу уже через два дня, – сказал он, и Николь чуть ли не прыгала от радости и воодушевления. — Правда?! – воскликнула девушка, резко поднимаясь со своей лежанки, и это было не такой фатальной, но всё же ошибкой. Резкое помутнение ударило в голову, картинка перед глазами плыла и не давала сконцентрироваться на чём-то одном. Тихий и низкий голос мужчины рядом донёсся неподалёку, но в ушах стоял белый шум вместо слов. Однако через пару секунд чёрная пелена в уголках глаз сгинула, как и надоедливый звон в ушах. — Я же говорил, что нельзя вставать так резко, из-за этого даже у здоровых людей падает гемоглобин, – наконец донёсся до неё голос доктора Бенджамина без всяких помех. — Простите, сильно радуюсь, – усмехнулась Николь и протерла глаза рукой, прогоняя усталость, что преследовала её уже какое-то время. Фостер усмехнулся и кивнул, но этот жест был скорее самому себе, чем пациентке. — Ах да, мисс Даунтон, хотелось бы кое о чём вас попросить, – сказал он, вставая со стула. Бенджамин поднял медицинскую карту перед своим лицом, внимательно её рассматривая. – Вы могли бы приходить ко мне каждый четверг? Понимаете ли, у каждого человека после выхода из комы есть шанс снова в ней оказаться. А у вас очень часто прыгает давление. — Мама сказала, оно и при нормальной жизни прыгало, – девушка закатила глаза и усмехнулась, но доктор был серьёзен как никогда, и улыбка сразу сошла с лица. – Кхм… продолжайте. — Для поддержания вас в форме вы должны приходить на проверку, – продолжил мужчина, почти не обращая внимания на слова пациентки. — Но в чём проблема оставить меня здесь подольше? – предложила Николь и поджала к себе ноги, обхватив их руками. Бенджамин в ответ посмотрел на неё как на полоумную. Встретившись с доктором глазами, девушка закусила нижнюю губу и кивнула. – Да, я не хочу оставаться… — Чудесно. Тогда можете потихоньку отвыкать от этого всего. Сегодня к вам ещё придут родные, а вот завтра приёмные часы доступны не будут. Николь снова кивнула ему, и врач ушёл с гордо поднятой головой, будто выиграл войну. — К слову о часах приёма, – упомянул он, когда открыл дверь. – К вам пришли, – с улыбкой сообщил он и отошёл, чтобы дать таинственному гостю пройти. — Благодарю, сэр, – послышался мелодичный и приятный для уха Николь голос. Натали Даунтон, мама девушки, пересекла порог и посмотрела на свою дочь. — Ты же моя красавица, иди к мамочке! – сказала женщина и раскрыла руки, подходя к койке дочери. В ответ на это Николь лишь прижала колени ближе к груди. Она, несомненно, скучала и любила маму, но сама мысль об объятиях вводила в ужас. — А может, не надо? – пискнула девушка, но получила лишь холодный взгляд женщины напротив. — Я тебя восемь часов рожала, а ну быстро встала и обняла мать! – рыкнула она, и пациентка моментально подлетела к Натали, обнимая её. Женщина же, довольная собой, ответила на объятия, похлопывая девушку по спине. – Молодец, хорошая девочка. Николь заметила, как мистер Фостер кивнул и вышел из палаты, чтобы не мешать семье. — Давай присядем, милая, – тихо сказала женщина и разорвала объятия, усаживая дочь на койку рядом, а сама села на стул. — Вы заберёте меня с отцом, да? – решила задать вопрос Николь, но получила неловкую улыбку своей матери в ответ. — О нет, извини, милая, мы не сможем встретить тебя, – мягко ответила Натали, поглаживая ладони дочери, как в день её пробуждения, но на этот раз движения были твёрдыми и сильными. Николь не устраивал такой ответ: кто тогда будет забирать её из больницы? — Почему? – спросила девушка, смотря в глаза матери. — У твоего отца много работы, – оправдывалась женщина, она легонько похлопала по руке Николь. — А ты? – задала логичный вопрос девушка. Ладно, если не приедет отец – он и так не особо инициативный, когда дело касается больничного приёма гостей, но Натали почти ни разу не пропустила их, не приходила только в дни, когда её заменяла Химеко. — Еду в аэропорт, в другой штат, встречать твоего брата. Такой ответ малость обескуражил девушку. Брат. Джон Даунтон, её старший брат, ни разу не появлялся, но на то были причины: его просто-напросто не было на территории страны. — Постой, что? — Джон летал в Испанию. После того как ты попала в кому, он присылал нам много денег на твои аппараты жизнеобеспечения, – просто и легко сказала Натали, хотя было видно, что она на нервах и расстроена. Только вот Николь не могла понять из-за чего. — Я знаю, что он работал за границей, но не знала, что из-за меня… — Нам нужны были деньги, он поговорил с начальством, и его повысили, – женщина склонила голову. – Для окончательного повышения надо было уехать. Сейчас ты здорова, и мы с твоим отцом сможем поддерживать тебя. Слова матери повисли в стерильном воздухе палаты, но до сознания Николь доходили обрывками, словно сквозь толстую стеклянную стену. «Из-за меня». Эта фраза ударила в висок, звонкая и ясная, заглушив всё остальное. Испания. Он смотрел на море, а они здесь, у твоей койки, считали каждый отсвет на мониторах. Его повышение. Его карьера. Его жизнь на другом конце Европы. Не возможность, не мечта – вынужденная мера. Плен. Золотой плен с солнцем и песней, цена которому – твоё небытие. Ей стало физически холодно. Николь сжала простынь на койке, но дрожь шла изнутри, леденящим потоком поднимаясь от онемевших пальцев ног. Стыд. Он накатывал волной, горячей и тошнотворной, жёг горло и давил на глаза. Она не плакала. Слёзы казались слишком мелкой валютой для оплаты этого долга. Обуза. Вот слово. Не сестра, не дочь – обуза. Тяжёлый, дорогой груз, который разорвал семью на части. Джон, весёлый Джон, который всегда смеялся громче всех, был вынужден бежать за тридевять земель, чтобы платить за свист и гудение машин, продлевавших её бесполезный сон. Она видела, как мать склонила голову, и в этом жесте читалась вся непроизнесённая правда: бессонные ночи, разговоры на повышенных тонах, молчаливое отчаяние, которое копилось в углах квартиры, пока она лежала, ничего не ведая. Её жизнь, её выживание стало чёрной дырой, которая засосала чужие планы, чужие мечты. — Мам, я… — Химеко сказала, что встретит тебя. Она сама вызвалась, сказала, у неё для тебя есть сюрприз, – подмигнула женщина. Она мастерски переводила тему разговора на что-то отвлечённое, но Николь видела эту хмурость на лице Натали, и это не могло не пугать. — Хорошо, я буду ждать её, – ответила девушка, тяжело вздохнув после этой фразы. Женщину, кажется, удовлетворил ответ, и она встала со стула. — Что же, тогда я пойду, у меня много дел, – Натали напоследок наклонилась к дочери, оставляя лёгкий поцелуй на лбу. — До встречи, – прошептала Николь, когда Натали начала уходить. Девушка смотрела вслед матери до того момента, пока дверь с тихим щелчком не закрылась. Пациентка опустила глаза вниз, а потом закинула ноги на кровать. Правая рука сама нашла покрывало: оно было слишком тонким, и, учитывая дату на календаре, вообще не должно сейчас находиться в палате. Октябрь не подходил для такого тонкого одеяла для больных людей в больнице. Тишина после ухода матери была особой – не гулкой и пустой, а плотной, завершённой. Натали, с её нервной энергией и невысказанными упрёками, забрала с собой последние следы семейного вихря. Оставалось только больничное затишье, которое теперь было сочтено. Два дня. Всего два дня – и эти стены, пахнущие антисептиком и тоской, останутся позади. В эту пустоту, как всегда, вплыла Хелен. Не вошла, а именно вплыла – бесшумно, на смешных носках с ананасами, несущая с собой не стерильность, а лёгкий хаос жизни. — Слыхала новости, – заявила она, проверяя капельницу с видом заправского конспиратора. – Наше руководство в лице доктора Фостера подписало тебе путёвку на волю. Четверги, говорил? Умный мужик. Четверг – идеальный день. После среды, когда все ещё в шоке от середины недели, и до пятницы, когда все уже сошли с ума. Самое спокойное время для профилактической паники. Николь хотела улыбнуться, но получилось как-то криво. Мысль о «воле» сейчас казалась такой же абстрактной, как и «жизнь после комы» – огромной, неизвестной и оттого пугающей. — Я даже не знаю, что там делать буду, – тихо проговорила Николь, глядя на свои руки. Руки, которые должны были теперь хвататься за жизнь, а не лежать на одеяле. — Делать? – Хелен фыркнула, устроившись на своём привычном месте на краешке стула. – Первые два дня – наслаждаться тишиной без храпа по соседству. Потом составить список. Не дел, нет. Список «запретов». Что ты больше всего ненавидела здесь? Вот с этого и начнёшь. — Запретов? — Ага. Например, – Хелен сделала театральную паузу, – «строго запрещается смотреть на потолок, обнаруживая новые географические объекты в трещинах штукатурки». Или: «категорически воспрещается считать капли в капельнице, пытаясь угадать мелодию». Твоя новая жизнь, детка, начинается с отмены старых, надоевших ритуалов. Она говорила так легко, будто дело было не в выходе из долгой медицинской пытки, а в смене гардероба. И от этого как-то светлело на душе. — Но ты здесь, на самом деле, многому научилась, – вдруг сказала Хелен, и её голос потерял шутливый оттенок. Она смотрела не на Николь, а куда-то в пространство. – Проходила курс выживания в экстремальной среде под названием «Больничная скука». Мастер-класс по терпению. Искусство мелких радостей. Это ценные скиллы, их с собой заберёшь. А я… – она обернулась, и в её зелёных глазах мелькнула тень печали, быстро скрытая привычной искоркой. – Я останусь здесь, охранять твою бывшую территорию от новых постояльцев. И следить, чтобы доктор Фостер не забывал про свои четверги. — Я буду скучать, – вырвалось у Николь, и она сама удивилась искренности этих слов. По Хелен, по её неуместным шуткам, по этому островку человечности в море больничного формализма. — Не смей, – строго сказала Хелен, но уголки её губ дрогнули. – У тебя впереди мир, полный запахов, отличных от антисептика, и звуков, отличных от гудения аппаратов. А если станет совсем тошно, вспомни нашего пирата на координатах В-8. И напиши мне. Я тут как-то завела электронную почту. Доктор Штейн помогал, он до сих пор в обидках за проигрыш в морской бой, так что был мотивирован. Она встала, поправила халат. Её визит подходил к концу, но это был не просто обход. — Так, на сегодня всё. Завтра принесу тебе карту сокровищ. Ну, знаешь, схему района вокруг твоего дома, с отметками, где лучший кофе и где сидит самый упитанный кот, которого можно гладить, не спрашивая разрешения. Тоже часть реабилитации. Физической и духовной. И снова она ушла, оставив за собой не пустоту, а чувство лёгкой дезориентации. Скучать будет невыносимо, но Хелен, кажется, только что дала ей самое важное напутствие: не бежать от прошлого, а переработать его в карту для будущего. Даже если эта карта будет нарисована на салфетке и помечена смешными значками. У неё было два дня, чтобы осознать это. И бесконечное количество четвергов, чтобы, возвращаясь сюда, рассказывать Хелен, как идут её дела в том, большом мире. --- — Вы готовы, мисс Даунтон? – переспросил мужчина, скрестив руки за спиной. — Да, сэр, – ответила Николь, закрывая свою дорожную сумку со сменной одеждой, которую ей однажды привёз отец. — Тогда удачи вам. Не забудьте приходить каждый четверг, – напомнил Фостер и открыл перед девушкой дверь в коридор. Бывшая пациентка кивнула ему и направилась по коридору к выходу из больницы. Это было так легко, будто она парит над землёй как пушинка. Она перебирала ногами и в последний раз остановилась перед зеркалом у ресепшена. Николь быстро поправила свои каштановые волосы и переглянулась с собой. — Покраснение ушло, да? – подала голос милая девушка на ресепшене. Николь повернулась к ней. — Хелен, – позвала девушка, и медсестра подняла на неё свои глаза, чтобы приподнять бровь в немом вопросе. – До свидания, надеюсь, мы увидимся только в самых лучших обстоятельствах. — Я тоже на это надеюсь, – ухмыльнулась девушка и кивнула своей больничной подруге. Именно тогда Николь обернулась лицом к двери и сделала последние пять шагов к свободе. Яркий солнечный свет пронзил глаза девушки. Дежавю, не иначе. Белая пелена закрывала обзор Николь, но через несколько секунд она беспросветно исчезла. Пред взором бывшей пациентки предстала картина: девушка с распущенными, чуть волнистыми, русыми волосами стояла, упершись о красивую тёмно-синюю машину, марку которой героиня была неизвестна, смотрела в телефон, что-то активно печатая. На девушке была футболка, при взгляде на которую у всех верующих замирало сердце. Голая женщина преклонного возраста сидит вся в крови и поедает детей. Это была сцена из какой-то жуткой манги, которую Химеко тайно приносила в больницу однажды. Тонкие пальцы с одним небольшим кольцом на большом пальце бегали по экрану телефона, явно печатая на клавиатуре, на лице у неё была скука и, кажется, лёгкая неприязнь к тому, с кем переписывалась. Николь сделала несколько шагов вперёд, привлекая к себе внимание. Русая девушка, заметив движение рядом, подняла глаза. Лицо на мгновение замерло, а потом исказилось шоком. Следом пришла и лёгкая улыбка. — Нико! – наконец воскликнула девушка, подходя к подруге и почти выхватывая сумку из рук. Николь недовольно нахмурилась. – Оу… извини, я хотела помочь. В ответ на это Николь только хихикнула, смотря на замешательство Химеко. — Расслабься, Химе, бери сумку, пошли, – весело пролепетала девушка и пошла в сторону машины, на которую Химеко опиралась. – Что за тачка? — Последняя модель! – задорно ответила девушка, открывая заднее сиденье, чтобы положить сумку. — Я вообще ничего не понимаю, но мне безумно интересно! --- — Так и куда мы едем? – спросила Николь, смотря на подругу за рулём. – Мама говорила о каком-то «сюрпризе». — Абсолютно верно! – ответила Химеко, бросая короткий взгляд на шатенку. – Но я не буду секретничать, ты только вышла из больницы, переживать тебе нельзя, а тебя я порадовать хочу. – Девушка сделала короткую паузу. – И ты так любишь животных… Да, Николь помнила часы, дни и ночи в приюте, она помнила имя каждой животинки в клетках. — …поэтому мы… — Едем в зоопарк? – догадалась Николь, переведя взгляд с дороги на Химеко. Та довольно улыбнулась, будто ожидая такого исхода. — Я знала, что ты догадаешься! — Ты ведь дала мне все подсказки, – улыбнулась Николь, наклоняя голову набок. Зоопарк встретил их ленивым полуденным спокойствием. Было тепло, светило солнце, но основной наплыв посетителей уже схлынул к обеду. Химеко, купив билеты, схватила Николь за руку – не за локоть, как инвалида, а за руку, как подругу, которую тащат на приключение. — Пойдём от входа по кругу, как раньше! Сначала – птицы! Их шаги по асфальтовым дорожкам были разными. Шаги Химеко – быстрыми, пружинистыми, она то и дело оборачивалась, что-то показывая пальцем. Шаги Николь – медленными, осторожными, будто она боялась расплескать ту тихую, безразличную воду, что наполняла её изнутри. Она смотрела на вольеры, но видела будто сквозь них. Крики павлинов, бормотание обезьян, смех детей – всё это сливалось в один далёкий, ненужный гул. Всё изменилось у вольера с оленями. Химеко, как всегда, исчезла на минуту и вернулась с двумя бумажными стаканчиками, полными морковных палочек. — На, держи. Обязательный ритуал. Николь взяла стаканчик. Холодный, влажный от конденсата. Она машинально отломила кусочек моркови и протянула руку к изгороди. К ней сразу же подошла лань – изящная, с огромными, тёмными, словно бархатными глазами. Животное осторожно, тёплыми и шершавыми губами взяло угощение с её ладони. Прикосновение было неожиданно реальным. Грубым, живым, настоящим. Николь замерла, глядя на свою ладонь, где осталась лёгкая влага. Она медленно подняла глаза на лань. Та стояла и смотрела на неё с бездонным, спокойным ожиданием. — Она… ждёт ещё, – сказала Химеко, и в её голосе прозвучала мягкая улыбка. Николь снова протянула руку. И снова это тёплое, доверчивое прикосновение. Что-то внутри дрогнуло. Не эмоция, а какое-то физическое ощущение – будто включили один заблокированный нерв. Она молча кормила лань, палочка за палочкой, ощущая каждое прикосновение, впитывая его, как губка. — Пойдём дальше, – наконец прошептала она, и её голос звучал чуть менее глухо. Они дошли до большого, заросшего скалами вольера с волками. Животных не было видно. Химеко разочарованно вздохнула, но Николь присела на низкий парапет напротив и уставилась на пустые камни. Ей почему-то не хотелось уходить. — Подождём, – сказала она. И они ждали. Минуту, другую. Химеко завела разговор о новой выставке в городе, но Николь лишь кивала, не отрывая взгляда от вольера. И тогда, как призрак из тени, появился Он. Большой, серый, с проседью на морде. Он вышел не спеша, с достоинством подошёл к самому стеклу, посмотрел куда-то сквозь них, сквозь стёкла, сквозь город, в какую-то свою, давно утерянную даль. Его взгляд был не диким, а отстранённым, полным тихой, непоколебимой печали и силы, которой некуда приложиться. Николь затаила дыхание. Она смотрела на этого волка, и ей казалось, что она видит своё отражение в воде. Не физическое, а душевное. Та же отстранённость от яркого, шумного мира. Та же сила, загнанная вглубь и превратившаяся в апатию. Та же тихая, невысказанная тоска по чему-то, что, возможно, даже не помнится, но должно было быть. Она просидела так, может, десять минут, не двигаясь. Химеко молчала рядом, уважая эту тишину. Потом волк, не обращая на них больше внимания, развернулся и медленно ушёл в тень своего логова. — Похож на старого философа, – тихо произнесла Николь, поднимаясь. Впервые за этот день, а может, и за все последние месяцы, это была её собственная, не навязанная мысль. — На самого мудрого, – согласилась Химеко, и её глаза сияли чем-то большим, чем просто радость. В них читалось облегчение. Николь подняла взгляд к небу, прислушиваясь к мягкому шепоту ветра и пению птиц. Вдруг она почувствовала лёгкое прикосновение к своей руке. Обернувшись, она увидела Химеко, стоящую рядом. Её глаза светились теплом и заботой, а на губах играла мягкая улыбка. Химеко осторожно коснулась её руки, словно проверяя, не причиняет ли она боли. Николь ощутила, как её сердце наполняется благодарностью и спокойствием. — Идём, покажу тебе кое-что, – проговорила подруга, утягивая Николь за собой. --- Они обошли почти весь зоопарк. Говорили мало. Химеко показывала, вспоминала, смеялась. Николь слушала, кивала, изредка позволяя уголкам губ дрогнуть в подобии улыбки. Апатия не ушла. Она была как фон, как низкое серое небо. Но на его фоне начали проступать отдельные, яркие мазки: вкус сладкой ваты, которую заставила купить Химеко; навязчивый, перчёный запах от вольера с рысями; ощущение нагретой солнцем каменной скамейки под ладонями. Последней точкой стала кафешка – не уютное местечко, а просто киоск с пластиковыми столиками под огромным старым дубом. Химеко принесла два стаканчика с мороженым-рожком. — Второй подарок, – объявила она. – Классика. Как в старые добрые. Они ели молча. Мороженое было холодным, сладким, немного приторным. Николь чувствовала, как её тело постепенно наполняется приятной, «небольничной» усталостью. Ноги ныли от долгой ходьбы, и это было прекрасно. Это было чувство. — Спасибо, – вдруг сказала Николь, глядя на крошащийся вафельный рожок. – Я… я сегодня, наверное, не очень хорошая компания. — Дурочка, – ласково парировала Химеко, тыкая в неё своей вафелькой. – Ты – моя любимая компания. Единственная и неповторимая. И сегодня был отличный день. Первый день. — Первый день? – переспросила Николь. — Ага. Нового отсчёта. Не «после больницы», а просто – дня. Сегодня мы ходили по зоопарку. Завтра, может, в кино сходим. Или просто на лавочке посидим. Но это будет уже завтрашний день. А не продолжение вчерашнего кошмара. Николь посмотрела на подругу. На её озорное лицо, на твёрдый, уверенный взгляд. Химеко всегда была для неё якорем. Единственным человеком, который приходил в больницу не с жалостью в глазах, а с дикими рассказами о своих университетских приключениях, как будто ничего не изменилось. Как будто Николь просто приболела. — Спасибо, Химе, – прошептала девушка, опуская глаза. Она благодарила за всё. За те дни, когда подруга приходила к ней, когда развлекала. За сегодняшний день, что стал для неё отдушиной, спокойным моментом. Весь оставшийся день они ходили по зоопарку. Николь вспоминала, как она уже когда-то ходила здесь, но абсолютно одна. Сейчас вокруг были люди, много людей, и тёплая, нежная ладонь Химеко сжимала руку героини, утягивая за собой. Тогда же улыбка озарила лицо Николь. Она не знала почему, но она хотела улыбаться. Она была счастлива. --- День подходил к концу, солнце медленно садилось и уже дошло до края горизонта. С пристани, прикреплённой к зоопарку, закат был отлично виден. — Если, конечно, ты в первых рядах, – подмигнула Химеко, смотря на свою подругу. Николь оперлась о перила, и её лицо обдул лёгкий ветерок. Девушке вспомнился ещё один день из жизни. --- В церкви. Маленькой baptistской церкви, местоположение которой Николь никак не могла вспомнить. Она сидела у самого входа, на одной из скамей. Шла церемония, все люди вокруг одеты в чёрное. Брат Николь, с виду лет шестнадцати на то время, склонил голову вниз, его волосы были короткими, но закрывали обзор на лицо и глаза, поэтому девочка не знала, плачет ли он с остальными. Она чувствовала, как по её лицу течёт что-то мокрое. Мама коснулась плеча девочки, слегка покачав, чтобы привлечь внимание. — Милая, ты попрощаешься с бабушкой? – спросил такой же ласковый голос матери, который казался чем-то неизменным для девочки. Николь отрицательно покачала головой. Она сидела так ещё несколько минут, а может, и десятки, а может, и часы. А потом открылись двери, и все начали вставать и уходить. Только маленькая девочка беззвучно плакала, не понимая, что происходит, но понимая, что тоже должна плакать. Она чувствовала ветер, который выходил из открытой двери церкви… --- — Нико? – донёсся голос рядом. — Прости, я отвлеклась, – выдохнула девушка, поднимая голову вверх, чтобы посмотреть на закат. Солнце медленно садилось, и небо стало тёплым и красивым. Его лучи, как золотые линии, скользили по морю, создавая яркие блики. Волны, как живые существа, били о каменную стену, отражая последние лучи солнца. В этот момент казалось, что природа замерла, наслаждаясь красивым закатом. Воздух стал спокойным и тихим, а в душе появилось чувство радости и счастья. – Как красиво… — Ага, – ответила Химеко, стоя рядом. Девушка протянула что-то подруге, и Николь с улыбкой на лице увидела сладкую вату. Героиня кивнула, поворачиваясь обратно. — Потом скажешь, сколько ты потратила. — Для тебя – нисколько. Николь повернулась к подруге, смотря на неё непонимающим взглядом, но всё-таки сдалась и выдохнула весь воздух из лёгких. Лёгкая улыбка появилась на лице. Девушка не видела смысла спорить со своей подругой, поэтому молчала. Стоя вот так, в тишине, в мыслях снова пронеслась мысль о брате. Это было невыносимо. Николь так хотела знать способ, как отключить свой мозг хотя бы на пару секунд, но, очевидно, это означало бы, что потом она уже не откроет глаза вновь. --- — Какой же чудесный день! – весело сказала Химеко, открывая дверь пассажирского сиденья для своей подруги. Русая девушка мечтательно смотрела в небо, видимо уже обдумывая, куда в следующий раз они поедут. — Да, не то слово… – Николь села на сиденье и посмотрела в окно, когда Химеко закрыла дверь. В это время девушка быстро обошла машину и села на сторону водителя. Она почти светилась от счастья. Химеко повернула ключ от автомобиля и пристегнулась. Табло экрана машины показывало время 20:08. — Куда хочешь поехать в следующий раз? – Химеко замолчала на несколько секунд, а потом повернулась к подруге. – Хотя знаешь, у меня будет много дел… — Как насчёт ночёвки? – попробовала предложить Николь, и лицо девушки, сидящей рядом, сразу озарилось радостной улыбкой. — О да! Да, это превосходная идея! Николь мимолётно улыбнулась, но потом улыбка испарилась, она вернула взгляд на то, как дома, машины и люди пролетают мимо и останавливаются только на светофорах. Николь сидела в машине, прислонившись к окну, и наблюдала за происходящим на улице. На одном из светофоров она заметила маленькую девочку лет шести, которая сидела на плечах мальчика лет тринадцати-четырнадцати. Рядом с ними стояла милая женщина, их мать. Сердце Николь сжалось. Казалось, что весь мир пытается ткнуть её носом в эту утрату. На светофоре загорелся зелёный свет, и семья перешла дорогу. Николь отвернулась, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза. Она знала, что должна жить дальше и быть сильной ради своего брата, который пожертвовал своим счастьем ради её будущего. — Нико? Ты… бледная какая-то, всё хорошо? — Я… Нет, прости. Я чувствую себя обузой. Моему брату пришлось лететь в другую страну и жить там несколько месяцев, чтобы он только мог больше зарабатывать на моё лечение. Надеюсь, хоть ты ничего не потратила? – спросила Николь, но она зацепилась за то, как сильно Химеко сжала руль автомобиля. – Химеко, ты серьёзно? Помимо того, что ты прогуливаешь учёбу, ты ещё и помогала мне финансово? Я думала, брату и отцу было на что меня обеспечивать! — Нет, не беспокойся, я ни цента не потратила. Твоя мама мне просто не дала этого сделать… Я… просто присматривала за твоим отцом какое-то время. — Зачем? — Я не должна распространять такую информацию. Поговори с ним сама, окей? — Просто скажи, в чём дело, я должна знать! — Он… повёл себя не очень красиво, когда ты впала в кому. Понимаешь, у него явно были какие-то проблемы на работе, а после информации, что ты в больнице и не просыпаешься, даже признаков жизни, кроме прерывистого дыхания и слабого сердцебиения, не даёшь, он сорвался. Алкоголь – странная штука. – Химеко сделала небольшую паузу, вспоминая всё, что произошло за всё это время. – Натали пришлось выйти на работу, потому что твой отец не выходил на связь и покупал всё больше пива с каждым днём. Она попросила меня приглядывать за ним. Он многое рассказал мне в состоянии опьянения. — И что вывело его из этого состояния? — Не знаю… Однажды Натали сказала, что пойдёт в церковь, и я пошла с ней. За все те дни, что Николь лежала в больнице, уже в сознании, она многое вспомнила и узнала. Самое главное, что девушка сейчас смогла вспомнить, – Химеко не верила в бога и никогда не ходила в церковь. — Я подумала… это единственный шанс на спасение. Ты ведь моя лучшая подруга, Нико, я не могла тебя потерять… — Вы двое молились за меня? – даже Николь понимала, что в такой ситуации это был бред. Никакая молитва не вернёт умершего и не поможет встать больному. — Я – да, а вот у твоей матери, видимо, было много просьб. Она отказывалась уходить, даже рассказала о своей проблеме пастору местной церкви в надежде, что он воззовёт к Богу… – секунда молчания. А потом продолжение: – Не знаю, как это работает, но через пару секунд после этой исповеди ей на телефон пришёл звонок, что твоё состояние пришло в норму, но ты всё ещё в отключке. На лице подруги появилась нежная и радостная улыбка счастья, ей нравилось вспоминать этот момент, Николь просто видела это. — Как же она радовалась… А твой отец от шока и счастья позабыл про выпивку! Наверное, это был лучший день за те месяцы… — Но? – протянула Николь с лукавой улыбкой, а Химеко, поняв, к чему ведёт её подруга, рассмеялась. — Но по правде лучший день был, когда ты очнулась, – закончила девушка, и брюнетка хмыкнула. — О нет, поверь мне, это был худший день в моей жизни. Ты не представляешь, сколько я лежала неподвижно. У меня всё затекло. — Да ты же даже ничего не чувствовала! – воскликнула Химеко, а Николь по-детски надула губы, скрещивая руки на груди. — А вот и неправда! Это была моральная боль. Девушки рассмеялись, а бывшая пациентка заметила, что самым счастливым днём в её жизни был сегодняшний…