Часть 1

Прошёл месяц с того вечера, когда Мари узнала правду о себе. Месяц - это тридцать дней. Тридцать подъёмов в холодной комнате, где изо рта идёт пар, пока не разгорится печка - старый, ржавый очаг, который дымит больше, чем греет. Тридцать завтраков, жидкая каша из самой дешёвой крупы, иногда с кусочком чёрствого хлеба, если вчера удалось купить. Тридцать походов на рынок мимо одних и тех же стен, покрытых плесенью, мимо одних и тех же лиц, серых и усталых, мимо одних и тех же луж под ногами, в которых отражается тусклый свет ламп. Тридцать вечеров, когда отец возвращается с работы уставший, серый от каменной пыли, с красными глазами и дрожащими руками, и садится за стол, не в силах даже сразу снять сапоги. Тридцать ночей, когда она лежит с открытыми глазами и смотрит в потолок, слушая, как за стеной капает вода и дышит во сне отец. Тридцать дней она привыкала к мысли, что её тело не такое, как у всех. В Подземном городе она жила уже три года. Три года сырости, полумрака, вечного холода и запаха гнили, который проник в одежду, в волосы, в каждую пору кожи. Три года она думала, что знает о себе всё. Что она просто дочь своего отца, который слишком заботлив. Что бинты на локтях и коленях - это просто отцовская тревожность. Что шрамов нет, потому что повезло. Оказалось нет. Три года отец скрывал от неё правду. Три года бинтовал уже зажившие раны, придумывал причины, врал, прятал. Она не злилась. Она понимала - он боялся. Но понимать и чувствовать - разные вещи. Внутри всё равно оставался холодный ком, который не таял даже в самые тёплые вечера, когда они сидели вдвоём у печки и отец рассказывал ей старые сказки, те, что помнил ещё с поверхности. Месяц назад она упала с лестницы в переулке и встала. С целыми костями, с чистой кожей, без единого шрама. Месяц назад она впервые увидела, как исчезает рана на её ладони, и не закричала, не заплакала, только сжала кулак и пошла домой требовать ответов. Месяц назад отец рассказал ей всё. О сыворотке. О Грише. О том, почему они здесь. О том, почему он врал. Тридцать дней она переваривала это. И сегодня был тридцать первый. Мари просыпается от капели, вечной, бесконечной, которая идёт откуда-то из-за стены, где ржавые трубы встречаются с гнилыми стоками. Кап. Кап. Кап. Звук такой ровный, такой размеренный, что по нему можно было бы сверять часы, если бы у них были часы, которые идут. Она уже привыкла. Этот звук стал частью тишины, как скрип половиц под ногами отца, как далёкие крики с верхних ярусов, как шорох крыс в стенах, тех самых, что по ночам грызут старые доски. Раньше она вздрагивала от каждого шороха. Первые месяцы в Подземном городе она просыпалась по пять раз за ночь от криков, от стука, от того, что кто-то проходил мимо их двери. Ей казалось, что каждый звук - это шаги тех, кто пришёл за ней. Отец садился рядом, гладил её по голове и говорил: «Это просто люди. Они не к нам». Она кивала, но всё равно не спала. Лежала с открытыми глазами, смотрела в темноту и ждала, что сейчас дверь распахнётся и на пороге появятся люди в форме. Теперь спит. Или делает вид, что спит. Иногда она сама не знает, где заканчивается одно и начинается другое. Привычка притупляет страх - это она поняла давно. Даже самый сильный страх со временем становится просто фоном, как капель за стеной. Мари медленно садится на кровати. Простыня сползает с плеча, и холодный воздух касается кожи, колючий, влажный, пробирающий до мурашек. В комнате всегда холодно. Три года она здесь, и всё не может привыкнуть к этому холоду. Хозяева экономят на угле дают ровно столько, чтобы не замёрзнуть насмерть, но не больше. Тонкие стены не держат тепло, оно уходит сквозь щели в кладке, сквозь окно-щель, сквозь дверь, которую давно пора заменить. Отец затыкает дыры старыми тряпками, но это помогает слабо. Зимой они спят в одной кровати, прижавшись друг к другу, чтобы согреться. Сейчас не зима, но всё равно холодно. Она кутается в одеяло ещё на минуту не потому, что хочет спать, а потому, что нужно собраться с мыслями. Есть время, когда она позволяет себе просто лежать и ни о чём не думать. Обычно это утро. Отец ещё не проснулся, и можно сделать вид, что всё в порядке. Потом она смотрит на свои руки. Обычные руки. Десять пальцев. Ногти коротко острижены, она делает это сама, раз в неделю, отцовским ножом, осторожно, чтобы не порезаться. Кожа бледная, с голубоватыми прожилками вен, за три года под землёй она стала почти прозрачной, как у человека, который никогда не видит солнца. Царапин нет. Синяков нет. Шрамов нет. Ни одного. За все три года, что они живут здесь, у неё не появилось ни одного шрама. Она падала, резалась, ударялась и ничего. Каждый раз её тело восстанавливалось, как будто ничего не случилось. Каждый раз отец перевязывал её, прятал правду, и она шла дальше, ничего не зная. Вчера она порезалась. Это было вечером, когда она чистила картошку для похлёбки. Отец попросил помочь, он вернулся с работы совсем без сил, и руки у него дрожали так, что он не мог удержать нож. Мари взяла нож сама. Лезвие было тупым, она нажимала сильнее, чем нужно, и оно соскользнуло с мокрой кожуры. Вошло в подушечку указательного пальца. Глубоко. Кровь хлынула сразу, тёплая, липкая, красная. Мари замерла на секунду. Отец сидел к ней спиной, стягивал сапоги, старые, с прохудившейся подошвой, которую он снова заклеил обрезком кожи, и ничего не видел. Она сжала палец в кулак так сильно, что побелели костяшки. Кровь просочилась между пальцев и закапала на стол, три капли, тёмные, почти чёрные в тусклом свете лампы. Она смотрела на них и считала про себя: один, два, три… двадцать восемь, двадцать девять, тридцать. Разжала. Ничего. Чистая кожа. Только розовый след, который бледнел прямо на глазах — и исчез, пока она смотрела. Она вытерла кровь о штанину и продолжила чистить картошку. Отец не заметил. Когда он обернулся, на столе было чисто, а на её пальце ни царапины. Она протянула ему миску с нарезанной картошкой и сказала: «Готово». Он кивнул, высыпал картошку в похлёбку, и они сели ужинать. Месяц назад она бы испугалась. Месяц назад она бы не поняла, что происходит. Теперь она просто приняла это как данность. Не смирилась, приняла. Разница есть. Смирение - это когда ты перестаёшь бороться. Принятие - это когда ты перестаёшь удивляться. Мари сжимает пальцы в кулак, разжимает. Смотрит на ладони, гладкие, как у младенца. Ни одной метки. Ни одного напоминания о том, что её тело не такое, как у всех. «Всё ещё работает», — думает она. Это не страх. Не восхищение. Просто констатация факта. Как «за стеной капает вода» или «отец спит плохо». Просто ещё одна вещь, которую она знает о себе. Она отбрасывает одеяло и встаёт. Пол под ногами холодный, ступни немеют сразу, пальцы поджимаются сами собой, и она переступает с ноги на ногу, чтобы хоть немного согреться. Она не ищет тапки, их нет, они давно прохудились, и отец сказал, что проще ходить босиком, чем чинить эту рухлядь. За три года она привыкла. Холод из пола поднимается по ногам, забирается под ночную рубашку, но она уже не вздрагивает. Из-за стены доносится привычный шум. Грегор уже встал. Мари слышит, как он гремит посудой, жестяная кружка стукается о миску, ложка падает на стол с металлическим звоном. Слышит, как он ругается на скрипучий шкаф, дверца перекосилась и никак не хочет закрываться, и каждое утро он пинает её ногой, а она всё равно открывается снова. Отец всегда встаёт раньше. Даже когда не спит ночами. Даже когда под глазами залегают тёмные круги, а руки дрожат от усталости. Он готовит завтрак. Ждёт, пока она проснётся. Никогда не будит, ждёт. Мари накидывает плащ. Он старый, отцовский, перешитый на неё год назад, когда прежний плащ стал совсем мал, рукава заканчивались у локтей, а спина не сходилась на плечах. Этот плащ тоже велик. Рукава слишком длинные, она подворачивает их дважды, потом ещё раз, проверяет, не сползают ли. Плащ пахнет дымом и сыростью, как всё в Подземном городе. Этот запах въелся в ткань так глубоко, что его не выстирать. Она уже не замечает его. Он стал её запахом. Она выходит в общую комнату. Кухня - она же столовая, она же мастерская, встречает её теплом от печки и запахом каши. Каша жидкая, из самой дешёвой крупы, но горячая, над миской поднимается пар, и Мари видит, как он колышется в тусклом свете лампы, принимая причудливые формы. На плите греется вода для чая, настоящего, не травяного, последние запасы, которые Грегор бережёт для самых тёмных дней. Он заваривает его только тогда, когда ночь была особенно плохой. Мари знает: если сегодня на плите чай, значит, отец почти не спал. Обычное утро. Такое же, как вчера. Такое же, как будет завтра. Такое же, как было позавчера и неделю назад. В Подземном городе дни сливаются в один бесконечный, серый поток, и только редкие события, поход на рынок, возвращение отца с работы, порезанный палец, отмечают течение времени. Мари иногда думает, что если бы не эти маленькие происшествия, она бы вообще перестала различать дни. Они были бы как капли воды - одинаковые, неотличимые друг от друга. Грегор не поднимает головы, когда она входит. Он размешивает кашу в своей миске, медленно, сосредоточенно, хотя там и без того всё давно перемешано. Ложка ходит по кругу, скребёт по жестяному дну с тихим, монотонным звуком. Он просто делает вид, что занят. Чтобы не смотреть на неё слишком пристально. Чтобы не выдать беспокойства. Мари знает этот взгляд. Она видела его каждое утро последний месяц, с того дня, как правда вышла наружу. Отец смотрит на неё иначе, чем раньше. Не как на ребёнка, которого нужно защищать. Как на союзника, которого можно потерять. Как на тайну, которую он больше не хранит один. Мари садится напротив. Стул скрипит под её весом, она уже знает, на какую сторону наклоняться, чтобы не скрипело слишком громко. Сегодня у неё получается. Тишина. — Ты плохо спала? — спрашивает Грегор, всё ещё глядя в миску. Его голос звучит буднично, но она слышит в нём напряжение, тонкую, едва заметную нить, которая натягивается каждое утро. — Нормально. — Мари берёт ложку, но не ест сразу. Ждёт. Она знает, он скажет что-то ещё. Он всегда говорит что-то ещё. — Ты ворочалась. — Он наконец поднимает голову и смотрит на неё. Под глазами у него тени, синие, глубокие, как синяки. Кожа серая, на висках, новые седые волоски, которых не было месяц назад. Он тоже спал плохо. Он всегда спит плохо. — Я слышал. — Не заметила. — Она встречает его взгляд и не отводит свой. Её глаза, карие, как у него, смотрят спокойно, без вызова. Они смотрят друг на друга несколько секунд. В его глазах усталость и что-то ещё. Что-то, чему Мари не знает точного названия, но что видит каждый день. Любовь? Да. Страх? Тоже. Чувство вины? Оно всегда там, глубоко, под всем остальным. Всё вместе, смешанное в один тяжёлый, невыносимый груз, который он носит на плечах уже много лет и который стал только тяжелее за последний месяц. — Ешь, — говорит он наконец, отводя взгляд. Он снова опускает глаза в миску, но ложку не поднимает. — Остынет. Мне скоро на смену. Мари опускает ложку в кашу. Они едят молча. В Подземном городе вообще не принято болтать за едой. Это не правило - это привычка, въевшаяся в кровь, как сырость в стены. Люди здесь боятся. Не голода, не болезней, не бандитов. Они боятся друг друга. Каждый лишний звук привлекает внимание. Каждое лишнее слово может быть продано соседу, который донесёт страже, или бандиту, который решит, что у тебя есть что отнять. Мари усвоила это давно: говори тихо, говори мало, не говори ничего важного. Но Мари знает, отец молчит не поэтому. Он молчит, потому что между ними слишком много тайн, которые уже раскрыты, но всё ещё лежат на столе между мисками с кашей. Слишком много невысказанного. Слишком много того, что нельзя произносить вслух даже в собственной комнате, даже шёпотом, даже когда кажется, что никто не слышит. Потому что стены здесь тонкие. И правда, сказанная вслух, становится опаснее правды, которую просто знаешь. Мари вспоминает, как они жили на поверхности. Это было три года назад. Три года, огромный срок для десятилетней девочки. Треть жизни. Там они разговаривали. За завтраком, за обедом, перед сном. Мари рассказывала о своих рисунках, о том, как нарисовала кошку соседей, которая забралась на крышу, и никто не мог её снять, а папа потом всё-таки снял, и кошка была сердитая и царапалась. О том, что видела во дворе, мальчик упал с велосипеда, разбил коленку, плакал, а она стояла и не понимала, почему он плачет из-за такой ерунды. О том, что приснилось, будто она летает над стенами, а внизу зелёная трава, которой она никогда не видела. Грегор слушал, улыбался, гладил её по голове. Иногда он рассказывал что-то в ответ, про свою работу, про книги, которые читал, про то, как они с мамой познакомились. Мари не помнила маму, но любила эти рассказы. Они были как сказки, тёплые, далёкие, чужие. Здесь молчат. Здесь улыбок нет. Здесь разговоры короткие, как удары сердца: «Хлеб купила?» — «Да». — «Ешь». — «Я не голодна». — «Ешь». И всё. Этого достаточно, чтобы выжить. Но недостаточно, чтобы жить. Мари отодвигает пустую миску. Оставляет немного на дне не потому, что наелась, а потому, что привыкла экономить. Если съесть всё до конца, завтра захочется есть сильнее. А если оставить чуть-чуть, желудок обманывается, думает, что получил добавку. Отец заметил эту хитрость ещё в первый год, но ничего не сказал. Только стал оставлять в своей миске чуть больше. Отец замечает и сейчас. Смотрит на её миску, на остатки каши на дне, но ничего не говорит. Только сжимает губы чуть крепче, тонкая, едва заметная линия, которую она выучила наизусть за эти годы. — Я вчера видела крысу на кухне, — говорит Мари. Не потому, что это важно. Просто чтобы нарушить тишину. Чтобы услышать его голос. Чтобы напомнить себе и ему, что они ещё живые, что они ещё могут говорить о чём-то, кроме еды и работы. Грегор поднимает голову. В его глазах тень улыбки. Не улыбка даже, так, намёк на неё. Уголок губ дёргается вверх, но тут же возвращается на место, как будто он одёргивает сам себя. — Большую? — спрашивает он, откладывая ложку. — Среднюю. — Мари чуть наклоняет голову, вспоминая. — Но упитанную. — Серую? — Бурую. С лысым хвостом. И ухом рваным. Он кивает, отодвигает свою миску, пустую, выскобленную до дна, и берёт кружку с чаем. — Убью, — говорит он. Не грозно. Спокойно. Как о деле решённом. И делает глоток, медленный, осторожный, потому что чай ещё горячий. Мари не знает, убьёт ли он эту крысу. Крысы в Подземном городе быстрее и хитрее людей, они проскальзывают в щели, которые не видно глазу, они чуют опасность за несколько метров, они знают все ходы и выходы лучше любого жителя. Но он хотя бы попытается. Потому что пытается во всём. В том, чтобы защитить её. В том, чтобы скрыть её тайну. В том, чтобы делать вид, что они просто обычная семья, у которой есть завтрак, обед и ужин, а не только жидкая каша по утрам и пустая миска на ночь. — Доешь, — говорит он, кивая на её миску. — Ты оставила. — Я наелась. — Она смотрит ему в глаза и знает, что он не верит. Он не верит. Она видит это по тому, как он поджимает губы, как его пальцы начинают барабанить по столу короткий, нервный ритм, который она знает наизусть. Она видит это по тому, как его взгляд задерживается на её запястьях, слишком тонких, почти прозрачных. Но он не настаивает. Просто кивает и забирает её миску. — Я доем, — говорит он. — Вечером. Перед сменой. Это ложь. Он отдаст эту кашу ей, добавит в её порцию за ужином, когда она не заметит. Он всегда так делает. Мари знает это, но молчит. Это их негласный договор: он делает вид, что ест, она делает вид, что верит. После завтрака Мари помогает отцу мыть посуду. Вода ледяная, они греют только для чая и каши, на посуду угля не хватает. Грегор зачерпывает воду из ведра, наливает в миску, ставит на стол. Пальцы у него красные, почти фиолетовые на сгибах от холода, от вечной сырости, от того, что он проводит в шахте по двенадцать часов, а потом ещё моет посуду в ледяной воде. Мари трёт миски золой и тряпкой молча, скоро. Она уже научилась делать это быстро: чем быстрее закончишь, тем быстрее уберёшь руки из воды, тем быстрее согреешься у печки. Грегор стоит рядом, вытирает вымытые миски сухой тряпкой. Движения у него медленные не потому, что он старый, а потому, что не выспался. Он всегда медленный по утрам. Мари замечает, как его руки чуть дрожат, когда он проводит тряпкой по жестяному боку миски. Дрожь мелкая, едва заметная, не проходит даже после того, как он ставит миску на полку. — Дай сюда, — говорит он, забирая у неё очередную миску. Его пальцы на секунду накрывают её ладонь. Их кожа соприкасается. Его пальцы холодные, шершавые, в мозолях от кирки и лопаты. Её тоже холодные, но гладкие, без единой заусеницы, без трещин, без следов от ледяной воды. Грегор отводит взгляд. Он всегда отводит взгляд, когда видит её руки. Мари знает, о чём он думает в этот момент. У нормального ребёнка после мытья посуды в ледяной воде должны быть красные, потрескавшиеся пальцы. Кожа должна сохнуть, шелушиться, покрываться мелкими ранками. У неё ничего. Гладкая кожа. Никаких следов. Она убирает руки за спину. — Я закончила, — говорит она, отступая от ведра. — Иди греться. — Он кивает в сторону печки, не поднимая глаз. Мари садится на табурет у печки, протягивает руки к огню. Тепло медленно разливается по пальцам, поднимается к запястьям, идёт выше к локтям, к плечам. Она смотрит на свою кожу, гладкую, нетронутую. Никаких следов от холода. Никаких следов от ледяной воды. Никаких следов вообще. Грегор садится за стол, к своим часам. Но сегодня он не будет их чинить, у него нет времени. Через полчаса ему нужно выходить. Мари знает его расписание наизусть: три смены в неделю в восточной шахте, две на погрузке в западном секторе. Иногда он берёт дополнительные часы, когда хозяин дома напоминает о долге за комнату. Он платит работой. Так они договорились с самого начала, ещё тогда, три года назад, когда старуха на пороге оглядела их с ног до головы и ничего не спросила. «Денег нет, — сказал он тогда, прижимая Мари к груди. — Но я заплачу. Работой». И платит до сих пор. Каждую неделю. Каждый месяц. Каждый год. Шахта, погрузка, ремонт инструментов, он брался за всё, что предлагали. Никогда не отказывался. Никогда не жаловался. Мари смотрит, как он собирается: натягивает старые сапоги с заплатками на подошвах, те самые, для которых она когда-то нашла кожу на пустыре. Накидывает куртку с протёртыми локтями, серую, застиранную, с чужого плеча. Берёт флягу с водой, старую, жестяную, с вмятиной на боку. Движения у него медленные, тяжёлые, он ещё не отошёл от вчерашней смены, а уже пора на следующую. — Ты сегодня в шахту? — спрашивает Мари, хотя знает ответ. Она просто хочет, чтобы он сказал что-то перед уходом. Что угодно. — Да. — Он застёгивает куртку, не глядя на неё. Пальцы путаются в пуговицах, слишком усталые, слишком замёрзшие. — Восточная. Буду к вечеру. — Я приготовлю ужин. — Не надо. — Он наконец поднимает глаза, и в них усталость пополам с нежностью. — Отдыхай. — Я не устала. — Она говорит это спокойно, но внутри что-то сжимается. Она устала. Просто не показывает. Он смотрит на неё долго тем самым взглядом, в котором смешиваются любовь и страх, потом кивает. — Хорошо. Только не выходи вечером. Мало ли что. Мари не спорит. Она знает: он боится за неё. Особенно после того, что случилось месяц назад. Особенно после того, как она вернулась домой в крови и потребовала правды. Он думает, что однажды она снова не вернётся. Что её схватят. Что он не успеет. Что все его жертвы, работа в шахте, бегство в подземелье, ложь, бинты, всё будет напрасно. — Я буду дома, — говорит она. И это не ложь. Она правда будет дома. Грегор кивает и выходит за дверь. Его шаги затихают в коридоре сначала громкие, потом тише, потом совсем пропадают за скрипом входной двери. Мари остаётся одна. В комнате сразу становится тише. Без него здесь как-то пусто, хотя он почти ничего не говорил, почти не двигался, почти не дышал громко. Но его присутствие заполняло пространство. Теперь, только капель за стеной, только шорох крыс, только её собственное дыхание. Мари сидит у печки, смотрит на огонь. Думает о том, как он работает день за днём, год за годом. Как возвращается уставший, серый от пыли, с красными глазами. Как никогда не жалуется. Как отдаёт ей бóльшую часть еды, говоря, что не голоден. Как платит работой за эту комнату, за стены, которые не греют, за окно-щель, которое не пропускает свет, за тишину, в которой они живут уже три года. Она думает о том, что он мог бы остаться на поверхности. Мог бы не бежать в подземелье. Мог бы не брать на себя этот груз. Но он взял. Потому что он её отец. Потому что он любит её не словами, а действиями. Работой. Ложью. Бинтами. Всем, что у него есть. Мари встаёт. Берёт корзинку. Пора на рынок. Дорога привычная. Те же переулки, те же лужи, те же тени на стенах. Мари идёт быстро, не глядя по сторонам, она выучила этот маршрут наизусть. Три года она ходит по нему почти каждый день, и каждый раз одно и то же: вонючие бочки у стены, треснувшая плита под ногами, облупившаяся стена, где раньше сидели бездомные, а теперь никого нет. Сегодня на рынке тише обычного. Меньше торговцев, меньше покупателей. Наверное, стража снова устроила облаву на верхних ярусах, и люди боятся выходить. Или просто день такой серый, тусклый, не располагающий к суете. Даже куры в клетках кудахчут как-то приглушённо, без обычного азарта. Мари подходит к знакомому прилавку. Старуха сидит на своём обычном месте - перевёрнутом ящике, укутанная в несколько платков: серый на голове, тёмный на плечах, ещё один, самый старый, на коленях. Её руки, покрытые старческими пятнами, лежат на прилавке неподвижно. Увидев Мари, она молча достаёт из-под прилавка булку, чёрствую, приплюснутую, с подгоревшим бочком. Заворачивает в тряпицу, старую, но чистую. — Здравствуй, — говорит она. Голос сухой, шуршащий, как осенние листья под ногами. — Здравствуйте. — Мари кладёт монеты на прилавок. Медные, потёртые, две штуки, ровно столько, сколько нужно. Старуха берёт их, пересчитывает медленно, не потому что не доверяет, а потому что пальцы уже плохо слушаются. Прячет в карман своего бесформенного пальто. Ничего не спрашивает. Не задаёт лишних вопросов. Просто кивает коротко, привычно. — Держи. — Она протягивает хлеб. — Не ешь сразу, дай отлежаться. Чёрствый лучше хранится. Плесень не берёт. — Спасибо. — Мари берёт хлеб, кладёт в корзинку. Она уже поворачивается, чтобы уйти, когда старуха вдруг подаётся вперёд и добавляет тихо, почти шёпотом: — Береги себя, девочка. Мари замирает на секунду. В этих словах нет угрозы. Нет намёка. Просто старушечья забота, может быть, у неё самой когда-то были дети. Может быть, они выросли и ушли. Может быть, умерли. Мари не спрашивает. — Хорошо, — отвечает она, не оборачиваясь. И уходит. Сегодня без лишних слов. Без холодка между лопаток. Обычный день. Она возвращается домой тем же путём. Переулки пустынны, только тени прыгают по стенам. Мари думает об отце, о том, как он сейчас в шахте, в темноте и пыли, как сжимает кирку замёрзшими пальцами. Думает о том, что приготовит ему ужин, похлёбку из картошки и лука, самую простую, но горячую. Думает о том, что скажет ему, когда он вернётся. Может быть, ничего. Просто поставит миску на стол и сядет напротив. Дома она кладёт хлеб на стол. Садится на табурет у печки. До вечера ещё долго. Она достаёт с полки книгу, одну из тех, что отец принёс ещё с поверхности. Медицинский справочник, старый, с пожелтевшими страницами и выцветшими чернилами. Она не понимает и половины слов, латынь, анатомические термины, названия болезней, которых она никогда не видела. Но ей нравится листать. Нравится запах бумаги. Нравится думать, что эти книги часть прошлой жизни, той, где были окна и солнце. Она открывает страницу наугад. Анатомический рисунок, человеческая рука, мышцы, сухожилия, кости. Всё подписано мелким почерком. Мари водит пальцем по линиям, лучевая кость, локтевая кость, запястье. Она думает о том, как её собственная рука сломалась месяц назад и зажила за минуту. Интересно, что бы сказал человек, который рисовал эту картинку, если бы увидел такое? Она закрывает книгу. Смотрит на огонь. За стеной капает вода. Вечером Грегор возвращается с работы. Мари слышит его шаги ещё издалека тяжёлые, медленные, с паузами на каждой ступеньке. Когда дверь открывается, она видит его лицо, серое, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Каменная пыль въелась в морщины на лбу, в складки у губ, в каждую трещинку на коже. Он выглядит так, будто постарел за день на год. Он стягивает сапоги медленно, с трудом, потому что спина не гнётся. Садится за стол, опускает голову на руки. Так он сидит несколько минут, молча, не двигаясь, только плечи поднимаются и опускаются в такт дыханию. — Устал? — спрашивает Мари. Она стоит у печки, размешивая похлёбку. — Немного. — Он не поднимает головы. — Сегодня был долгий день. Мари молча ставит перед ним миску с похлёбкой. От миски поднимается пар, густой, пахнущий картошкой и луком. Грегор поднимает голову, смотрит на еду, потом на неё. — Ты готовила, — говорит он. Не вопрос. Констатация. — Да. — Я же сказал отдыхай. — Я не устала. Он смотрит на неё долгим взглядом, тем самым, в котором любовь и страх, и берёт ложку. Ест медленно, без аппетита просто потому, что надо. Мари сидит напротив, смотрит, как ложка ходит по кругу, как каменная пыль на его пальцах смешивается с паром от похлёбки. — Ты поела? — спрашивает он, не поднимая глаз. — Да. — Точно? — Точно. Он кивает. Не верит, но не спорит. У него нет сил спорить. Ложка снова скребёт по дну миски, размеренно, монотонно. После ужина Грегор садится к часам. Это его ритуал, даже в самые тяжёлые дни он уделяет им хотя бы несколько минут. Он достаёт пинцет, раскладывает шестерёнки на столе, крошечные, блестящие в свете лампы. Его пальцы, дрожащие после целого дня в шахте, осторожно подцепляют одну из них. Мари смотрит, как он работает, и думает о том, что эти часы никогда не пойдут. Но он всё равно их чинит. Потому что это единственное, что у него осталось от прошлой жизни. Потому что это надежда. Глупая, бессмысленная, но надежда. Мари садится на пол, открывает старую книгу. Листает страницы, смотрит на картинки. Анатомические рисунки, схемы, графики. Она думает о том, что её тело вот такое же, как на этих рисунках, но только снаружи. Внутри другое. Внутри регенерация, которая стирает всё. — Папа, — говорит она, не отрываясь от книги. — Мм? — его пальцы замирают над шестерёнкой. — Ты не жалеешь? — О чём? — он поднимает голову и смотрит на неё поверх очков. — О том, что вколол мне сыворотку. Грегор замирает. Шестерёнка в его пальцах останавливается, застывает в воздухе, пойманная пинцетом. Он медленно кладёт её на стол, откладывает пинцет. Смотрит на Мари. Долго. Так долго, что она уже жалеет, что спросила. Хочет отвести взгляд, но не отводит. Ждёт. — Нет. — Его голос звучит тихо, но твёрдо. Он не колеблется ни секунды. — Ни разу. — Даже сейчас? — её голос тише, чем она хотела бы. — Мы живём в этой дыре. Ты работаешь в шахте до изнеможения. У тебя дрожат руки. Ты не спишь ночами. Я… — Мари. — Он перебивает её, и голос его звучит почти строго. — Ты жива. Всё остальное мелочи. Она замолкает. Смотрит на его руки, на мозоли, на дрожь в пальцах, на каменную пыль, которая всё ещё осталась под ногтями, сколько бы он ни мыл их. Смотрит на его лицо, на морщины, которых не было три года назад. На седину на висках. На красные, усталые глаза. Она не знает, верит ли ему. Или он просто сильный. Или просто устал жалеть. — А ты? — спрашивает Грегор. Он кладёт руки на стол ладонями вниз и смотрит на неё в упор. — Ты жалеешь? За этот месяц? За три года? За то, что узнала правду? Мари думает. Она вспоминает боль. Укол. Темноту. Как тело горело изнутри, не жар, нет, жар был другой. Это было как огонь в венах, как будто её подожгли изнутри и не могли потушить. — Нет. — Она качает головой, и это правда. — Не жалею. Она говорит правду. Но не всю. Где-то глубоко внутри всё ещё живёт холодный ком, который не тает, ком, состоящий из страха, что её раскроют, и вины, что отец страдает из-за неё. Но отцу об этом знать не обязательно. Он и так носит на плечах слишком много. Грегор кивает. Берёт пинцет. Возвращается к часам. Мари возвращается к книге. Тишина снова наполняет комнату, но теперь она не тяжёлая. Почти мирная. Как будто они оба выдохнули. Поздно ночью Мари лежит на кровати, смотрит в потолок. Отец спит, она слышит его ровное дыхание. Сегодня он не ворочается. Устал. За три года он постарел лет на десять - волосы поседели на висках, глаза ввалились, плечи ссутулились. За последний месяц особенно. Он похож на старика, хотя ему ещё нет сорока. Мари думает о нём. О его руках. О его глазах. О том, как он сказал: «Ты жива. Всё остальное - мелочи». Она думает о том, что он правда так считает. Не просто говорит, верит. Для него её жизнь единственное, что имеет значение. Всё остальное, работа в шахте, холод, голод, вечная усталость - это просто цена. И он платит её без колебаний. Мари смотрит на свои руки. На гладкую кожу без шрамов, без следов. Три года в Подземном городе и ни одной метки. Месяц с правдой и ничего не изменилось. Она думает о своей силе. Не о том, как её скрывать, этому она уже научилась. А о том, зачем она вообще нужна. Спасать других? От кого? От титанов, которых она никогда не видела? От бандитов, которые однажды напали на неё за хлебом? От тех, кто знает её тайну и может продать? Она не знает. Она знает только одно: она не сломается. Не сейчас. Не здесь. Не после трёх лет внизу. Не после месяца правды. Она закрывает глаза. Кап. Кап. Кап. За стеной капает вода, размеренно, бесконечно. Завтра будет новый день. Она снова купит хлеб. Снова пройдёт мимо облупившейся стены. Снова вернётся домой к отцу. Снова будет сидеть на полу и листать книги, которых не понимает. Отец снова уйдёт в шахту и вернётся уставший, серый от пыли. Они снова будут молчать за ужином. И это нормально. Это их жизнь. Она не знает, чего хочет. Но она знает, что будет жить. Три года она уже живёт здесь. Проживёт и четвёртый. И пятый. И столько, сколько понадобится. За стеной капает вода. Кап. Кап. Кап. Мари закрывает глаза и засыпает под этот звук, ровный, привычный, почти родной.