Призраки прошлого

1. Сломанные люди в уцелевших квартирах Однажды Марк Грейсон, будущий величайший герой Земли (и наполовину вильтрумитский захватчик, что немного портило резюме), сидел на полу ванной и смотрел на свои руки. Они дрожали. Не от холода — в квартире было включено отопление на полную, и даже работала посудомойка, загруженная ещё вчера утром, когда жизнь была нормальной. Руки дрожали от того, что Марк до сих пор не мог поверить: его отец, Нолан Грейсон, хотел уничтожить этот мир. И его друг, Уильям Клоквелл, тот самый ботаник, которого он знал с первого класса, отправил Омни-Мэна в космос одним щелчком пальцев. Марк поднял голову. В зеркале над раковиной отражался парень с тёмными кругами под глазами, разбитой губой и синяком на скуле — остаток битвы, которую он проиграл во всех смыслах, кроме физического. «Как это вообще работает?» — подумал он, пытаясь вспомнить лицо Уильяма в тот момент, когда тот стоял перед отцом, даже не моргнув, пока выдерживал удар, способный расколоть гору. Глаза. Синие глаза, горящие, как звёзды — звёзды, в которых Марк внезапно почувствовал космическую пустоту. — Кто ты чёрт возьми такой, Уилл? Или не Уилл? В дверь постучали. — Марк? — голос матери был мягким, но на грани срыва. Она держалась. Держалась так, как может держаться только женщина, узнавшая, что её муж — инопланетный массовый убийца. — К тебе пришли. — Я не хочу никого видеть, мам. — Это Уильям. Марк замер. — Говорить о слоне в комнате, или притвориться, что ничего не было? — промелькнуло в голове. — Как вообще разговаривать с человеком, который отправил твоего отца в открытый космос? Он вздохнул, посмотрел в зеркало и выдавил из себя: — Пусть заходит. Уильям Клоквелл — или кто там был под этой маской — вошёл в комнату Марка без стука, рухнул в компьютерное кресло, забросил ноги на спинку и открыл пакет, который держал в руках. Из пакета вывалились два бургера, картошка фри, шесть соусов и три пончика в розовой глазури. — Твоя мать сказала, что ты почти ничего не ел. — Уильям вытащил один бургер и протянул Марку. — Ешь. Я лично проверял — мясо настоящее, без ГМО, на гриле жарили. Марк посмотрел на бургер, потом на друга. — Ты знаешь, какой сейчас день? — Пятница, — Уильям уже откусил от своего, соус потёк по подбородку. — День, когда нормальные люди едят бургеры. И не задают лишних вопросов. Марк молча взял бургер. Они ели в тишине — это было странно, ведь Уильям обычно болтал без умолку, — но Марк был благодарен. Слова были лишними. Слова могли разрушить эту хрупкую, наскоро склеенную норму, за которую он цеплялся, как утопающий за соломинку. Вопрос повис в воздухе. От него нельзя было убежать. — Уилл, — начал Марк, откладывая обёртку от бургера и глядя прямо в глаза собеседника. Ему нужно было увидеть реакцию. Любую. — Ты не Уильям, правда? Уильям — Годжо — откусил пончик, тщательно прожевал, вытер руки салфеткой и только потом ответил. Спокойно, почти лениво, как будто речь шла о погоде: — И да, и нет. Тело — его, я его не крал, просто… одолжил. А личность… ну, скажем так, Уильям Клоквелл сейчас в отпуске. А я — подменный работник. — Это не смешно. — А я и не смеюсь, — Годжо откинулся на спинку кресла, отчего оно жалобно скрипнуло. — Я Сатору. Годжо Сатору. В своём мире я был магом. Сильнейшим. Потом меня убили, а очнулся я уже здесь. В теле твоего друга. Марк переваривал информацию. В голове был шум. — Магом? — Ну, не в смысле фокусов с кроликами. Хотя я умею и с кроликами. — Годжо продемонстрировал пустую ладонь, и в воздухе из ниоткуда материализовался розовый пончик. — Лови. Пончик приземлился Марку на колени. — Я видел, что ты сделал с отцом. — Марк сжал пончик, но не от нежности. — Ты отправил его в космос, даже не вспотев. Как? Как это вообще работает? Что ты за существо? Взгляд Годжо — тот самый холодный, бесконечный взгляд — на секунду мелькнул за привычной маской лени. Он не любил этот вопрос. Марк понял это по напряжению в плечах, по паузе перед ответом. — Бесконечность, — сказал Годжо. — Моя техника замедляет всё, что ко мне приближается, до почти полной остановки. Чем сильнее удар, тем дольше путь до меня. Твой отец бил очень сильно. Он до сих пор летит, даже когда уже улетел. Он усмехнулся и добавил, возвращаясь к привычному тону: — Это как играть в теннис со стеной. Только стена — это я, а теннисный мячик — это твой отец, которого вышвырнули за пределы атмосферы. Марк замер. Потом тихо спросил: — И давно ты… «одолжил» Уильяма? — С аварии, — ответил Годжо. — Твой друг разбился на велике. Должен был умереть. Я занял пустующее место. Никого не убивал, никого не выселял. Просто… занял очередь. Марк закрыл глаза. — И как мне теперь к тебе обращаться? Сатору? — Можешь звать меня Всемогущим Повелителем Пространства и Времени. — Годжо растянулся в улыбке, которая была очень похожа на улыбку Уильяма. — Или просто Годжо. Второй вариант короче. — Годжо, — повторил Марк, пробуя имя на вкус. Оно было чужим. Как и человек, сидящий напротив. Или не совсем чужой? — Ты всё ещё мой друг? В комнате повисла тишина. Настоящая, тяжёлая. Годжо перестал жевать. — Я… — Он посмотрел на свои руки — чужие, тонкие, но почему-то ставшие родными. — Я не знаю, Марк. В моём мире у меня не было друзей. Были ученики. Был враг. Была женщина, которую я никогда не решался назвать своей. В этом мире Рейко… она стала моим светом. Он помолчал. — А ты? Ты — человек, который заслуживает лучшего, чем предательство отца и тайны от друга. Я не хочу твоей дружбы по принуждению. Но если ты готов принять меня таким, какой я есть… я никуда не уйду. Марк посмотрел на пончик у себя на коленях. Розовая глазурь уже начала таять и капать на джинсы. — Ты принёс бургеры, — сказал он. — Настоящие. С мясом. И пончики. И шесть соусов, хотя обычно ты берёшь три. Годжо нахмурился: — Четыре. — Ты всегда берёшь три, — возразил Марк. — И не берёшь кетчуп, потому что он «варварство». Но тут есть кетчуп. Он поднял глаза: — Значит, это Уильям выбирал соусы. Ты просто носильщик. Или ты хорошо его изучил. — Уильям Клоквелл — гей, который боится пауков, любит поп-корн с карамелью и ненавидит вареную морковь. — Годжо перечислил факты, как робот — сухо, безэмоционально, но каждое слово попадало в цель. — Я знаю его привычки, его пароли от телефона, его любимые фильмы. Потому что я ношу его тело. Но я не он. И никогда не смогу им стать. Марк кивнул. — Тогда давай так. Ты — Годжо. И ты мой друг. Не Уильям. Ты. Со всеми твоими магическими штучками и тем, что ты отправил моего отца в открытый космос. Договорились? Годжо моргнул. Впервые за долгое время он выглядел растерянным. Это было почти мило — если не знать, что этот человек способен уничтожить планету, если захочет. — Договорились, — ответил он. 2. Ужин, который не ужин Рейко готовила. И готовила она так, что сам Годжо Сатору, с его бесконечной силой и почти божественным спокойствием, чувствовал себя школьником на первом свидании. Рейко стояла у плиты на кухне, уставшая после смены, в растянутом свитере, который был ей на два размера больше, и мешала соус деревянной ложкой. Он сидел на подоконнике в медицинской маске — привычка, от которой не мог избавиться — и смотрел на улицу через мутное окно. — Знаешь, — сказала Рейко не оборачиваясь. — В Сирии у нас был повар. Дед Самир. Ему было семьдесят, а он мог накормить взвод из того, что осталось от тушёнки и риса. Когда я ем твои бургеры, я вспоминаю его. — Лестное сравнение, — отозвался Годжо. — Я тоже не брезгую старыми консервами. — Ты вообще не брезгуешь ничем. — Рейко повернулась и упёрла ложку в его сторону. — И до сих пор не снял маску. — А ты до сих пор не налила мне саке. — Саке нет. Есть дешёвое пиво. — Тоже подойдёт. Она вздохнула. Поставила перед ним тарелку с пастой, банку пива и села напротив, поджав под себя ноги. — Сайто. — Меня зовут Годжо, — перебил он. — Сатору Годжо. Извини, что врал. Рейко на секунду замерла. Потом медленно кивнула. — Годжо. Я запомню. — Ты не злишься? — На что? — Она отпила пиво из горла, по-мужски, и Годжо вдруг вспомнил Иори Утахимэ, которая делала точно так же, когда думала, что никто не видит. — На то, что ты представился вымышленным именем? Я сама — бывший военный врач, которая теперь работает в ночную смену, живёт одна и не знает, в какой стране осесть. У меня нет права судить людей за тайны. Годжо молчал. — Но одно ты должен мне объяснить. — Рейко отставила банку и накрыла его руку своей. — Ты вчера спас город. Я видела новости. Я видела, как что-то — или кто-то — ударилось о невидимую стену и взорвалось в космосе. Это был ты. И теперь у меня вопрос… — Да? — выдохнул Годжо. — Ты в порядке? Вопрос был настолько простым и настолько неожиданным, что Годжо забыл, как дышать. — Что? — Я спросила, в порядке ли ты, Сатору. — Рейко нахмурилась, и этот жест был настолько родным, настолько утахимообразным, что у него защемило в груди. — Ты только что отправил какого-то монстра в космос. Я видела выражение твоего лица — мне медсестра, я умею читать людей. Ты не радовался. Ты… пустым был. Как будто сражаться с ним было для тебя привычкой. Как будто это не первый раз, когда ты делаешь такое. Годжо хотел отшутиться. Хотел сказать что-то вроде «первый раз, когда я отправил вильтрумита в космос, поверь», но вместо этого из него вырвалось: — В моём мире тоже были монстры. Сильнее, чем этот. Я убивал их каждый день. Смотрел, как умирают мои ученики. Смотрел, как лучший друг сошёл с ума и стал массовым убийцей. И я ничего не мог сделать, потому что я сильнейший. А сильнейший не спасает всех. Он просто стоит и смотрит. Рейко слушала, не перебивая, пока не закончил. — Твои ученики? — переспросила она. — Ты был учителем? — Да. В школе для экстрасенсов. — Годжо усмехнулся. — Звучит глупо, да? — Звучит как худшая работа в мире, — серьёзно ответила Рейко. — Учить детей воевать с чудовищами. И видеть, как они умирают. Сатору… ты, наверное, ненавидишь себя за то, что остался жив. Годжо резко поднял голову. Она сидела напротив — растрёпанная, без грамма магии, с кругами под глазами от хронического недосыпа, и смотрела на него так, будто видела насквозь. Сквозь маску. Сквозь чужое тело. Сквозь Бесконечность. — Ты… — начал он. — Я медсестра, — повторила она. — И я давно поняла, что самые сильные люди — те, кто носит в себе самую тяжёлую боль. Ты справляешься? Ты позволяешь кому-то помочь тебе справиться? Годжо молчал. — Ты же разрешил мне называть тебя по имени. — Она улыбнулась уголком губ. — И я не уйду, чтобы ты ни сказал. Если хочешь, я буду твоим другом. Или кем-то большим. Но не оставайся один. — Знаешь, — Годжо наконец выдавил из себя, — когда я был в своей школе, у меня была коллега. Она постоянно на меня кричала. Называла безответственным придурком. Бросала в меня половником. И я думал… я думал, что если когда-нибудь скажу ей, как сильно она мне нужна, она уйдёт. Испугается. Потому что рядом со мной всегда опасно. Рейко нахмурилась, не понимая, к чему он клонит. — Ты похожа на неё, — тихо закончил Годжо. — До безумия. Те же жесты. Те же интонации. Та же родинка над губой, чёрт возьми. Когда я впервые тебя увидел, я подумал — это шутка вселенной. Насмешка. Он перевёл дыхание. — Но потом я понял. Это не насмешка. Это подарок. Второй шанс. Он снял маску. Лицо Уильяма Клоквелла — бледное, с тёмными кругами под глазами, в обрамлении длинных тёмных волос. Годжо смотрел на Рейко этими своими синими глазами, и она не отвела взгляда. Она просто протянула руку и дотронулась до его щеки. Пальцы были тёплыми. Такими тёплыми и бесконечно нежными. — Мне всё равно, как ты выглядишь, Сатору, — сказала она. — Мне всё равно, откуда ты. Ты — тот, кто провожает меня до дома после смены. Тот, кто приносит бургеры, когда я забываю поесть. Тот, кто смотрит на меня так, будто я — чудо. Она улыбнулась. — И если ты думаешь, что я испугаюсь какой-то твоей магии или того, что ты сильнейший в двух мирах — ты меня недооцениваешь. Я видела, как люди умирают от пуль, которые выпустили из автоматов. Это не страшно. Страшно — когда не за кого держаться. Годжо поймал её руку и прижал к своей щеке. — Спасибо, — сказал он. — Я не… я не думал, что услышу такое. Рейко забрала руку, встала и вдруг шлёпнула его сложенным полотенцем по голове. Сильно. Так, что Годжо моргнул. — А это тебе за то, что не ел два дня, — сказала она. — Я видела твою тарелку. Ты не притронулся к пасте. — Я… я не голоден. — Ешь, Сатору. Или я сама тебя накормлю, как маленького. И она сунула ему вилку в руку. Годжо посмотрел на пасту. Потом на неё. Потом на вилку. — Ты тоже похожа на Утахимэ своим характером, — пробормотал он и начал есть. *«Утахимэ бы сейчас врезала мне ещё и половником, — думал он. — И сказала бы что-то вроде «не смей умирать, придурок». А потом ушла бы в свою комнату и не разговаривала со мной неделю. Рейко… Рейко не уходит. Рейко остаётся». Он посмотрел на неё — она стояла у плиты, мыла посуду и напевала что-то себе под нос. Не мелодию, а просто набор звуков, как делают люди, когда слишком устали. — Знаешь, Иори, — подумал Годжо. — Я нашёл человека, который напоминает мне тебя. И я, кажется, влюбляюсь. Я позволил себе это. Ты бы гордилась мной? Или снова бросила бы половник? Ответа не было. Но на душе стало теплее. 3. Та, которая ждала Её звали Аманда. Она работала бариста в маленькой кофейне на углу, которую Годжо всегда проходил мимо, потому что там не подавали саке, но подавали отличный зелёный чай. Аманда была высокой, темноволосой, с длинными волосами, собранными в небрежный пучок, и родинкой над левой бровью. Она напоминала ему кошку — независимую, грациозную и вечно недовольную всем миром, когда тот не приносил ей вкусностей. — Ваш зелёный чай, — сказала она, ставя чашку перед Годжо. — Заварен три минуты, как вы любите. И без сахара. — Спасибо, Аманда. — Вы сегодня без маски. — Доверяю вам, — ответил Годжо. — И вашему кофеину. Аманда фыркнула. Это был знакомый звук — точно такой же, как у Иори Утахимэ, когда та злилась, но не могла подобрать слов. — Вы странный, — сказала она. — Знаете? — Мне часто это говорят. — Вы носите медицинскую маску, хотя не больны. Пьёте зелёный чай в кофейне. И смотрите на меня так, будто я призрак. Годжо замер. — Простите? — Ваш взгляд, — Аманда скрестила руки на груди. — Когда вы смотрите на меня, вы смотрите сквозь меня. Как будто я напоминаю вам кого-то. Кого-то, кого вы потеряли. Годжо сделал глоток чая. Он не знал, что ответить. Но Аманда и не ждала ответа. — Кем бы она ни была, — сказала она тише, — надеюсь, она счастлива. Где бы она ни была. — Я тоже, — ответил Годжо. И впервые за долгое время он не соврал. После кофейни он шёл по улице, засунув руки в карманы, и думал о том, как странно устроена вселенная. Он попал в чужой мир, занял чужое тело, встретил женщину, похожую на Утахимэ, потом другую, тоже похожую, потом Рейко, которая была как две капли воды. Будто кто-то сверху решил: «Сатору, ты скучаешь? Держи напоминание. Только на этот раз не убегай». — Я не убегу, — пообещал он беззвучно. — Я больше никогда ни от кого не убегу. До вечера оставалось три часа. В 21:00 Годжо обещал Рейко встретить её после смены. По дороге к больнице он заскочил в магазин и купил коробку пирожных — её любимые, с клубничной глазурью. Потом постоял у стеллажа с открытками, подумал и взял самую глупую — с котом, который сидел в коробке, и надписью «Sorry for being weird». Он не знал, зачем это делает. В прошлой жизни он не дарил открыток. Не ходил в магазины за пирожными. Не ждал вечера, чтобы увидеть чьё-то лицо. «Вот что делает любовь, Сатору, — усмехнулся он про себя. — Превращает сильнейшего в сентиментального идиота». Он не убрал улыбку до самой больницы. — Ты что, розовый? — спросила Рейко, когда увидела его. Она стояла на крыльце, скинув халат и натянув джинсы с толстовкой. — У тебя щёки красные. Ты болен? — Нет. Просто… — Он протянул ей коробку с пирожными и открытку. — Это тебе. Рейко открыла открытку. Прочитала. И засмеялась. — «Sorry for being weird», — процитировала она. — Сатору, ты вообще не weird. Ты просто… странный. Но в хорошем смысле. — Это комплимент? — Это констатация факта. — Она взяла его под руку. — Пойдём. Я хочу мороженого. — В полночь? — Лучшее время для мороженого, — ответила Рейко. — Как и для разговоров по душам. Или для прогулок с парнем в маске, который отправил инопланетянина в космос. Годжо вздохнул. — Я не в маске. — А жаль. Привыкла уже. Они пошли по пустынной улице, и Годжо думал о том, что, может быть, всё не так плохо. Может быть, этот мир не чужой. Может быть, он сможет остаться. Или не сможет. Но сейчас — в этот момент — он был счастлив. А когда они дошли до круглосуточной забегаловки, Рейко внезапно остановилась, развернулась и, прежде чем Годжо успел что-то сказать, поцеловала его в щёку. Туда, где родинка у Утахимэ — но у Уильяма её не было. — Просто так, — объяснила она. — За то, что ты есть. — Если бы я знал, что отправить отца Марка в космос так действует на женщин, я сделал бы это раньше. — Не шути так, — серьёзно сказала Рейко. — Ты спас город. Но главное — ты спас себя. И я вижу это. Ты больше не пытаешься быть только «сильнейшим». Ты просто… человек. Годжо хотел возразить, но не смог. Потому что она была права. Совсем как Иори. Только эта не бросила бы в него половником. Возможно, именно в этом и заключалась разница. В другой жизни он так и не решился признаться. В этой — он всё ещё боялся, но хотя бы позволял себе быть рядом. И этого было достаточно.