Введение 3

Она идёт домой не бегом. Не торопится. Она идёт шагом человека, который уже знает ответы на свои вопросы и просто хочет услышать их вслух. Кровь на одежде засохла и трескается при каждом движении, тонкие бурые линии разбегаются по ткани, как паутина. Мари не смотрит на прохожих, а они шарахаются от неё, прижимаются к стенам, отводят глаза. Девочка в крови, идущая по тёмным улицам с пустыми глазами, это плохая примета в Подземном городе. Никто не хочет связываться с плохими приметами. Никто не хочет задавать вопросы. Никто не хочет видеть. Она считает шаги. От переулка до дома четыреста двадцать три шага. Она помнит это число с первой недели в Подземном городе, когда отец заставил её выучить все пути к дому. Они ходили вместе, он впереди, она сзади, и он заставлял её считать. «Сколько шагов от рынка?» — спрашивал он, не оборачиваясь, и его голос гулко отдавался от каменных стен. «Триста восемьдесят», — отвечала она, сбивая дыхание, потому что он всегда шёл слишком быстро. «А от колодца?» — «Двести пятьдесят». — «А если идти через старый склад?» — «Четыреста». Он кивал — коротко, резко — и шёл дальше. Она не понимала тогда, зачем ей это. «На случай, если я потеряюсь», — сказала она однажды, дёргая его за рукав. Он остановился, посмотрел на неё сверху вниз, и в его глазах было что-то, чего она тогда не поняла. «На случай, если мне придётся тебя искать», — поправил он. Сейчас она идёт не для того, чтобы он искал. Сейчас она идёт, чтобы он наконец перестал прятаться. Дом - обветшалое здание с облупившейся краской на дверях. Когда-то она была зелёной, Мари помнила это по остаткам цвета в трещинах, которые ещё не забила плесень. Теперь только серая деревянная поверхность, источенная временем и сыростью. Лестница скрипит под ногами, третья ступенька особенно громко, и Мари знает: отец уже услышал. Где-то сверху плачет ребёнок, надрывно, безнадёжно, как плачут дети, которые уже понимают, что никто не придёт. Где-то снизу ругаются мужчины, грубые голоса, перемежаемые стуком кружек. Обычный вечер в Подземном городе. Мари останавливается перед дверью их комнаты. Прислоняется лбом к холодному дереву. Закрывает глаза на секунду, всего на одну, чтобы перевести дыхание. Дерево пахнет плесенью и старым лаком. Она знает каждую трещину на этой двери, каждый сучок. За три года она выучила их, как другие выучивают лица близких. — Ты мне всё расскажешь, папа, — шепчет она. Губы почти касаются дерева, и голос звучит глухо, приглушённо. — Сегодня. Она толкает дверь. Комната маленькая. Тесная, восемь квадратных шагов от стены до стены. В углу лежанка, на которой спит Грегор, старый матрас, набитый соломой, которая давно сбилась в комки, и тонкое одеяло, не спасающее от холода. Рядом самодельный стол из ящиков, заваленный бумагами. На стене единственная полка с книгами, которые отец перечитывает по ночам, когда не может уснуть. Корешки потрёпаны, страницы пожелтели, некоторые книги раскрываются сами на одних и тех же местах там, где он останавливался и думал, проводя пальцем по строчкам. Керосиновая лампа чадит, фитиль давно пора менять, но нового нет, и в воздухе пахнет гарью и сыростью. Грегор сидит за столом, склонившись над записями. Его спина сгорблена, плечи напряжены, он сидит в этой позе уже несколько часов, с тех пор как она ушла. Перед ним разложены бумаги: старые заметки, исписанные мелким, убористым почерком, схемы, которые он чертил и перечерчивал десятки раз. Он что-то пишет, может, снова пытается расшифровать старые записи Гриши, может, просто ведёт дневник, который никто никогда не прочитает. Перо скрипит по бумаге, единственный звук в комнате, кроме капели за стеной. Скрип двери заставляет его поднять голову. Он видит её. В крови. С пустыми глазами. С руками, которые должны быть сломаны, но держат дверную ручку так крепко, что костяшки побелели. Рукав разорван, на щеке бурое пятно, волосы спутаны и слиплись от пота и крови. Она стоит в дверном проёме, и свет лампы падает на неё сзади, оставляя лицо в тени. Грегор бледнеет. Ручка выпадает из его пальцев, ударяется о стол, катится и падает на пол, оставляя чернильную кляксу на бумаге, тёмную, расползающуюся, похожую на ту, что осталась на камнях в переулке. — Мари! — его голос взлетает, срывается. Он привстаёт со стула, но ноги не слушаются, он снова опускается, хватаясь за край стола. — Что случилось? Ты… Она не даёт ему договорить. Мари проходит в комнату, садится на табурет напротив отца. Движения медленные, точные, она не падает, не спотыкается, не ищет опоры. Садится аккуратно, как садятся на допрос или на исповедь. Спина прямая. Руки на коленях. Глаза смотрят прямо в его лицо, в каждую морщинку, в каждую тень. В её взгляде нет страха. Нет обвинения. Только холодное, тяжёлое спокойствие, такое, какое бывает у людей, которые уже пережили самое страшное и теперь просто ждут правды. — Папа. — Её голос звучит ровно, без дрожи, без пауз. — Я упала с лестницы. Ударилась головой. Должна была умереть. Рана затянулась за минуту. Я видела своими глазами. Грегор открывает рот. Закрывает. Его руки, лежащие на столе, начинают дрожать мелко, противно. Он сжимает их в кулаки, но дрожь не уходит, только переходит выше, к запястьям. — Мари, я… — он замолкает, не зная, что сказать. Слова застревают где-то в горле. — Не говори, что мне показалось. — Она не повышает голоса, но каждое слово падает, как камень в колодец. — Не говори, что повезло. Я не глупая. Она протягивает руку. Кладёт её на стол ладонью вверх прямо поверх его бумаг, поверх его записей, поверх всех его секретов. Там, где час назад была глубокая рана от камня, сейчас чистая кожа. Только разводы запёкшейся крови, бурые, потрескавшиеся напоминают о том, что порез был. — Здесь был порез. От камня. Глубокий. — Она смотрит на свою ладонь, потом снова на отца. Её глаза сухи, голос ровен. — Сейчас его нет. Грегор молчит. Его лицо серое, как стены их комнаты. Он смотрит на её ладонь, на чистую кожу, на гладкую поверхность, на которой не осталось ни следа. Он знал. Всегда знал. Но видеть это вот так открыто, без бинтов, без оправданий, совсем другое. Это как смотреть на солнце после долгих лет в темноте: слепит, жжёт, не даёт отвести взгляд. — Ты знал, — говорит Мари. Голос не повышается, но в нём появляется металл, тонкий, холодный, как лезвие ножа. — Ты всегда знал. Это не вопрос. Это приговор. Тишина. Лампа шипит, прогорая. Фитиль потрескивает, пламя дрожит, и тени на стенах дрожат вместе с ним. Где-то за стеной всё ещё плачет ребёнок. Где-то вдалеке ругаются мужчины. А здесь, в этой маленькой комнате, время замерло. Грегор смотрит на её руки. На чистую кожу. На спокойное лицо. И понимает, больше нет смысла врать. Она уже знает. Она всегда знала, просто не позволяла себе думать об этом. А теперь правда лежит между ними на столе, как открытая книга, и ни он, ни она не могут её закрыть. — Да. — Его голос хриплый, чужой, как будто он не говорил много дней. Он отводит взгляд, не может смотреть ей в глаза. Руки его лежат на столе, и дрожь в пальцах видна даже при тусклом свете лампы. — Знал. Мари кивает коротко, резко. Не отводит взгляда. Ждёт. Она не смягчает выражения лица, не тянется к нему, не пытается утешить. Она ждёт продолжения и он знает, что должен его дать. Грегор закрывает лицо руками. Плечи трясутся, не от рыданий, а от напряжения, которое наконец прорвалось наружу. Он не плачет, он сдерживается, потому что падать в истерику перед дочерью сейчас - это последнее, что он может себе позволить. Она пришла к нему за правдой, не за утешением. Она пришла как взрослая и он должен ответить ей как взрослый. — Ты бинтовал меня, — говорит Мари. Голос её по-прежнему ровен, но в нём больше нет металла, только усталая констатация факта. Она смотрит на свои руки, лежащие на коленях. — Все эти годы. Ты бинтовал даже то, что уже зажило. Ты скрывал это от меня. От всех. Грегор убирает руки от лица. Глаза красные, но сухие. Он смотрит на неё и впервые за долгое время не пытается спрятать страх. Он выглядит старым, старше, чем есть на самом деле. Морщины вокруг глаз, которых не было три года назад, седые пряди на висках, дрожащие губы. — Ты была ребёнком, — говорит он, и голос его звучит глухо, надтреснуто. — Я боялся. Если бы ты знала… если бы кто-то узнал… тебя забрали бы. — Он замолкает, сглатывает. — В лучшем случае в лазарет. В худшем… — Я знаю, в худшем. — Мари поднимает голову, перебивая его. Голос её твёрд, но не груб. — Я не маленькая. Она замолкает. Смотрит на свои руки, на чистую кожу, на которой не было ни шрама, ни следа от сегодняшнего падения, от вчерашнего пореза, от позавчерашнего ушиба. Три года в Подземном городе и ни одной метки. — Я помню всё, папа. — Её голос становится тише, почти задумчивым. Она проводит пальцем по тыльной стороне ладони, будто ищет то, чего там нет. — Каждый бинт. Каждую перевязку. Я думала, ты просто… заботливый. Слишком заботливый. Но не спрашивала, потому что… — Потому что ты мне верила. — Грегор заканчивает фразу за неё, и в его голосе горечь, старая, застоявшаяся. — И я врал тебе. Каждый день. Каждую секунду. — Ты защищал меня. — Мари поднимает на него глаза, и взгляд её смягчается совсем чуть-чуть, на какую-то долю секунды. — Это разное. Она смотрит на него и впервые за этот разговор в её глазах появляется что-то тёплое. Усталое. Человеческое. Она не прощает его, пока нет. Но она понимает. Понимает, и от этого понимания Грегору становится одновременно легче и тяжелее. — Расскажи мне всё, папа. — Она кладёт руки на стол, сцепляет пальцы. — С самого начала. Как это случилось. Почему. И что теперь будет. Грегор сглатывает. Кивает медленно, тяжело. — Хорошо. — Он отодвигает бумаги, освобождая место на столе. Руки у него всё ещё дрожат, он двигает листы медленно, осторожно, как будто они могут рассыпаться от одного неверного движения. Достаёт из кармана куртки потрёпанный блокнот, тот самый, в котором он делал записи все эти годы. Кожаная обложка истёрта, уголки загнулись, страницы пожелтели от времени и сырости. Он открывает первую страницу, ту, где записано самое начало, и проводит пальцем по строчкам, будто хочет убедиться, что они ещё там. — Ты права. Ты заслужила правду. Он поднимает глаза на дочь. — Это началось, когда тебе было пять лет. Ты болела. Сильно. Твоя кровь была заражена… Он замолкает. Смотрит на неё. Проверяет, готова ли она слушать дальше. Мари кивает коротко, серьёзно. Не отводит взгляда. Её лицо спокойно, руки лежат на коленях, дыхание ровное. Она слушает так, будто запоминает не для того, чтобы потом вспомнить, а для того, чтобы однажды использовать. Грегор переводит дух и начинает рассказывать. Флешбек — пять лет назад Мари лежит на кровати, бледная, почти прозрачная. Ей пять лет. Под глазами синие тени, такие глубокие, что кажутся синяками. Губы потрескались до крови, и каждая трещина тёмная, воспалённая. Дыхание редкое, хриплое, с остановками, после которых Грегор замирает и считает секунды: одна, две, три - выдохнула, жива. Простыня под ней мокрая от пота, но девочка не двигается, только грудная клетка вздымается и опускается, каждый раз медленнее, чем в прошлый раз. Врач ушёл час назад. Он стоял в дверях, мял в руках шляпу, старую, потрёпанную, с засаленными полями и говорил тихо, почти шёпотом, как говорят о смертниках: «Лейкемия. Заражение крови. Шансов почти нет. Готовьтесь. Чудес не бывает». Грегор не ответил. Он просто закрыл дверь перед его лицом, медленно, плотно, чтобы не слышать больше ни слова и вернулся к кровати. Он сидит рядом, держит её за руку. Три дня без сна. Глаза красные, воспалённые, лицо серое, щетина колючая, он не брился с тех пор, как ей стало хуже. На столе остывает суп, к которому он не притронулся. В чашке заварился чай, который он забыл выпить, и на поверхности плавает тонкая, радужная плёнка. Он не ел, не пил, только сидел и смотрел, как его дочь угасает. Мари вдруг открывает глаза. Веки поднимаются медленно, с трудом, как будто на них лежит невидимый груз. — Папа, — шепчет она. Голос тонкий, слабый, едва слышный. — Пить. Грегор подносит кружку с водой к её губам. Рука дрожит, несколько капель проливаются на подушку, оставляя тёмные пятна на белой ткани. Она делает маленький глоток, давится, кашляет. Кровь на губах становится ярче, алая, свежая. Он вытирает её краем простыни, осторожно, почти нежно. Ткань остаётся красной. — Всё будет хорошо, — говорит он, и голос его звучит пусто, как эхо в заброшенном доме. — Слышишь? Всё будет хорошо. Он сам не верит своим словам. Мари закрывает глаза. Её дыхание снова становится редким. Грегор сидит, сжимая её руку, и чувствует, как пальцы дочери холодеют, медленно, неумолимо. В дверь стучат. Грегор не двигается. Не может оторвать взгляд от лица дочери. Стук повторяется. Громче. Настойчивее. Три удара, потом пауза, потом ещё три, кто-то колотит кулаком, не жалея костяшек. — Грегор, открой. Это я. Голос Гриши. Грегор вздрагивает, он забыл, что звонил ему. Вчера? Позавчера? Он не помнит. Он помнит только, что стоял у телефонного аппарата в коридоре, прижимал холодную трубку к уху и говорил сквозь слёзы: «У неё лейкемия, Гриша. Ты учёный. Ты знаешь что-нибудь. Что угодно». В трубке трещало, голос срывался, и он не был уверен, что его услышали. Он встаёт. Ноги не слушаются, затекли от долгого сидения. Он хватается за стену, идёт, как слепой, натыкаясь на мебель. Дверная ручка выскальзывает из влажных пальцев, он ловит её, дёргает. Открывает дверь. На пороге Гриша Йегер. Он выглядит почти так же плохо, как сам Грегор. Уставший, с красными глазами, он тоже не спал, но по другой причине. В помятой одежде, пальто накинуто второпях, воротник поднят, шарф сбился набок. В руке металлический кейс, обшарпанный, с потёртыми углами и замками, которые держатся на честном слове. Гриша сжимает его так, будто внутри, что-то невероятно ценное или невероятно опасное. — Ты говорил, есть лекарство. — Грегор хватает его за рукав, тянет внутрь. Пальцы его скользят по мокрой от дождя ткани пальто. — Ты говорил, может помочь. Гриша не сопротивляется, заходит, закрывает за собой дверь. Осматривается. Видит Мари на кровати, бледную, почти мёртвую. Его лицо не меняется, только челюсть сжимается крепче, и желваки проступают под кожей. — Не лекарство, — тихо говорит он, проходя в комнату. Он ставит кейс на стол, и металл глухо стукает о дерево. — Эксперимент. Брак. Неполноценная сыворотка. Он щёлкает замками, звук резкий, металлический, слишком громкий в этой тишине. Откидывает крышку. Внутри ампула с мутной жидкостью. Не прозрачная, не цветная, какая-то серо-молочная, с мелкими частицами внутри, как будто что-то выпало в осадок и теперь плавает, не смешиваясь. Жидкость выглядит мёртвой. Или спящей. — Что это? — спрашивает Грегор. Он не отрывает взгляда от ампулы, стекло холодно блестит в свете лампы, и этот блеск режет глаза. — Это не имеет значения, — отвечает Гриша. Он проводит рукой по лицу, усталый, привычный жест. — Эта инъекция неполная. Нестабильная. Я пытался её доработать, но… — он замолкает, трёт переносицу. — Это то, что осталось от моего старого друга. Он говорил, это брак. Он хотел уничтожить, но я сохранил. На всякий случай. — На всякий случай. — Грегор повторяет эти слова, как будто пробует их на вкус. Голос его звучит пусто. — Она может убить. — Гриша смотрит ему прямо в глаза, и взгляд его тяжёл. — Может не сделать ничего. Может изменить её так, как мы не можем предсказать. Я не знаю, Грегор. Никто не знает. Мы не проводили испытаний. Ни на ком. Грегор смотрит на ампулу. Потом на Мари. Жидкость внутри колышется медленно, лениво, как будто она живая. — Если я ничего не сделаю, — говорит он глухо, без выражения, не отрывая взгляда от ампулы, — она умрёт. К утру. — Я знаю. — Гриша не пытается спорить. Не пытается утешать. Просто стоит, сунув руки в карманы плаща, и смотрит на друга, на его серое лицо, на дрожащие пальцы, на красные прожилки в глазах. — Тогда зачем ты пришёл? — Голос Грегора срывается на крик. Он не хотел кричать, голос сам взлетел, вырвался из горла, как зверь из клетки. Он хватает Гришу за плечи, прижимает к стене, не сильно, сил почти нет, три дня голода и бессонницы сделали своё дело. Но в его глазах такая ярость, такая мольба, что Гриша не сопротивляется. Только голова чуть откидывается назад, ударяясь о деревянную панель. — Чтобы показать мне то, что я не могу использовать? Чтобы я сходил с ума от мысли, что есть шанс, но я не смею его взять? — Ты мой друг. — Грегор отпускает его, и голос его падает почти до шёпота. — Ты единственный, кто может помочь. Умоляю. Гриша, умоляю тебя. Отдай мне сыворотку. — Ты понимаешь, что просишь? — Гриша смотрит на него сверху вниз спокойно, почти устало. Он не пытается отстраниться, просто стоит, позволяя другу держать себя за плечи. — Если это убьёт её, ты никогда себе не простишь. — А если я ничего не сделаю, я тоже никогда себе не прощу. — Грегор отпускает его. Отступает на шаг. Потом ещё на шаг. Потом его ноги подкашиваются, и он падает на колени посреди комнаты. Колени ударяются о деревянный пол, глухой, тяжёлый стук. — Я не могу… я больше не могу смотреть, как она умирает. Каждую минуту. Каждый вдох. Я сижу рядом и чувствую, как она уходит. Она ещё здесь, но я уже её теряю. Он поднимает голову. Глаза мокрые, но слёз уже нет — только красные, воспалённые белки. Губа прокушена, и на подбородке — тонкая струйка крови. — Пожалуйста. Гриша смотрит на друга. На его дрожащие плечи. На седые волосы, которых ещё вчера не было, целая прядь у виска, белая как снег. На руки, которые трясутся так сильно, что он не смог бы удержать шприц. Гриша выдыхает, длинно, шумно, через нос и наклоняется. — Вставай. — Голос его звучит мягче, чем раньше. Он берёт Грегора за локоть, крепко, надёжно, поднимает с колен. Подводит к столу. Кладёт его руку на металлический кейс, холодный, тяжёлый. Грегор вздрагивает от прикосновения к металлу, но не отдёргивает руку. — Ты должен сам. Я не буду за тебя делать. Грегор кивает, коротко, резко. Он достаёт ампулу из кейса. Стекло холодное, почти ледяное, и пальцы немеют от одного прикосновения. Мутная жидкость внутри колышется, и в ней что-то переливается, не свет, а скорее его отсутствие, как будто она поглощает свет лампы. Грегор подносит ампулу к глазам, щурится. Он не знает, что это. Но это единственный шанс. Он берёт шприц. Игла поблёскивает в свете лампы. Руки дрожат, он сжимает шприц крепче, заставляя пальцы замереть. — Держи её. — Он кивает в сторону кровати, где лежит Мари. Голос его звучит глухо, но твёрдо. — Чтобы не дёрнулась. Гриша переводит взгляд с Грегора на девочку. Она лежит неподвижно, бледная, почти прозрачная, только грудная клетка едва заметно поднимается и опускается. Гриша медлит секунду. Потом смотрит на Грегора не осуждающе, не с сомнением. Скорее проверяя. Давая ему последний шанс отступить. — А ты уверен, что у тебя рука не дрогнет? Грегор не отводит взгляда. Он смотрит на свои руки, на дрожащие пальцы, сжимающие шприц, и на секунду задерживает дыхание. Потом выдыхает. Дрожь не уходит, но он перестаёт с ней бороться. — Нет. — Голос его звучит ровно, почти спокойно. Он говорит это не Грише - себе. Как клятву. Как приговор. Как молитву богам, в которых не верит. — Но я всё равно сделаю. Гриша смотрит на него ещё секунду. Потом кивает коротко, резко, так же, как только что кивал сам Грегор. Он проходит к кровати, становится с другой стороны, кладёт руки на плечи Мари. Не сильно, просто чтобы зафиксировать. — Я готов. — Голос его звучит глухо. Грегор садится на край кровати. Матрас прогибается под его весом. Он берёт Мари за руку, тонкую, почти прозрачную, с голубыми прожилками вен. Ищет вену на внутренней стороне локтя. Пальцы дрожат, но он заставляет их замереть, находит нужную точку, прижимает подушечку пальца, чувствует слабое биение пульса. — Смотри на меня, — говорит он, не оборачиваясь. — Не на шприц. Гриша не отвечает. Он смотрит на лицо Мари, на её закрытые глаза, на потрескавшиеся губы, на синие тени под ресницами. Грегор набирает жидкость в шприц. Мутная, тягучая, она плохо проходит через иглу, он давит на поршень медленно, осторожно, как учили много лет назад, в другой жизни. Капля жидкости выступает на кончике иглы, серая, маслянистая, она дрожит и не падает. — Готов? — спрашивает Грегор. Голос его звучит глухо, но твёрдо. — Делай. — Гриша не отводит взгляда от лица девочки. Его пальцы чуть крепче сжимают её плечи. Грегор вкалывает иглу. Мари вздрагивает. Открывает глаза - бессмысленные, пустые, ничего не видящие. Её тело выгибается дугой, рот открывается в беззвучном крике, связки не слушаются, воздух выходит с хрипом. Она бьётся в конвульсиях, и Гриша едва удерживает её за плечи. — Держи! — кричит Грегор, наваливаясь на неё всем телом. — Держи, не отпускай! Пот стекает по его лицу, смешиваясь с кровью, он снова прокусил губу, сам не заметив. Мари выгибается снова, так сильно, что кровать скрипит и стучит о стену. Грегор прижимает её к матрасу, боясь, что она сломает себе что-нибудь. Боясь, что она сломает себя. Боль длится минуту. Или час. Грегор не знает. Время исчезло, есть только он, его дочь и этот огонь, который пожирает её изнутри. А потом тишина. Мари обмякает. Закрывает глаза. Дышит ровно. Впервые за три дня. Жар спадает на глазах. Щёки, ещё минуту назад серые, начинают розоветь, медленно, как будто кто-то заливает цвет внутрь. Грудь поднимается и опускается без хрипов. Обычное дыхание. Детское. Живое. Грегор не верит своим глазам. Он трогает её лоб, холодный. Щёки тёплые, с лёгким румянцем. Пульс на запястье сильный, ровный, как метроном. Он падает на колени у кровати и плачет. Без звука. Без слёз, просто судорожные всхлипы, сотрясающие плечи. Он закрывает лицо руками и плачет так, как не плакал никогда в жизни. Всё, что он сдерживал три дня, вырывается наружу. Гриша стоит в дверях, бледный, сжимая в руке пустую ампулу. Смотрит на Мари. Потом на друга. Его лицо не выражает ничего, но пальцы, сжимающие стекло, побелели. — Что мы сделали, Грегор? — шепчет он. Голос его звучит глухо, потерянно. — Спасли её. — Грегор не поднимает головы. Голос его глухой, разбитый, но в нём странная, горькая уверенность. — Мы спасли её. Гриша молчит. Он знает, что это не конец. Он знает, что сыворотка не могла просто вылечить лейкемию. Она что-то изменила. Что-то глубоко, на клеточном уровне, что-то, чего они не могли ни предсказать, ни контролировать. Он знает, что это только начало. Он уходит до рассвета, оставив друга одного с чудом, которое они сотворили. На пороге он оборачивается. — Грегор. — Он смотрит на друга, на его сгорбленную спину, на дрожащие плечи, на руки, которые всё ещё сжимают ладонь дочери. — Наблюдай за ней. Если что-то пойдёт не так, дай знать. Грегор не отвечает. Он сидит на полу у кровати, держа дочь за руку, и смотрит, как она дышит. Ровно. Спокойно. Живо. Гриша закрывает дверь, тихо, почти беззвучно. В комнате остаются только тишина, лунный свет, пробивающийся сквозь пыльные шторы, и девочка, которой больше не суждено быть обычной. Флешбек — три с половиной года назад Грегор сидит за столом, перебирает бумаги. За окном серый день, моросит дождь. Капли стучат по подоконнику, и этот звук действует ему на нервы, монотонный, бесконечный, как тиканье часов, которые он так и не починил. Мари играет на полу в соседней комнате - слышен её тихий голосок, она разговаривает сама с собой, строит башню из деревянных кубиков. «А этот - наверх… нет, этот не подходит… а этот - да!» Кубики стучат друг о друга, и этот звук живой, детский немного разгоняет тишину. В дверь стучат. Грегор вздрагивает - привычка, которая появилась после всего, что случилось. Он кладёт перо, встаёт, идёт открывать. На пороге Гриша. Без кейса на этот раз. Просто человек в тёмном плаще, уставший, с впалыми щеками и тенями под глазами. Капли дождя блестят на его плечах. — Можно войти? — тихо спрашивает он, уже стоя в проёме. Грегор молча отступает, пропуская его. Гриша проходит в комнату, останавливается в дверях гостиной, смотрит на Мари. Она не замечает его - увлечена игрой. Её пальцы осторожно ставят кубик на самый верх башни, и та опасно покачивается. — Она жива. — Гриша говорит это не как вопрос, как констатацию факта. Он не отрывает взгляда от девочки. — Как видишь. — Грегор отвечает сухо, осторожно. Он не знает, зачем Гриша пришёл. После той ночи они не виделись несколько месяцев, Гриша пропал, и Грегор не искал его. Он был занят другим: наблюдал, записывал, прятал. — Как она? Грегор садится на стул, жестом приглашая Гришу сесть напротив. Тот опускается на стул, медленно, устало, как человек, который не спал несколько ночей. — Тысяча вопросов и ни одного ответа. — Грегор понижает голос, чтобы Мари не слышала. — Она поправилась. Жар спал в ту же ночь. Анализы крови… я пересдал их у другого врача. Сказал, что это ошибка лаборатории. Что перепутали образцы. — И? — Гриша подаётся вперёд, и стул под ним скрипит. — Лейкемии нет. — Грегор говорит почти шёпотом. — Следов инфекции нет. Её кровь… чистая. Как у новорождённого. Врач не поверил своим глазам. Хотел пересдать снова. Я не дал. Гриша молчит. Обдумывает. Его пальцы барабанят по столу, быстрый, нервный ритм. Грегор смотрит на эти пальцы и думает о том, что у Гриши тоже дрожат руки. — А другие изменения? Грегор оглядывается на дверь. Мари всё ещё играет. Её башня растёт, уже выше, чем она сама, если бы она стояла. — Она заживает быстрее. — Он говорит это почти шёпотом, наклонившись вперёд. — Я заметил не сразу. Маленькие царапины… затягиваются за минуты. Ушибы проходят за час. Я боялся поверить своим глазам, проверил несколько раз. Это не совпадение. — Только заживление? — уточняет Гриша. Его брови чуть сдвигаются к переносице. — Нет… других симптомов? Ничего необычного? — А что ещё может быть? — Грегор хмурится, и в его голосе проскальзывает раздражение. — Она - обычный ребёнок. Косточки обычные. Кожа обычная. Ест, спит, играет. Только… раны исчезают. Гриша откидывается на спинку стула. Закрывает глаза на секунду. Выдыхает, длинно, шумно, через нос. — Это не то, что я ожидал. — Он открывает глаза и смотрит в потолок, будто там написан ответ. — Сыворотка была неполноценной. Бракованной. Я думал, она или убьёт, или вызовет мутацию. Но чтобы просто ускоренная регенерация… — Просто? — Грегор повышает голос, но тут же одёргивает себя. Мари не должна слышать. Он сжимает край стола, и костяшки его пальцев белеют. — Гриша, она выжила. Моя дочь выжила. И это не «просто». Это - единственное, что имеет значение. — Ты прав. — Гриша опускает взгляд, смотрит на свои руки. — Прости. Я не хочу принижать… Я хочу понять. Если сыворотка дала ей способность заживлять раны, что, если её организм адаптируется дальше? Что, если через год или два проявятся другие способности? Или побочные эффекты? Грегор бледнеет. Он отводит взгляд, смотрит на свои руки, на дрожащие пальцы, которые никак не могут успокоиться. — Другие способности? Какие? — Я не знаю. — Гриша качает головой, и в этом жесте не уверенность, а беспомощность. — Никто не знает. Мы вступили на неизведанную территорию. Единственное, что мы можем сделать - наблюдать. И скрывать. — Скрывать. — Грегор повторяет это слово, как приговор. — Всю жизнь. — Если повезёт, да. — Гриша смотрит на него серьёзно, и в его взгляде нет ни жалости, ни утешения, только холодная, расчётливая честность. — Знаешь, что сделают с ней, если правда выплывет? Военная полиция заберёт её в первую же ночь. Будут ставить опыты. Резать живьём, чтобы понять, как это работает. Ты этого хочешь? Грегор закрывает лицо руками. Плечи его опускаются, он выглядит так, будто постарел на десять лет за один разговор. — Не хочу. — Голос его звучит глухо, приглушённо, почти как стон. — Тогда мы оба будем молчать. — Гриша говорит это твёрдо, почти жёстко. — Я про сыворотку. Ты про регенерацию. Никто не должен знать. Из соседней комнаты доносится грохот, башня из кубиков рухнула. Мари смеётся звонко, заливисто, по-детски. — Упала! — кричит она весело. — Всё сломалось! Грегор смотрит на дверь. Гриша тоже. — Крепкая девочка, — тихо говорит Гриша. В его голосе, что-то похожее на уважение. — Она всегда была крепкой. — Грегор отрывает взгляд от двери и смотрит на свои руки. — Теперь ещё крепче. Они сидят в тишине несколько минут. Мари начинает строить башню заново, слышно, как она напевает себе под нос и стучит кубиками. — Мне пора. — Гриша встаёт, и стул под ним скрипит. — Я не должен здесь долго находиться. Могут следить. — Ты в опасности? — Грегор поднимает голову и смотрит на друга снизу вверх. — Все мы в опасности. — Гриша надевает плащ, поправляет воротник. — Но моя опасность другого рода. Береги Мари. И… если заметишь что-то новое, дай знать. Я найду способ связаться. Он идёт к двери, но останавливается на пороге. Оборачивается через плечо. — Грегор. — Что? — Грегор не встаёт, только поворачивает голову. — Ты не пожалеешь? О том, что сделал? Грегор смотрит на дочь. На её тонкие руки, которые поднимают кубики один за другим, осторожно, старательно. На её смех, который разносится по комнате, живой, звонкий, настоящий. На её щёки, раскрасневшиеся от игры. Он смотрит на неё долго, так долго, что Гриша уже думает, что он не ответит. — Нет. — Голос его звучит тихо, но твёрдо. — Никогда. Гриша кивает коротко, резко. И уходит в ночь, закрыв за собой дверь. Грегор остаётся сидеть. Он смотрит на дверь, за которой исчез его друг. Потом переводит взгляд на дочь. Она ставит последний кубик на вершину башни и башня снова рушится с грохотом. Мари смеётся. — Никогда, — повторяет Грегор шёпотом, и в этом слове всё: любовь, страх, надежда, обречённость. Флешбек — три года назад Грегор сжимает в руках письмо. Бумага мятая, он комкал её и разглаживал уже десять раз. Чернила расплылись от пота с пальцев, кое-где буквы уже не разобрать, но он помнит каждое слово наизусть. Он мог бы проснуться среди ночи и прочитать это письмо по памяти, с той же интонацией, с какой Гриша, наверное, писал его торопливо, оглядываясь через плечо. Мари спит в соседней комнате. Ей шесть лет. Она здорова. Весела. Сегодня она бегала во дворе с соседскими детьми, упала, разбила коленку и через полчаса уже забыла об этом, потому что рана затянулась. Грегор успел перевязать её раньше, чем она сама заметила. Он сидел на корточках перед ней, заматывая колено бинтом, а она болтала ногой и рассказывала про мальчика, который посадил лягушку в ведро. «Папа, а лягушки живут под землёй?» — спросила она. «Нет», — ответил он, затягивая узел. «А где?» — «В прудах. Наверху». — «А мы поедем наверх когда-нибудь?» Он не ответил. Затянул узел и сказал: «Беги играть». Но кто-то другой мог заметить. Письмо было от Гриши. Короткое, без подписи, без обратного адреса, только несколько строк, написанных убористым, нервным почерком на клочке бумаги, который пах табаком и чем-то химическим: «За тобой придут. Не сегодня, не завтра, но придут. Врач, которому ты сказал про „ошибку лаборатории“, начал задавать вопросы. Я не знаю, сколько у тебя времени. Уходи. Туда, где нет света». Грегор перечитывает эти строки в сотый раз. Его губы шевелятся, беззвучно проговаривая слова. «Туда, где нет света». Он знает, что это значит. Подземный город. Место, откуда не возвращаются или возвращаются другими. Место, где нет солнца, нет неба, нет надежды. Место, где люди исчезают бесследно, и никто не задаёт вопросов. — Туда, где нет света, — повторяет он шёпотом, и голос его звучит глухо, обречённо. — В подземелье. Он смотрит на свои руки. Они дрожат. Не от холод,а от страха. Не за себя. За неё. Он представляет, как за ними приходят: люди в форме, с оружием, с документами, которые дают им право делать всё, что угодно. Как они выламывают дверь. Как хватают Мари, маленькую, перепуганную, ничего не понимающую. Как уводят её туда, где он никогда не сможет её найти. Он встаёт. Идёт в комнату Мари. Останавливается в дверях. Она спит. Раскинув волосы по подушке, приоткрыв рот, уголок губ дёргается, будто она улыбается во сне. Такая маленькая. Такая уязвимая. Такая… не такая, как все. Одеяло сбилось, и одна нога высунулась наружу, розовая пятка, круглая коленка, на которой уже нет ни царапины. Грегор садится на край кровати, гладит её по голове. Волосы мягкие, тёплые, чуть спутанные после сна. Она что-то бормочет, неразборчивое, детское и прижимается щекой к его ладони. — Мари. — Он шепчет её имя, как молитву. — Я не дам тебя в обиду. Никому. Он сидит так долго. Смотрит на неё и вспоминает. Как она родилась, крошечная, сморщенная, с кулачками, сжатыми так, будто она уже тогда была готова драться. Как сказала первое слово, «папа», а не «мама», хотя мамы не стало, когда Мари было два года, и Грегор один сидел ночами, не зная, как объяснить ребёнку, почему мама больше не придёт. Как болела, как её лихорадило, как она горела в его руках и не могла проснуться. Как угасала с каждым часом. Как он держал её за руку и молился всем богам, в которых не верил. А потом, как вколол сыворотку. Как она кричала, без звука, одними связками, которые отказывались работать. Как он думал, что убил её. И как она проснулась живая. Здоровая. Чужая. — Ты не чужая, — шепчет он, словно споря с кем-то невидимым. Он проводит ладонью по её волосам медленно, нежно. — Ты моя дочь. И я спасу тебя. Даже если для этого придётся спуститься в ад. Он встаёт. Идёт на кухню, достаёт карту. Старую, потрёпанную, с загнутыми уголками. На ней отмечен Подземный город, входы, выходы, опасные районы, обведённые красными крестами. Гриша передал ему эту карту год назад, сунул в руку при встрече, сказал: «На всякий случай». Грегор тогда подумал, что паранойя друга заразительна. Что никто не будет искать маленькую девочку и её отца-одиночку. Что они достаточно осторожны. Что боги, в которых он не верит, будут к ним милосердны. Теперь он понимает: это не паранойя. Это единственный способ выжить. Он сидит над картой до утра. Отмечает маршрут обходными путями, через старые шахты, минуя людные места. Считает деньги - их мало, слишком мало, но на первое время хватит. Потом берёт чистый лист и пишет прощальное письмо, тем, кто останется наверху. Короткое. Без объяснений. «Уезжаем. Не ищите. Прощайте». Перо скрипит по бумаге, оставляя неровные, дрожащие строки. Он не отправляет его. Он положит письмо в ящик стола, так, чтобы нашли, когда будет поздно. На рассвете он начинает собирать вещи. Только самое необходимое: деньги, одежда, еда на несколько дней. Мари просыпается от шума, трёт глаза кулачками. Свет только начинает пробиваться сквозь шторы, серый, утренний. — Папа? — она садится на кровати, свесив ноги. Пятки не достают до пола. — Что ты делаешь? Грегор замирает. Смотрит на неё. На её лицо, заспанное, с отпечатком подушки на щеке. На её глаза, сонные, но уже любопытные. Он откладывает мешок, который собирал, и опускается перед ней на корточки. — Мы уезжаем, маленькая. — Куда? — она смотрит на него снизу вверх, доверчиво, без страха. Она всегда смотрела на него так. Даже когда он врал. Грегор на секунду закрывает глаза. Что он может ей сказать? «Мы едем в место, где нет солнца, потому что за тобой охотятся люди, которые хотят разрезать тебя на части, чтобы понять, как ты устроена»? — В путешествие. — Он открывает глаза и заставляет себя улыбнуться той улыбкой, которая не касается глаз. — Долгое. — А вернёмся? Он не отвечает. Просто гладит её по голове быстро, легко и встаёт. — Одевайся, Мари. У нас мало времени. Через час они выходят из дома. Грегор запирает дверь в последний раз. Ключ он бросает в сточную канаву, слышит, как он звякает о камни, падает в воду, исчезает. Мари тянет его за руку. Ей шесть, она ещё не понимает, что происходит, но уже чувствует: что-то не так. Папа слишком молчалив. Папа слишком быстро идёт. Папа не смотрит по сторонам, он смотрит только вперёд. — Папа, а почему мы не можем остаться? — она дёргает его за рукав, заставляя замедлиться. — Мне нравится наш дом. Там мои кубики. И рисунок с кошкой на стене. Грегор сжимает её ладошку. Такая маленькая. Такая тёплая. Он чувствует каждую косточку, каждый пальчик. — Потому что есть вещи важнее дома. — Он говорит это, не оборачиваясь, глядя прямо перед собой. — Твоя безопасность. Она не понимает. Она слишком мала, чтобы понять. Но она верит отцу. Она идёт за ним, потому что он единственный, кто у неё есть. Потому что он её дом, не стены, не кубики, не рисунки на обоях. Он. Они спускаются вниз. Скрипучий лифт, ржавая клетка, которая дёргается на каждой отметке. Грязные стены - кто-то написал на них ругательство, кто-то нарисовал неприличную картинку углём. Запах сырости и гнили, который с каждым метром становится гуще, тяжёлый, приторный, от него першит в горле. Мари жмётся к отцу, но не плачет. Она никогда не плачет. — Здесь темно, — шепчет она, прижимаясь щекой к его плечу. — Я зажгу свечи. — Грегор гладит её по голове, не глядя вниз. — У нас будут свечи. В его голосе нет уверенности. Но Мари верит. В подземелье они заходят в первый попавшийся доходный дом. Комната - восемь квадратных метров, обои в пятнах плесени, окно-щель, выходящее в такой же тёмный переулок. Пол скрипит. С потолка капает вода, размеренно, бесконечно. Где-то за стеной кто-то кашляет, надрывно, тяжело. Мари садится на пол, обхватив колени руками. Она не жалуется. Просто сидит и смотрит на пустые стены, на которых нет её рисунков. — Папа, а тут есть другие дети? — Наверное. — Грегор раскладывает их нехитрые пожитки: одежду, немного еды, старые книги. — Ты с ними познакомишься. — Я не хочу знакомиться. — Она поджимает губы и упирается подбородком в колени. — Я хочу домой. Грегор закрывает глаза. Делает глубокий вдох, медленный, долгий. Воздух здесь спёртый, влажный, но он уже почти привык. Он опускается перед ней на корточки, так, чтобы их лица были на одном уровне. Смотрит ей в глаза прямо, серьёзно. — Знаешь, что такое дом? — спрашивает он, и голос его звучит мягче, чем раньше. — Дом - это не стены. Это люди, которые тебя любят. Я с тобой. Значит, ты дома. Мари смотрит на него долго. Очень долго, так, как смотрят дети, когда пытаются понять что-то слишком сложное. Её глаза - карие, как у него, изучают его лицо, его морщинки у глаз, его дрожащие губы. Потом она кивает медленно, неуверенно. — Ладно. — Она вздыхает, и её плечи чуть опускаются. — Тогда у нас тут дом. Она забирается на кровать, старый матрас, набитый соломой, которая шуршит при каждом движении. Закрывает глаза. Через минуту её дыхание становится ровным. Грегор сидит рядом, смотрит на неё и думает. Он не спит в ту ночь. Слушает, как капает вода за стеной. Как кто-то ругается этажом выше, грубые голоса, перемежаемые смехом. Как Мари дышит, ровно, спокойно. Как она иногда вздыхает во сне и переворачивается на другой бок, подминая под себя тощее одеяло. «Мы выживем», — обещает он себе, глядя на её спокойное лицо. «Мы выживем здесь. А когда-нибудь вернёмся наверх. Я тебе обещаю». Это обещание он не сдержит. Но сейчас он верит. Конец флешбеков Мари слушала. Не перебивала. Не задавала вопросов. Не хватала отца за рукав, требуя подробностей. Она просто сидела напротив прямая, как струна, и смотрела ему в лицо. Грегор говорил долго. Голос его то звучал глухо, устало, то срывался почти на шёпот. Он рассказывал про болезнь, про то, как она угасала у него на руках. Про Гришу, про ампулу, про ночь, когда всё изменилось. Про то, как они бежали сюда, в этот вечный мрак. Иногда он замолкал, подбирая слова, губы шевелились беззвучно, пальцы тёрли край стола. Иногда смотрел на свои руки, будто видел на них кровь. Мари не торопила его. Она ждала. Каждая морщинка вокруг его глаз. Каждая дрожь в уголках губ. Каждое движение пальцев, которые теребили край стола или перебирали старые бумаги. Мари ловила каждое слово и каждое слово падало в неё, как камень в глубокий колодец. Когда отец замолчал, Мари не заговорила сразу. Она сидела, переваривая услышанное, раскладывая по полочкам в голове. Ей было девять лет. Но в этот момент она чувствовала себя гораздо старше. Мари опустила взгляд на свои руки, на чистую кожу, на которой не было ни шрама, ни следа от сегодняшнего падения. Три года она жила с этим телом и не знала. Три года отец врал ей и она верила. И странное дело: она не злилась. Не могла злиться. Потому что видела его лицо. Видела, чего ему стоила эта ложь. — Ты боялся, что я проболтаюсь. — Она сказала это не вопросом, а утверждением. Подняла глаза на отца. — Я боялся, что ты не сможешь жить с этим. — Грегор покачал головой и потёр глаза устало, медленно. — Что ты будешь бояться саму себя. Что каждый раз, глядя в зеркало, ты будешь видеть не ребёнка, а… эксперимент. Ошибку. То, чего не должно быть. Мари подняла голову. Взглянула ему в глаза прямо, твёрдо, так, что Грегор на секунду забыл, что она ребёнок. — Я не боюсь себя. — Голос её звучал ровно, спокойно. — Я боюсь того, что другие могут сделать со мной. Отец сглотнул. В этом предложении было что-то слишком взрослое, слишком горькое для девятилетней девочки. Но он знал, что она права. Она всегда была права, даже когда молчала. Они замолчали. Мари обдумывала всё, что услышала. Отец всё, что рассказал. Тишина стояла такая глубокая, что было слышно, как потрескивает фитиль в лампе. Грегор нарушил её первым. Он наклонился, выдвинул ящик стола, тот, что всегда был заперт, и Мари никогда не спрашивала, что там. Достал из-под стопки бумаг пожелтевший листок. Протянул ей осторожно, держа за уголок, как хрупкую драгоценность. — Ты нарисовала это через три дня после укола. — Он смотрел на рисунок, не на неё. — Я сохранил. Потому что понял: ты сможешь жить. И я должен сделать всё, чтобы ты жила. Мари берёт рисунок в руки. Разглядывает. На листке детский рисунок: дом с окошками, дерево без листьев, человечек с круглой головой и палочками вместо рук. И солнце, большое, жёлтое, на пол-листа, с неровными лучами, похожими на растопыренные пальцы. Она не помнит, как рисовала это. Не помнит того дня, ей было пять, она только начала приходить в себя после болезни. Она переворачивает листок. На обратной стороне её же почерк, детский, корявый: «Мари 5 лет». Буквы прыгают, «р» похожа на «г», а «5» нарисована задом наперёд. — Я не помню. — Она проводит пальцем по строчкам, по кривым буквам. — Ты не должна помнить. — Грегор качает головой, и в его голосе странная смесь грусти и облегчения. — Твоя память - моя ноша. Она кладёт рисунок на стол. Аккуратно. Ровно. Проводит пальцем по краю, бумага шершавая, старая, пожелтевшая от времени. — Что теперь? — спрашивает она, поднимая глаза на отца. Грегор смотрит на неё долго. На её спокойное лицо, на тёмные глаза, на тонкие губы, сжатые в ровную линию. — Теперь мы будем жить. — Он говорит это медленно, взвешивая каждое слово. — Здесь. В подземелье. Будешь играть с другими детьми, если захочешь. Будешь расти. Но ты должна обещать мне одну вещь. — Какую? — Она не отводит взгляда. — Никогда не показывать. Никому. — Он наклоняется вперёд, и голос его становится твёрже. — Порежешься - иди ко мне, я перевяжу. Ударишься - не беги к врачу, беги ко мне. Никто не должен знать, что ты… что твоё тело не такое, как у других. Никто. Никогда. — А если я не успею прибежать? — Мари чуть наклоняет голову, и в её голосе не страх, а расчёт. — Если это случится на улице? Если кто-то увидит? — Тогда ври. — Грегор произносит это жёстко, почти резко. — Ври, что рана была неглубокой. Что повезло. Что тебя лечил старый врач, который знает секретные травы. Что ты не помнишь, как это случилось. Всё, что угодно. Но не показывай правду. Мари молчит минуту. Может, две. Грегор не прерывает. Он смотрит на неё, и его пальцы сжимают край стола так, что костяшки белеют. — Я поняла, папа. — Она кивает коротко, серьёзно. — Я никому не покажу. — Поклянись. — Он не отводит взгляда. — Клянусь. Это короткое слово повисает в воздухе. Грегор верит. Потому что у него нет выбора. Потому что она его дочь, и она никогда не нарушала своих обещаний. Мари встаёт. Подходит к окну-щели, смотрит в темноту. Там, за тонкой стеной, Подземный город. С его бандитами, ворами, продажными врачами и голодными детьми. Мир, который не прощает слабости. Мир, в котором каждое слово может стать приговором. — Папа. — Она не оборачивается, но голос её звучит ясно. — А если кто-то узнает? Грегор подходит, кладёт руки ей на плечи. Чувствует, какие они худые, острые. Она напряжена не от страха, от готовности. — Тогда мы убежим дальше. — Он говорит это тихо, но твёрдо. — Настолько далеко, насколько сможем. А если не сможем убежать… тогда я буду защищать тебя. Даже ценой своей жизни. Мари поворачивается. Смотрит ему в глаза. В её взгляде ни страха, ни сомнения. Только холодная ясность. — Я не хочу, чтобы ты умирал, папа. — Такого и не будет. — Он качает головой и чуть сжимает её плечи. — Потому что я сильный. А ты - моя сила. Она обнимает его. Коротко, крепко, по-взрослому. Не так, как обнимают отцов маленькие девочки, прижимаясь всем телом, ища защиты. А так, как обнимают соратников, тех, с кем стоишь плечом к плечу. Её руки смыкаются на его спине, и он чувствует, какие они маленькие, но какие сильные. — Я справлюсь. — Она говорит это ему в плечо, и голос её звучит приглушённо, но уверенно. — Ты не пожалеешь, что спас меня. Грегор закрывает глаза. Гладит её по голове медленно, осторожно, как делал всегда. — Я уже не жалею. — Он говорит это тихо, почти шёпотом. — Ни одной секунды. Они стоят так несколько минут. Потом Мари отстраняется. Трёт глаза, не потому что плачет, а потому что устала. День был долгим. Слишком долгим для девятилетней девочки, которая узнала, что она не такая, как все. — Я хочу спать. — Она опускает руки и смотрит на него снизу вверх. — Устала. — Ложись. — Он кивает в сторону кровати. — Я посижу рядом. Она забирается на кровать, натягивает тонкое одеяло до подбородка. Закрывает глаза. Через минуту дышит ровно. Её кулачки сжаты, даже во сне она не расслабляется полностью. Грегор сидит на краю кровати, смотрит на неё. На её спокойное лицо, на тени от ресниц на щеках, на тонкие пальцы, сжимающие край одеяла. Он думает о том, что она сказала. «Я справлюсь». Он верит ей. Он всегда ей верил. Он достаёт из кармана блокнот, открывает пустую страницу. Перо макает в чернила, но те почти высохли, на донышке чернильницы только густая, вязкая жижа. Он пишет медленно, выводя каждую букву: «Сегодня Мари узнала правду. Она не испугалась. Она не заплакала. Она стала старше на десять лет за один вечер. Я не знаю, хорошо это или плохо. Но я знаю: она сильнее, чем я думал. Сильнее, чем я сам». Он закрывает блокнот, прячет обратно в карман. Тушит лампу, пламя дрожит и гаснет, оставляя за собой струйку дыма. В комнате становится темно. Только редкий свет из окна-щели падает на пол бледными полосами, узкими, дрожащими. Грегор сидит в темноте и слушает, как дочь дышит. Он знает, что эта ночь переломная. Что после неё всё будет иначе. Что Мари больше не ребёнок, которого можно оберегать ложью. Она - его союзник. Его тайна. Его надежда. — Спи, маленькая. — Он наклоняется и целует её в макушку, легко, почти невесомо. — Завтра будет новый день. Он не знает, что их ждёт. Не знает, сколько ещё они смогут прятаться. Не знает, кто узнает их секрет и что с ними сделают. Но одно он знает точно - он будет с ней до конца.